Лилиан Джексон Браун
Кот, который жил роскошно

Кот, который... – 11

OCR&Spellchecker nvi@nm.ru http://lib.aldebaran.ru
«Кот, который жил роскошно : романы / Лилиан Джексон Браун; пер. с англ.»: ТИД Амфора; СПб; 2006
ISBN 5‑367‑00116‑5

Аннотация 

Приключения бывшего репортёра и его компаньонов продолжаются.
Сначала Квиллера пытаются взорвать, а потом в его собственном саду обнаруживается труп…
Пора приниматься за расследование!

Лилиан Джексон Браун
Кот, который жил роскошно

Посвящается Эрлу Беттингеру, мужу, который…

ОДИН

Новость, долетевшая до Пикакса и то раннее холодное ноябрьское утро, ввергла маленький северный городок в скорбное уныние. Первым человеком, узнавшим об автокатастрофе, стал начальник полиции Эндрю Броуди, которому, с тем чтобы он помог найти родственников погибшего, позвонили его коллеги из Центра, где и случилось несчастье.
Авария произошла на оживлённой скоростной магистрали. По словам очевидцев, из автомобиля, пошедшего на обгон, вдруг раздались выстрелы, после чего машина погибшего потеряла управление, врезалась в бетонную опору моста и взорвалась. Пламя уничтожило тело водителя, но по номерам установили, кому именно она принадлежала: Джеймсу Квиллеру, пятидесяти двух лет, проживавшему в Пикаксе.
Броуди грохнул кулачищем по столу.
– Предупреждал, предупреждал же его! – крикнул он с болью в голосе.
Родственников у погибшего не осталось, что подтвердил по телефону и его адвокат. Семья погибшего состояла всего лишь из двух сиамских котов, но если принять во внимание любовь, каковую мистер К. снискал себе у местных жителей, то его семьей можно было считать всё население Мускаунти. Филантроп и популярный журналист, весьма привлекательный мужчина и богатый холостяк – такое сочетание в одном человеке магически воздействовало на умы здешнего общества.
Броуди немедленно созвонился с Арчи Райкером, старым другом Квиллера и теперешним издателем газеты округа.
– Чёрт побери! Предупреждал же я его насчёт тех мест! – проорал полицейский в трубку. – Он прожил у нас три года и напрочь забыл, что жить в Центре – всё равно что в русскую рулетку играть!
Ошеломлённый известием Райкер тщетно пытался подобрать подобающие случаю слова:
– Квилл всё прекрасно знал. До переезда сюда он жил в больших городах. А выросли мы с ним в Чикаго.
– С тех пор многое изменилось, – отрезал Броуди, – Господи! Вы понимаете, что это значит!
Дело было в том, что Квиллер унаследовал огромное состояние Клингеншоенов на одном условии: прожить в Мускаунти пять лет. В противном случае миллионы – или даже миллиарды – уплывали к другим наследникам, в другой округ, в другой штат.
Дослушав тираду Броуди до конца, Райкер позвонил Полли Дункан, приятельнице Квиллера, и сообщил ей об автокатастрофе. Полли была потрясена. А Райкер, утешая её, подумал, отчего бы ему не слетать в Центр. Но прежде следовало позвонить в газету и на радио. Он так и сделал. И тотчас в домах и офисах тревожно зазвонили телефоны – Мускаунти оплакивал своего кумира. Одни вспоминали полюбившуюся им колонку Квиллера на второй странице «Всякой всячины». Другие – то, как мистер К. ездил на велосипеде по просёлочным дорогам или длинными шагами мерил Гудвинтер‑бульвар и Мейн‑стрит. Всегда спокойный, любезный, вежливый… К тому же всем как‑то сразу стало ясно, что сообщество быстро лишится всевозможных стипендий, субсидий и беспроцентных ссуд. Зачем, спрашивали мускаунтцы друг у друга, зачем ему надо было так рисковать и ехать в Центр? Среди всеобщего смятения только один человек вспомнил о кошках.
– Что же теперь станет с Коко и Юм‑Юм! – вскрикнула Лори Бамба, секретарь Квиллера.
В Мускаунти кошек было предостаточно – и амбарных охотников, и обыкновенных диких котов, и ухоженных любимцев, – но не было среди них столь избалованных, как двое сиамцев Квиллера, и настолько необычных, как один из них, по имени Као Ко Кун, или попросту Коко. Аристократические уши, длинные усы, неподражаемый нос и непостижимый взгляд давали Коко возможность видеть невидимое, слышать неслышимое и чувствовать неосязаемое. Его подружка, очаровательная Юм‑Юм, покорила сердце Квиллера тем, что мурлыча вытягивала изящную лапку и осторожно касалась его усов. Коко и Юм‑Юм были очень красивой парочкой – бежево‑коричневые, с очаровательными голубыми глазами. Что‑то с ними теперь станется? Кто о них позаботится?.. Да живы ли они? Не сгорели ли вместе с хозяином в машине?

Недели за две до того как полиция Центра позвонила Броуди и сообщила ему об автокатастрофе, Квиллер и оба его компаньона коротали вечерок у себя дома: мужчина расположился во втором по удобству кресле, коты же, по своему обыкновению, заняли лучшее. Каждый занимался своим делом, когда пронзительный телефонный звонок нарушил домашний покой. Квиллер нехотя поднялся и подошёл к аппарату, находящемуся в соседней комнате. Звонили из Центра.
– Здравствуйте, мистер Квиллер, – произнёс незнакомый голос – Ни за что не догадаетесь, кто у телефона!.. Амберина из магазинчика "Три сестрички", что в Хламтауне. Помните?
– Ну конечно, – проговорил Квиллер, включая память на полную скорость.
Три женщины владели антикварной лавкой – это он вспомнил, но какая именно из сестер Амберина?
Молодая ветреная блондинка, охочая до мужчин рыжая или жгучая брюнетка?
– Как дела в Центре? – спросил он. – Я у вас так давно не был – почти три года.
– Вы бы ни за что не узнали Хламтаун, – ответила она. – Образовалась, как это теперь говорится, прослойка из пришлых людей. Чужаки покупают старые дома, ремонтируют их, и в квартале появилось несколько первоклассных ресторанов и антикварных лавок.
– А что с вашей?
– Давно продали. Иврена окончила курсы арт‑дилеров и получила работу в Чикаго. Клатра вышла замуж за "денежный мешок" – вы разве не знали? – и переехала в Техас. А я работаю на аукционах. По слухам, мистер Квиллер, ваша жизнь тоже сильно изменилась. Говорят, вы получили наследство и всякое такое?..
– К моему собственному удивлению – да. Кстати, вы слышали про Айрис Кобб?
– Мы просто в ужас пришли! Она всегда была такой живой, веселой…
– Мэри Дакворт всё ещё содержит "Голубого дракона"?
– Разумеется! Это же лучшая антикварная лавка на всей улице – самая дорогая, надо заметить. Роберт Маус открыл шикарный ресторан, а управляющей взял Шарлот Руп. По‑моему, вы их обоих знаете.
«Интересно, – думал Квиллер, – зачем эта женщина звонит мне?» Крошечная пауза заставила Амберину перейти к делу.
– Мэри, уезжая по делам, попросила меня вам позвонить. У неё к вам есть предложение.
– Выкладывайте!
– Вы помните огромное белое многоквартирное здание, которое называется "Касабланка"? Малость обшарпанное, но всё равно классное.
– Да, припоминаю.
– Такое высокое, между Хламтауном и отреставрированным районом, где сейчас вовсю строят новые высотные башни под офисы и квартиры?
– Ага, теперь я понял, о чём речь.
Так вот, кое‑кто собирается его снести, а это преступление! Здание по‑настоящему уникально, и как построено! К тому же оно является исторической достопримечательностью. В Хламтауне уже сформировалась общественная команда под названием "НОСОК", то есть Не Отдадим, Спасем Общественное достояние, "Касабланку", – не очень красиво, зато верно.
– А финансы у НОСКа имеются? – язвительно спросил Квиллер.
– Практически нет. Поэтому я вам и звоню.
– Что же вы предлагаете?
Амберина сделала глубокий вдох.
– «Касабланка» – лучшее место в городе. НОСОК хочет, чтобы вы купили здание и отреставрировали его… Фу‑у! Вот и сказала! Это было непросто.
Теперь настала очередь Квиллера сделать глубокий вдох.
– Э, э, Амберина, секундочку. Позвольте вам кое‑что пояснить. Я не финансист, я не занимаюсь бизнесом. Это не моя область. Потому‑то я и создал Фонд К., куда отдал все деньги. – На самом деле Квиллер только сделал предложение фонду, но распространяться на этот счёт он не собирался.
– Мистер Квиллер, мы не забыли того, что вы сделали для Хламтауна. Ваши статьи о нём в "Дневном прибое" пробудили наше сознание и вернули квартал к жизни.
Он пригладил усы, вспомнив примечательную зиму, которую провел в этом трущобном районе.
– Должен признать, что Хламтаун научил меня ценить и сохранять старину, вот почему теоретически я приветствую ваше начинание, хотя и не очень понимаю, насколько оно осуществимо.
– Но вы просто обязаны увидеть «Касабланку»! – с жаром выпалила она. – Специалисты утверждают, что такого здания нигде больше нет. – Квиллер начал постепенно припоминать её. Из трех сестер Амберина была наименее странной. – Оно великолепно, – продолжала она. – Конечно, в конструкцию внесли кое‑какие изменения, но архитекторы уверяют: всё можно восстановить в прежнем виде. «Касабланка» возродится и вновь станет модным многоквартирным домом – для Хламтауна лучшей рекламы и не придумать. А пока кто только не населяет её! Европейцы, негры, азиаты; людей каких только профессий здесь не встретишь: от художников до водителей грузовиков; есть несколько поразительных девиц по вызову. В «Касабланке» живут студенты и богатые вдовушки, семейные пары и одинокие! люди. Даже свои сумасшедшие имеются, впрочем, совершенно безобидные.
– Звучит заманчиво.
– Я сама живу в «Касабланке», – тихо добавила Амберина и истерично хохотнула.
Квиллер всё лучше и лучше представлял себе собеседницу: милое лицо, темные волосы, голубые глаза (вполне возможно, носит контактные линзы) – и рядом муж. Правда, сейчас она говорила как одинокая.
– Что ж, я с удовольствием взглянул бы на это здание, – сказал он.
– Мэри просила передать, что пентхаус  сдаётся в аренду и он прекрасно меблирован. На тот случай, если вы изъявите желание и приедете погостить.
– Право, не знаю…
– Мистер Квиллер, решать нужно быстро, потому как на владелицу здания давят те, кто занимается перепланировкой района. НОСОК очень беспокоится.
– А кто владелица?
– Мы зовем её Графиней. Ей семьдесят пять лет. Всю свою жизнь она прожила в этом здании, причём в одной и той же квартире. Я уверена, мистер Квиллер, что вы сможете уговорить Графиню продать здание Фонду Клингеншоенов. Вы такой обаятельный мужчина…
– Далеко не всегда, – скромно запротестовал он, при этом удовлетворенно пригладил усы. Гм, ему ли не знать, как неотразимо действуют его чары на женщин, в особенности на пожилых. – Хорошо, допустим, я соберусь к вам, – проговорил он медленно и задумчиво, – мне придётся брать с собой кошек. Домашние животные разрешены?
– Только кошки. Откровенно говоря, кошки тут повсюду. – Амберина хихикнула. – Некоторые называют это здание «Кошкин дом».
– Так вы говорите, что пентхаус сейчас свободен? – спросил он со всё более возрастающим интересом.
– Вам там понравится! Квартира просто шикарная. Большая прихожая, затем несколько ступенек вниз – и вы попадаете в освещаемую через потолок гостиную с внутренним садом… а какой вид… а терраса…
– Давайте я перезвоню вам завтра. Мне нужно обсудить ваше дело с компаньонами, – сказал Квиллер игриво, намекая на сиамцев.
– Только не теряйте время, – предупредила Амберина. – Мэри говорит, если со старухой что‑нибудь случится, то здание, для того чтобы расплатиться с наследниками, продадут застройщикам.
Повесив трубку, он стал быстро соображать. Первое: в течение трёх последних лет он не имел права выезжать за пределы округа, если не считать полета в Центр для обеда в пресс‑клубе. Второе: зима на подходе, а зимы в Мускаунти не только холодные, но и бесконечные. Третье: рискованное предприятие с "Касабланкой" может стать достаточно убедительным поводом для бегства от ледяных мостовых и десятифутовых сугробов Пикакса. В любом случае, подумал Квиллер, нет ничего страшного в том, чтобы съездить в Центр и самому посмотреть на это здание.
Он решил посоветоваться с сиамцами, Живя в одиночку, он взял за правило беседовать с ними, читать им вслух, а также обсуждать все планы и проблемы. Кошкам, похоже, нравился тембр его голоса, они всегда внимательно его слушали, и не важно, понимали они значение слов или нет. Более существенным было то, что подобное общение помогало Квиллеру принимать важные решения.
– Слушайте, ребятки, – обратился он к сиамцам, – как вам понравится идея провести зиму не в Снежном поясе, а в Поясе преступности?.. А кстати, где вы?
Его приятели, оказывается, покинули свое уютное кресло и куда‑то скрылись.
– Эй, куда вы, бестии, подевались? – настойчиво повторил он.
Кошки не издали ни звука, но Квиллер чувствовал их присутствие и догадывался, где именно они скрываются. Коко залез под каминный коврик, а Юм‑Юм пряталась под ковром, лежащим перед диваном. Их безмолвный комментарий означал одно: они питают отвращение к перемене мест, но отлично понимают, что у Квиллера на уме.
Со всё возрастающим воодушевлением Квиллер заходил по комнате. Несмотря на реакцию сиамцев, его всё сильнее увлекала идея провести зиму в большом городе. Ему не хватало пресс‑клуба, Не хватало собратьев по перу из «Дневного прибоя», газеты, в которой его признавали лучшим жанровым очеркистом. Не хватало спектаклей, хоккея и профессионального баскетбола, не хватало ресторанов. Плохо только вот что; придётся отказаться от компании Полли Дункан. А ему очень нравилась директриса пикакской библиотеки, которую он считал умной, интересной женщиной. Их роднили общие вкусы, одинаковый возраст и то, что брак ни для него, ни для неё не являлся самоцелью.
Квиллер позвонил Полли в её маленький загородный домик, но не успел даже рта раскрыть, как Полли огорошила его неожиданным заявлением!
– Ох, Квилл! Как хорошо, что ты позвонил. Кошмарные новости: меня выселяют.
– Как это понимать?
Долгие годы Полли снимала уютный коттедж в пригороде, и они провели в нём множество идиллических уикендов с единственными соседями – оленями.
– Я же тебе говорила, что ферму продали, – продолжала она чуть не плача. – И вот я узнаю, что новый владелец хочет отдать мой коттедж своему сыну. А впереди зима! Куда мне деться? Домовладельцы не разрешают держать кошек, но не выкину же я Бутси на улицу! Что делать, что? – взволнованно повторяла Полли. Растерянность женщины, запросто решавшей самые сложные проблемы в библиотечном деле, взволновала его. – Ты меня слышишь, а, Квилл?
– Слышу. Я думаю, – ответил он. – Знаешь, меня пригласили провести зиму в Центре. Даже сняли пентхаус. Стало быть, ты можешь отдать мебель на хранение и пожить у меня в Пикаксе, пока не подыщешь что‑нибудь подходящее. – И добавил игриво: – Против кота я не возражаю. – На другом конце провода воцарилось молчание. – Ты меня слышишь? А, Полли?
– Слышу. Я думаю, – проговорила она. – Знаешь, Квилл, звучит заманчиво, а библиотека так просто выиграет, но всё же…
– Всё же что?
– Не нравится мне, что ты будешь всю зиму в Центре.
– Но ведь ты провела целое лето в Англии, – напомнил он. – Мне это тоже не очень‑то понравилось, однако я выжил.
– Я совсем о другом. В больших городах так неспокойно! Мне бы не хотелось, чтобы с тобой что‑нибудь случилось.
– Позволь мне напомнить, что до переезда сюда я жил исключительно в больших городах.
– А что это за пентхаус, о котором ты заикнулся? – спросила она настороженно.
– Давай завтра поужинаем вместе, и я все тебе расскажу.
Затем он набрал номер своего старого друга Арчи Райкера, издателя местной газеты.
– Привет, Арчи! Ты не поверишь, но мне только что звонили из Центра, – сказал он. – Помнишь дом под названием "Касабланка" на самой окраине Хламтауна?
– Ещё бы. Мы с Рози жили в нём после свадьбы. Хозяева переделали большие квартиры в однокомнатные каморки. И всё‑таки мы провели там несколько прекрасных лет. А потом народились дети, и пришлось перебираться в пригород. Так что там с "Касабланкой"? Её хотят снести?
– Совершенно верно, – подтвердил Квиллер. – Застройщики собираются избавиться от неё.
– Чтобы снести этот шедевр зодчества, им потребуется атомная бомба – не меньше. Построено на века.
– А теперь, Арчи, держись за шляпу. Мне кажется, что Фонд К. сделает неплохое вложение и привлечёт к себе внимание, если купит и отреставрирует <Каса6ланку>.
– Что? Ты хочешь сказать, вернет ей первоначальный облик? Но это же потребует огромных вложений. Миллионы долларов!
– Да, именно об этом я и говорю: реанимирует здание и сделает его шикарным, фешенебельным отелем. Фонд заработает на этом деле быстрее, чем совет директоров успеет потратить, так что ни о каких потерях не может быть и речи. Это будет феноменальная финансовая операция, так сказать новое перо в шляпе Клинтоншоенов.
– Тогда стоит подумать, Хотя звучит бредово. А что тебе сказал совет директоров?
– Ничего. Я узнал о «Касабланке» всего полчаса назад. Естественно, потребуется скрупулезное исследование. Послушай, Арчи, если я поеду в город для выяснения всех обстоятельств, то смогу присылать тебе материал об ужасах тамошней жизни. Как ты на это смотришь? Читатели Мускаунти будут упиваться новостями!
– Ты твёрдо решил ехать? – с недоверием спросил Райкер. – Большой город – это ограбления, нападения, убийства…
– Кому ты рассказываешь? Автору книги о городских преступлениях. – Квиллер действительно написал такую книгу на пике своей карьеры. – Ты забыл, Арчи, но ограблений, нападений и убийств во время нашей с тобой работы в «Дневном прибое» было ничуть не меньше, чем теперь, но мы принимали их как неизбежное.
– Судя по тому, что я видел и слышал, жизнь сильно изменилась.
– Нет на свете труса более трусливого, чем городской житель, переехавший в провинцию, друг мой. Между прочим, мне предлагают в "Касабланке" пентхаус. Со всей обстановкой.
– Шикарно, но смотри не вляпайся в какую‑нибудь гадость, – ответил Райкер. – Лучше всё хорошенько обдумай… недельки две.
– Да не могу я ждать недельки две! Фонд К. должен узнать обо всём раньше, чем чугунная баба врежется в стену «Касабланки». К тому же каждый день может пойти снег – и, следовательно, я не смогу отсюда выбраться.
– А коты?
– Заберу с собой, разумеется.
– Им не понравится жить так высоко. Наша квартира была на девятом, так кошки ненавидели лифт.
– Ничего, привыкнут. Там есть терраса, а где терраса, там и голуби. Коко у нас дипломированный ловец.
– Тогда,.. Конечно, Квилл, если хочешь поиграть – действуй, только не забудь надеть пуленепробиваемый жилет, – попрощался Райкер.
Непонятная нервозность охватила Квиллера. Он попробовал было почитать вслух сиамцам, но буквы так и прыгали у него перед глазами. Ему не терпелось узнать о "Касабланке" как можно больше. Чувствуя, что всё равно не уснет, Квилл позвонил в Центр,
– Надеюсь, Амберина, я не слишком поздно, – проговорил он в трубку. – Понимаете, для того чтобы представить факты совету директоров, мне необходимо больше знать.
– Конечно, – сказала она отстраненно, словно смотрела какую‑то интереснейшую телепередачу.
– Во‑первых, знаете ли вы историю здания? Когда его возвели?
– В тысяча девятьсот первом. Первое высотное здание в городе. Первое, в котором установили лифт.
– Количество этажей?
– Тринадцать.
– Кто в нём жил с самого начала? Что за люди?
– Мэри говорила, что финансисты, государственные служащие, железнодорожные магнаты, судьи, наследники больших состояний… Имелись апартаменты для путешествующих членов королевских семей, оперных див и тому подобных. После биржевого краха тысяча девятьсот двадцать девятого года с крыши "Касабланки" бросилось вниз больше миллионеров, чем с крыш остальных зданий нашего штата, вместе взятых.
– Весьма впечатляет, – хмыкнул Квиллер. – А когда здание стало приходить в упадок?
– Во время Великой депрессии. Дорогие квартиры сдавать было некому, и их поделили, понизили потолки, – короче, сделали всё, чтобы уменьшить стоимость и получить хоть какой‑нибудь доход.
– А что вам известно о самой конструкции?
– Дайте подумать… НОСОК тут выпустил буклет, валяется где‑то на столе. Если не торопитесь, я постараюсь отыскать. У меня везде такой бардак!..
– Хорошо. Не спешите, – разрешил Квиллер. Во время разговора он делал заметки и, когда Амберина отправилась на поиски, быстро набросал, что скажет совету директоров, прикинул, что возьмёт с собой в поездку, и даже успел составить список лиц, которых необходимо предупредить о ней.
– Вот и я. Нашла наконец. Прошу прощения за то, что заставила вас ждать, – сказала Амберина. – Буклет лежал вместе с рождественскими открытками.
– Не рановато ли для рождественских открыток?
– Это ещё прошлогодние!.. Ну что, готовы? Здесь говорится, что здание облицовано белым глазурованным кирпичом. Дизайн – а‑ля мавританский стиль… Холл отделан мрамором и застелен персидскими коврами… В лифте – панели розового дерева. В коридорах – мозаичные полы. Квартиры звуконепроницаемые и огнеупорные, с двенадцатифутовыми потолками, покрытыми панелями чёрного ореха. На последнем этаже – ресторан с террасой. Есть бассейн… Вы понимаете, так было в тысяча девятьсот первом. Ну, мистер Квиллер, как вам это?
– Неплохо! Знаете что, оставьте для меня пентхаус.
– Мэри сказала представить вас как гостя НОСКа.
– Я могу и сам оплатить пентхаус, но благодарю за такое предложение. А как насчёт парковки?
– Асфальтированная стоянка с зарезервированными местами для жителей дома.
– А как в Хламтауне с преступностью?
– Мы наконец‑то убрали с улиц алкашей, наркоманов и торговцев наркотиками.
– Как же вам это удалось?
– Помогла мэрия, потому что за этим проектом следили Пенниманы…
– …и мэрия сделала вывод, что таким образом сможет увеличить налоги, – предположил Квиллер.
– Типа того. По вечерам дежурит гражданский патруль, а по ночам, естественно, на улицу никто не выходит.
– А как охраняется само здание?
– Входная дверь запирается, есть система интеркома. Ещё год назад в вестибюле дежурил швейцар. Боковая дверь отпирается только в экстренных случаях.
– Наверное, та пожилая дама, хозяйка здания, чувствует себя в полной безопасности.
– Наверное. При ней несёт вахту некто вроде телохранителя.
– Тогда у меня всё. Скорее всего, я прибуду.
– Мэри с ума сойдет от радости. Мы подготовим всё к вашему приезду.
– Последний вопрос Амберина, сколько людей знает о том, что НОСОК пригласил меня в «Касабланку»?
– Ну, так как идея принадлежала Мэри, она, видимо, обсудила её с Робертом Маусом, но вряд ли это пошло дальше. Мэри умеет держать язык за зубами.
– Хорошо. Пусть так оно и останется, Не стоит трубить о моём приезде на всех перекрестках. Выдвинем такую версию: я устал от бесконечного снегопада, а "Касабланка> – единственное место, где позволяют держать кошек.
– Договорились. Я передам Мэри.
– С кем мне нужно связаться по приезде?
– Просто позвоните управляющей из вестибюля. Швейцара у нас больше нет, но сторож поможет вам отнести багаж наверх. Будет приятно снова увидеться с вами, мистер Квиллер.
– А что стряслось со швейцаром? – спросил он.
– Н‑ну, – замялась Амберина и извиняющимся тоном сказала: – Его застрелили.

ДВА

Старшим партнером пикакской фирмы "Хасселрич Беннетт энд Бартер" и юридическим советником Фонда К. был пожилой сутулый мужчина с трепетными, словно крылья бабочки, веками и завидным, прямо‑таки юношеским оптимизмом. Именно к Хасселричу решил обратиться Квиллер по поводу "Касабланки".
Прежде чем начать обсуждение дела, адвокат настоял на кофейной церемонии, во время которой сам разливал душистый напиток из бабушкиного серебряного кофейника в прабабушкины чашки веджвудского фарфора.
– Кажется, – сказал Квиллер после того, как обмен любезностями остался позади, – предприятия фонда находятся исключительно на Восточном побережье, а для нас было бы важно закрепиться и показать себя и в других частях страны. Поэтому мне хотелось бы сделать капиталовложение и одновременно совершить общественное благодеяние.
Хасселрич внимательно слушал рассказ Квиллера о Хламтауне, его жителях, Об уникальной архитектуре "Касабланки" и о возможности для фонда сохранить эту частицу художественного наследия региона. При упоминании о мраморном вестибюле и лифтах, отделанных панелями розового дерева, челюсти старика одобрительно задвигались.
– Мой дедушка постоянно восхищался этим замечательным зданием. Он был лично знаком с человеком, который его построил, – вставил Хасселрич. – Мальчиком меня как‑то раз взяли отобедать в ресторане на крыше. К сожалению, кроме тимбал  из шпината, я не запомнил ни единого блюда. В то время я, как все дети, испытывал отвращение к шпинату.
– Ресторан превратили в пентхаус, – заметил Квиллер. – Я намереваюсь пожить в нём, понять, возможна ли реставрация, и, если это окажется разумным, убедить владельца продать дом. Вы ведь знаете, что произойдёт, если недвижимость попадет в руки застройщиков. Здание сровняют с землей.
– Прискорбно, – вздохнул Хасселрич, – Нельзя позволить этому случиться. Необходимо обсудить вопрос о покупке здания на совете директоров, который соберется на следующей неделе.
– Мне бы хотелось выехать в Центр до снегопада, – откликнулся Квиллер. – Если вы будете настолько любезны, что передадите обстоятельства дела в моё отсутствие, я постараюсь справиться с ним как можно быстрее. – Он приветствовал любую возможность уклониться от заседаний.
– А следует ли вам самому браться за это дело? ‑спросил адвокат. – Мы могли бы обратиться к специалистам, которые в кратчайший срок представили бы всю необходимую информацию.
– Следует. На владелицу давят разработчики, поэтому необходимо проявить личное участие, чтобы убедить даму продать дом именно нам.
Старый юрист опустил глаза и задумался, веки его при этом чуть подрагивали.
– Ей семьдесят пять лет, – торопливо добавил Квиллер, – и, если она умрёт прежде, чем мы купим здание, «Касабланка» будет обречена.
Хасселрич откашлялся:
– Меня останавливает только одно: вы как‑то упомянули, что желаете процветания Мускаунти, а это обязывает вас оставаться в добром здравии. Бы понимаете, о чём я говорю?
– Забота Мускаунти о моём долголетии отнюдь не противоречит моим собственным желаниям. Позволю себе указать ещё на один факт, – сказал Квиллер твердо. – В Хламтаун отправляется не наивный провинциал, а человек, который с детства проживал в подобных местах.
Хасселрич долго изучал поверхность стола.
– Видимо, вы уже приняли решение, – наконец произнес он. – Будем надеяться на ваше благополучное возвращение.
В тот же день "Всякая всячина" – таково было игривое название местной газеты, в которой выходила еженедельная колонка "Из‑под пера Квилла", – поместила редакционную заметку о том, что Джим Квиллер на неопределенное время отправляется по делам в Центр, откуда обещает присылать зарисовки о городском быте, каковые следует искать на привычном для читателей месте.
Прочитав заметку, Квиллер мгновенно понял замысел Арчи Райкера и выпускающего редактора Джуниора Гудвинтера. Эти двое рассчитывали на реакцию читателей – и не ошиблись. Телефон на столе Квиллера трезвонил не переставая: горожане старались отговорить его от поездки. Когда же он объяснял им, что поездка важна и необходима, они начинали давать советы: "храните деньги в нательном поясе… не берите с собой хорошие часы… установите на машине сигнализацию… по приезде в город обязательно запирайте дверь на замок…"
– Мне кажется, ты немного того, – прогрохотал в трубку шеф полиции Броуди. – Я знаю кое‑что, о чём не упоминали газеты, поэтому на тот случай, если ты всё же решишь ехать: не выходи из дома после наступления темноты, а также купи приспособление, с помощью которого тормозная педаль намертво соединяется с рулём.
– Дорогой мой  , заклинаю вас, не ходите пешком  , – с мелодраматическим надрывом проговорила Сьюзан Эксбридж из Театрального клуба. – Даже если понадобится пройти квартал – берите такси. У меня в Хламтауне живут друзья, так вот они уверяют, что это просто ад!
Доктор Гудвинтер предостерёг от респираторных заболеваний, а Эддингтон Смит, скромный букинист, предложил Квиллеру пистолет.
Лори Бамбу больше всего волновали кошки.
– Если ты берёшь с собой Коко и Юм‑Юм, не распространяйся, что они породистые. В Хламтауне процветает кошкохитительство. Давай сиамцам побольше витамина В, и они сами почуют угрозу.
Даже мистер О'Делл, который убирался в квартире Квиллера, проявил беспокойство:
– Молиться за вас буду, мистер К., пока целыми домой не вернетесь.
И несмотря на все это, Квиллер упрямо готовился к путешествию. Купил переносной, похожий на клетку контейнер для кошек, куда более удобный и лучше проветриваемый, чем прежняя корзинка для пикников. Для них же набрал консервированных крабов, куриных котлеток на косточке и филе лосося. Приобрёл две шлейки синей кожи – одну средних размеров, а другую побольше. Себе собрал, что было под рукой: два костюма – серый шерстяной, который надевал всего лишь раз на чью‑то свадьбу, и синий саржевый, в котором был на чьих‑то похоронах. Костюмы, две белые рубашки, пара галстуков и плащ – таким он видел свой городской гардероб. Но на всякий случай взял и тёплые фланелевые рубашки, и свитера, и уютную твидовую куртку с кожаными заплатами на локтях.
Последние дни Квиллера в Пикаксе и прощальные сцены с друзьями своей торжественностью напоминали бдения у постели неизлечимо больного. Вечером перед самым отъездом Полли была грустна, её ничто не могло утешить, она даже не цитировала Шекспира, хотя Квиллер упомянул к случаю, что они «с такой святой печалью расстаются».
– Обещай, что позвонишь сразу, как доберёшься до места, – только и сказала она на прощанье.
А он‑то надеялся на куда менее супружескую озабоченность и куда более пламенные чувства.
Даже сиамцы почуяли, что затевается нечто ужасное, и целые сутки перед отъездом сердито дулись. Когда их выносили на прогулку в новом контейнере (в качестве репетиции перед переездом), они держали себя как приговоренные к гильотине аристократы – гордо и отчужденно.
Но, несмотря ни на что, Квиллер своих намерений не изменил: в субботу утром он с мрачной решимостью уложил вещи в автомобиль. В багажник отправились два чемодана, пишущая машинка, словарь и кофеварка; на заднее сиденье – две коробки книг, кошачий контейнер и голубая диванная подушечка. А перед задним сиденьем стояли посудина для питья и переносной туалет – латка с отпиленными ручками.
Машина была маленькая, но мощная. Квиллер приобрел её в большой спешке после происшествия на шоссе Скатертью дорога. Окраска – лиловая с металлическим отливом – ему тогда не понравилась, но торговец подержанными автомобилями заверил, что цвет спелой сливы в скором времени станет самым популярным в стране.
– И всё же плодам он подходит больше, чем машине, – заметил Квиллер.
Но божеская цена и фантастически маленький расход бензина решили исход дела. Он купил машину. И теперь именно на ней собирался совершить четырёхсотмильный пробег, на который только для удобства сиамцев отводил двое суток.
– Пожалуйте на борт «Спелой сливы». Курс на юг! – возвестил он двум сердитым пассажирам, размещая их на корме. И «Спелая слива» отчалила.
Сердитые пассажиры молчали, и Квиллер остался один на один со своими мыслями. Он думал о Мускаунти, о том, что в этом северном краю, несмотря на комаров размером с лошадь, ядовитый плющ, скунсов и опасные оленьи тропы, хорошо жить и растить здоровых детей; что местные жители в большинстве своём ярые индивидуалисты и безудержные сплетники, хотя ему, как журналисту, это только на руку. Ещё он думал о том, сможет ли вновь приспособиться к городской жизни с её суетой, самолюбованием и разобщённостью людских душ.
Его размышления прервал требовательный визг с заднего сиденья – настолько громкий и внезапный, что Квиллер вцепился в руль, дабы не съехать с дороги. Так Юм‑Юм напомнила о необходимости сделать остановку. Откуда у столь утонченного и изнеженного существа взялись силы исторгнуть этот дикий вопль, осталось для хозяина загадкой, но цель была достигнута. На следующем перекрестке Квиллер остановился и выпустил сиамцев из контейнера, чтобы они поразмяли лапки, попили водички, поглазели в окно. Сам же зашёл в придорожный бар выпить чашечку кофе.
После шести часов беспрерывной езды (Юм‑Юм отказывалась принимать скорость выше пятидесяти миль в час) Квиллер не мог винить своих пассажиров ни в чём: они вели себя как всезнающие путешественники. На ночь они остановились в мотеле – вполне приличном заведении, к тому же позволяющем присутствие домашних любимцев. Сиамцы тотчас уснули, но Квиллера постоянно будил лай собак, хлопанье дверей и рычание холодильника, стоявшего в коридоре прямо у деревянной лестницы, по которой без конца спускались и поднимались постояльцы второго этажа.
– Слушай, а где джин?
– Под запасной шиной в багажнике!
– Не могу найти арахис.
Был субботний вечер, и постояльцы веселились допоздна. Очевидно, в их увеселительную программу входили также водные процедуры – сила бьющей по эмалевым поверхностям воды равнялась напору Ниагарского водопада. Квиллер лежал без сна и ждал окончания потопа.
А сиамцы мирно спали у него в ногах, когда же он заворочался, чтобы переменить положение тела (затекла нога), они перебрались к нему на колени. Далеко за полночь прибыла новая партия путешественников. Захлопали автомобильные дверцы, заскрипели деревянные ступени, зазвучали оживленные голоса.
– Притащи заодно мою сумку с «молнией»!
– Это ещё какую?
– Синюю!
– Ключ у тебя?
– Ага, вот только двести третий найти не могу.
– А с Пьером кто погуляет?
В ванных комнатах снова зашумел Ниагарский водопад, заглушивший на время звук телевизоров, Квиллер снял кошек с колен, но они, не открывая глаз, легли ему на грудь.
Шум и возня продолжались до четырёх утра, после чего наступило затишье, и Квиллер стал погружаться в сон. Но в пять проснулись постояльцы, рано отправляющиеся в путь. И опять Ниагара в ванных, грохот автомобильных дверц, шум прогревающихся моторов. У Квиллера были все основания приветствовать начавшийся день брюзжанием, но он проявил восхитительное спокойствие. Жители Мускаунти отговаривали его от этой поездки, поэтому он решил с самого начала доказать им их неправоту. «Как чудесно, – повторял он самому себе, – я провожу время».
На второй день путешествия панорама лесов и полей сменилась панорамой рекламных щитов, заправочных станций, автомобильных кладбищ и магазинов. Движение на шоссе стало оживленней, Квиллер прибавил скорость. И сразу пассажиры на заднем сиденье заводили носами, возмущенные возросшим выделением газа; Юм‑Юм принялась горько жаловаться. Квиллеру же вид пересекающихся шоссейных полос низко пролетающих авиалайнеров и изломанной линии небоскребов напомнил о его оставшейся где‑то в прошлом и почти позабытой городской жизни. В загазованной атмосфере даже «Спелая слива» не так оскорбляла взгляд. С магистрали он свернул на Цвингер‑стрит. В воскресенье вечером центр города казался вымершим. Цвингер‑стрит плавно переходила в Цвингер‑бульвар с ухоженными газонами, декоративными фонарями, удобными стоянками для машин и многоквартирными комплексами. Затем бульвар сужался до района, существовавшего ещё в девятнадцатом веке и называющегося Хламтауном, посреди которого, словно часовой на страже, высилась «Касабланка».
– Ну и ну! – воскликнул Квиллер громко. – Вылитый холодильник!
И в самом деле «Касабланка», некогда белая, а теперь просто грязная, своими пропорциями смахивала на холодильник, с тёмной полосой на уровне девятого этажа, словно отделявшей морозилку. «Модернизированный мавританский стиль» – так говорилось в брошюре НОСКа о «Касабланке». Верно, Квиллер увидел несколько арок, шатрообразный верх, а также два больших фонаря в испанском духе, но в целом здание походило на холодильник. Причём не на старый холодильник начала века, когда их делали из золотистого дуба, а самый что ни на есть современный…
Развернувшись, Квиллер поставил машину вплотную к тротуару (городские власти дозволяли подобную парковку в течение двадцати минут), вытащил кошачий контейнер и латку, тщательно запер дверцы автомобиля и отправился к весьма непрезентабельному входу. Сквозь разбитые стекла фонарей проглядывали лампочки, а боковые оконца парадной двери были забиты фанерой, которую никто не удосужился даже покрасить. Квиллер осторожно взошёл по щербатым мраморным ступеням, поставил контейнер, отворил тяжёлую чёрную дверцу, попридержал её ступней и протиснулся в тёмную парадную.
– Помочь? – раздался из полутьмы чей‑то голос это бегун собирался покинуть здание.
– Как вызвать управляющего? – спросил Квиллер.
– Очень просто. – Молодой человек с рыжеватыми, почти такими же импозантными, как у Квиллера, усами нажал на кнопку звонка. – Въезжаете?
– Да. А где же вы тут бегаете?
– По пустырям да между автостоянок за домом. Два круга – почти миля. И не очень много окиси углерода.
– А не страшно?
Мужчина направил на Квиллера небольшую металлическую трубку.
– Чпок! – с зверским выражением лица произнёс он. – Ух ты, симпатичные кошечки! – добавил он, обратив внимание на контейнер. Наконец в интеркоме квакнул чей‑то голос, и бегун заорал: – Новый жилец, миссис Таттл. – Зажужжал замок, и молодой человек отворил дверь. – Её конторка прямо по холлу, напротив второго лифта.
– Благодарю. Хорошей пробежки! – пожелал Квиллер.
Внутренняя дверь захлопнулась, и он очутился в пустом вестибюле.
Вестибюль вопреки ожиданиям Квиллера оказался довольно узким, похожим на туннель, с низким потолком и устойчивым запахом дезинфектата. Лампы дневного света, расположенные далеко друг от друга, не давали достаточного освещения, однако можно было разглядеть, что пол устлан старым, но чистым линолеумом, а стены обклеены обоями, сильно смахивающими на наждачную бумагу. Дойдя до дверей первого лифта, Квиллер в недоумении остановился – таких он ещё не видел; из полированной бронзы, со сценами из «Дон Кихота» и «Кармен» на барельефах.
Пока он с немым восторгом взирал на непонятно откуда взявшееся произведение искусства, двери лифта растворились и из кабины вышел мужчина в вечернем костюме с чёрным галстуком.
– Это частный лифт, – холодно произнёс мужчина, неодобрительно покосившись на чугунную латку.
Держа контейнер для кошек в одной руке, а латку в другой, Квиллер проследовал в самый конец вестибюля. На первом этаже кто‑то готовил португальский чесночный суп, Квиллер узнал его по запаху. Вдоль одной стены туннеля стояли в ряд автоматы для продажи сигарет, холодильник для лимонада и древняя деревянная телефонная будка, вдоль другой шли облезлые двери, прежде раскрашенные в безумно яркие цвета – чья‑то безуспешная попытка придать вестибюлю побольше веселости.
Когда Квиллер дошёл до телефонной будки, из неё выпала дама неопределенного возраста в красном вечернем платье, с открытой бутылью рома в руке.
– Оооп! – сказала дама.
Квиллер поставил на пол свои пожитки и поспешил на помощь.
– Не ушиблись? – вежливо спросил он.
Дама бормотала какие‑то извинения, пока он поднимал её и усаживал на табурет в будке. После чего плотно закрыл дверь, перед которой на полу осталась небольшая лужица.
Квиллер подхватил контейнер и латку и продолжил путь. По мере того как он приближался к столу управляющей, в контейнере возрастало волнение – он закачался из стороны в сторону. И всё оттого, что два кота – миткалевый и полосатый, как тигр, да ещё и с отжеванным ухом – возникли из ниоткуда и принялись наблюдать за новичками. Хотя местные коты не проявляли враждебных намерений, Квиллер во избежание эксцессов поставил контейнер на обшарпанную стойку, на которой обнаружил написанное от руки объявление: "Миссис Таттл, управляющая. Звоните". Стол смотрителя был отделен от стойки посетителей толстым пуленепробиваемым пластиком.
Он позвонил, и из внутреннего офиса появилась огромная, по‑видимому очень сильная, женщина с широчайшей улыбкой на болезненно‑жёлтом лице.
– О, у вас два сиамца! – воскликнула она радостно. Несмотря на радушное приветствие, женщина изучала Квиллера проницательным и грозным взглядом, по которому становилось ясно, что она не потерпит никаких беспорядков ни от жильцов, ни от их кошек.
– Здравствуйте, – проговорил Квиллер, – Вы миссис Таттл? Я мистер Квиллер. Для меня зарезервирован пентхаус.
– О да, СЭР! – откликнулась она. – Мы вас ждём и рады вас видеть! Хорошо добрались?
– Да, благодарю. Куда мне поставить машину?
– Сейчас посмотрю, СЭР! – Она вытащила огромный гроссбух и пролистнула истрепанные страницы до буквы К. – В первую очередь вам придётся оплатить страховку и квартиру за месяц вперёд. Парковку за четверть месяца… Как их кличут?
– А… Что? – Квиллер сосредоточенно размышлял над чековой книжкой. Плата, несмотря на все удобства пентхауса, показалась ему чрезмерно высокой.
– Ваших кошечек как‑нибудь зовут?
– А‑а… Тот, что побольше, – Коко, а… женского пола – Юм‑Юм. – Он поставил латку на пол, и к ней тут же подбежали «миткаль» и «тигр». – Как я вижу, тут у вас организован комитет по встрече.
– Это Наполеон и Киса‑Кроха, – ответила женщина. – Живут в бельэтаже. Ваши кошечки на четырнадцатом будут в одиночестве.
– Четырнадцатом? Мне казалось, что здание тринадцатиэтажное…
– Тринадцатый пропущен. Дурной знак, знаете ли! На последнем всего две квартиры; 14‑А и 14‑В. Ваша – самая лучшая, с обстановкой, и все такое прочее. Вам будет очень удобно. Пожалуйста, квитанция и ключ от 14‑А. А вот ключ от почтового ящика: ящики дальше, за аркой. Почту приносят часа в три‑четыре. Парковочное место – номер двадцать восемь, это в западной части стоянки. Лифт – прямо за вашей спиной. Вызывайте тот, что с красными дверьми. Мы называем его Красным. Отличный старый лифт. А второй мы называем Зеленым, но он вышел из строя.
– А тот, что с бронзовыми дверьми, возле самого входа?
– Это частный лифт, принадлежит хозяину здания. Пока, киски! Рада была с вами познакомиться, мистер Квиллер.
Сиамцы не издали ни звука. Квиллер поднял латку и контейнер и, сопровождаемый Наполеоном и Кисой‑Крохой, направился к лифтам. Двери – и Красного, и Зелёного – были закрыты. И тот и другой имели абстрактный рисунок из царапин и выемок, выполненный нетерпеливыми постояльцами, только что получившими ключи от своих квартир. Нажав на кнопку, Квиллер услышал, как из шахты донеслись скрипучие звуки, подтверждающие, что Красный опускается… Медленно… Очень медленно. Когда же кабина наконец приблизилась, стало слышно, как она шатается‑болтается. Двери судорожно разъехались, и крошечная азиатского типа женщина с двумя малюсенькими куклообразными детишками выскочила оттуда и быстро пошла прочь, словно радуясь тому, что прибытие благополучно завершилось.
Квиллер вошёл и нажал на кнопку четырнадцатого этажа. Наполеон с Кисой‑Крохой остались в холле, всем своим видом показывая, что ни за какие коврижки не согласились бы очутиться запертыми в Красном. Сиамцы хранили зловещее молчание.
На задней панели лифта висела доска объявлений, где управляющая и жильцы оставляли свои заметки, и в ожидании закрытия дверей Квиллер забавлял себя чтением. Два "послания" были начертаны толстым фломастером и подписаны «миссис Т.»: «ЕСЛИ ДВЕРЬ ОТКРЫТА – НЕ ВЗДУМАЙТЕ ПРЫГАТЬ! ВНИМАНИЕ ВСЕМ КОШКАМ: ПОНЕДЕЛЬНИК ДЕНЬ ОПРЫСКИВАНИЯ!»
Объявление на карточке с тисненой буквой «В» гласило: «В КВАРТИРЕ 10‑F ПРОДАЕТСЯ ДЕТСКИЙ РОЯЛЬ». Объявление, нацарапанное на обрывке коричневой бумаги, предлагало купить теннисную ракетку за двадцать пять долларов, причём написано было так: «Т‑Е‑Н‑И‑С‑Н‑У Р‑О‑К‑Е‑Т‑К‑У». Квиллер обожал подобные вещи.
Заинтригованный первыми двумя посланиями, и особенно продажей детского рояля в подобном месте, он не заметил, что двери лифта всё ещё открыты. Поскольку Красный явно не принадлежал к последнему достижению лифтового искусства. Квиллер принялся изучать щиток с кнопками. Кнопок было две: одна с надписью «ОТКРЫТО», а другая, красная, с надписью «ПОМОЩЬ». Красная кнопка казалась более истертой. В вестибюле стояла удивительная тишина. Миссис Таттл покинула пост за пуленепробиваемым стеклом, и единственными живыми существами здесь были Наполеон и Киса‑Кроха.
В те дни, когда Квиллер был тощ и беден, он какое‑то время обитал в полуразвалившейся гостинице «Мэдфорд Мейнор», где совсем одряхлевший лифт оживал от хорошего пинка по двери. Квиллер испробовал этот способ, но Красного только передернуло. В вестибюле послышались чьи‑то шаги, и из темноты крикнули:
– Подождите!
Вскоре появился приземистый мужчина в жёлтой шелковой куртке с надписью "Валдиз"   на спине – появился, как стайер, первым приближающийся к финишу.
– Можете не торопиться, – успокоил его Квиллер. Дверь не хочет закрываться.
Мужчина окинул новичка презрительным взглядом и несколько раз подпрыгнул в кабине. Дверь мгновенно закрылась, и кабина медленно поползла вверх, клацая и содрогаясь на каждом этаже. Человек из Валдиза, выйдя на пятом, обернулся и сказал:
– Прыгайте.
Квиллер прыгнул, дверь закрылась, и Красный поехал вверх всё тем же улиткообразным манером, причём к клацанью и содроганию добавились оханье и шкрябанье. Сиамцы проявляли чудеса долготерпения, но внезапно Юм‑Юм издала оглушительный визг, и кабина остановилась. Судя по индикатору, до четырнадцатого этажа они ещё не добрались. Судя по индикатору, они вообще никуда не добрались.
– Ну и что, по‑твоему, ты сделала? – язвительно спросил он у Юм‑Юм.
Та молчала. Он снова нажал на кнопку своего этажа, но кабина не сдвинулась с места. Он подпрыгнул в стиле «Валдиза» – и ничего. Тогда он нажал на кнопку «ОТКРЫТО», и дверь нехотя подчинилась, открыв его взору черную кирпичную кладку шахты лифта.
– О боги! – вскричал Квиллер. – Мы застряли!

ТРИ

Сиамцы, которые на протяжении четырехсот миль путешествия вели себя более‑менее тихо, узнав, что они застряли между этажами, заорали во всю мощь. Квиллер нажал на кнопку «ПОМОЩЬ» и услышал, как где‑то в отдаленной части здания пронзительно зазвенел звонок, но чем сильнее он налегал на кнопку и чем мощнее гремели тревожные звуки, тем громче выл Коко и звонче выдавала тирольские трели Юм‑Юм.
– ТИХО! – рявкнул Квиллер и вновь нажал на кнопку, но на языке сиамских кошек "тихо" означает "на полную катушку".
– Шшшшш! шикнул он на них.
Где‑то кто‑то с трудом отворил дверь лифта; чей‑то голос что‑то проорал. Квиллер закричал в ответ:
– Мы застряли между этажами!
– Между какими? – донесся тихий вопрос.
– Йаааууу, – ответил Коко.
– Помолчи, шельма! Я же не слышу, что мне кричат… МЫ ЗАСТРЯЛИ МЕЖДУ ЭТАЖАМИ!
– Какими этажами? – Голос звучал точно из трубы, очевидно, некто сложил ладони рупором.
– ЙАААУУУ!
– ЗАТКНИСЬ!
– Что вы сказали?
– Застряли, говорю. Не знаю, на каком именно! – прокричал Квиллер как можно громче.
Раздался звук закрывающейся массивной двери, после чего наступила тишина и долго ничего не происходило.
– Ты всё испортил! – обвинил Квиллер Коко. – Этот человек хотел нам помочь, а ты постоянно вмешивался. Теперь вот просидим здесь всю ночь. – Он оглядел клетушку с грязными стенами и оторванными половицами. Одна лампа дневного света перегорела, оставив половину кабины без освещения. – У вас, по крайней мере, есть контейнер, – заметил он своим сердитым попутчикам. – Это всё, что я могу сказать. – И снова нажал на кнопку звонка.
В шахте лифта снова раздался лязгающий звук отпираемых дверей, и сверху – на сей раз гораздо ближе – кто‑то крикнул:
– Вы должны вылезти!
– ЙААУУ! – ответил Коко.
– Как? – рявкнул Квиллер.
– Что?
– ЙААУУ!
Квиллер увещевательно саданул по контейнеру ногой, но удар только подогрел и без того громкие вопли.
– Как мне выбраться?
– Откиньте люк, он в потолке!
На грязном потолке виднелась металлическая, захватанная пальцами крышка люка.
– Открывается вверх! – продолжал наставлять некто.
Квиллер поднял руки и хорошенько пихнул крышку – она откинулась с металлическим лязгом. В квадратном проёме показалась лампа, удивительно яркая в черноте шахты, а затем медленно опускающаяся лестница. Квиллер подумал: а смогу ли я протиснуться в такое "оконце" и пройдёт ли контейнер?
– У меня с собой багаж! – крикнул он.
Снова долгое ожидание, и вот в люк опустилась верёвка.
– Привязывайте за ручку! – крикнул спасатель.
Квиллер быстро сделал узел, дернул за верёвку, и контейнер рывками, донельзя нервирующими его обитателей, стал подниматься вверх. Наконец он растворился в темноте.
– Что‑нибудь ещё?
Квиллер задумчиво посмотрел на латку: её ручки давным‑давно были отпилены, иначе она не поместилась бы в салоне перед задним сиденьем. К тому же в ней осталось немного песку, использованного кошками.
– Ничего! – крикнул он в ответ, пинком отправляя латку в дальний, неосвещенный угол кабины. И полез по лестнице. Вскоре вверху возникло бледное лицо и красная бейсбольная шапочка, натянутая на песочного цвета волосы.
Сторож поджидал его на площадке.
– Извините за беспокойство, – сказал Квиллер, на четвереньках вылезая из чёрной дыры на мозаичный пол площадки – аттракцион, которого коты ждали с нетерпением; их всегда интересовало необычное поведение хозяина.
– Где это мы? – поинтересовался Квиллер.
– На девятом. Придется шагать пешком. Теперь оба лифта сломаны – и Красный, и Зелёный. Монтёры появятся только завтра. В субботу и воскресенье двойная плата.
Спасителем оказался тощий, жилистый мужчина средних лет, весь словно состоящий из локтей, коленок и костистых плеч, он носил армейские штаны и охотничью куртку, карманы которой оттопыривали фонарь и всевозможные инструменты. Судя по тюремной бледности, он вряд ли охотился где‑нибудь, кроме закоулков «Касабланки». Мужчина взял кошачий контейнер и отправился к черному ходу.
– Слушайте, давайте я сам, – попытался вмешаться Квиллер. – Тяжелый всё‑таки.
– Бывало таскал потяжелее. У дамочки на седьмом две кошки, килограмм по десять каждая. Вы в 14‑А?
– Да. Меня зовут Квиллер. А вас?'
– Руперт.
– Спасибо, что пришли на помощь.
Отдав дань вежливости, мужчины молча поднялись на четырнадцатый этаж, бывший на самом деле тринадцатым, и очутились в небольшом холле с мраморным полом и мраморными стенами – всё, что осталось от известного в своё время «касабланкского» ресторана на крыше здания. В холл помимо дверей двух лифтов выходили двери ещё двух квартир с нарисованными номерами.
Квиллер взглянул на ключ и открыл номер 14‑А.
– Похоже, мне сюда.
– Это точно, – сказал Руперт, – Дверной звонок не работает. – В доказательство своих слов он дотронулся до перламутровой кнопки. – Звонки все сломаны.
Они вошли в просторную прихожую, красиво обставленную в современном стиле, с дверными проёмами в виде арок, ведущими в столь же просторные комнаты. Квиллер не ожидал увидеть здесь что‑либо подобное. Но теперь ему стало ясно, за что она заплатил столько денег. «Французские» двери вели в гостиную с высокими потолками и шестифутовым партером.
– Это мало похоже на обычную комнату, – сказал он. – Это скорее смахивает на устланный ковром бассейн.
Так это и был бассейн, – ответил сторож. – Неглубокий, правда. Раньше купальщики не любили нырять, насколько мне помнится.
Невероятно длинный диван огибал один конец бывшего бассейна, на керамическом поребрике которого стояли в кадках декоративные деревья. Иные из них верхушками касались крыши на высоте двадцати футов.
Квиллер заметил, что по комнате разбросаны пластиковые ведра, а на ковре видны мокрые пятна.
– Что, застеклённая крыша течёт? – поинтересовался он.
– Только во время дождя, – нервно кивнул головой Руперт. – Где вы оставили машину?
– У передней двери в двадцатиминутной зоне. Наверное, уже штраф выписали.
– По воскресеньям никто никого не трогает. Дайте ключи, и я принесу оставшуюся часть багажа.
– Я пойду с вами, – сказал Квиллер, припомнив совет, данный ему бесплатно в Пикаксе. – Придётся пройти двадцать шесть этажей – вверх‑вниз.
– Если грузовой будет работать, поднимемся на нём.
– Тогда пошли.
Сторож посмотрел на кошачий контейнер, стоящий в самом центре прихожей.
– Не будете выпускать?
– Подождут нашего возвращения. – Квиллер всегда проверял, не открыты ли двери, форточки и чёрные ходы, прежде чем выпустить сиамцев.
Мужчины начали долгий и скучный путь вниз по мраморным ступеням, огороженным коваными фигурными перилами; каждый пролёт заканчивался мрачной решеткой.
– Симпатичная лестница, – одобрил Квиллер. – Жаль только, что закрытая.
– Пожарные заставили поставить решетки.
– А что это за люк? – В стене вдоль каждого пролета, возле площадки, имелась небольшая квадратная дверка с надписью: ОПАСНО – НЕ ПОДХОДИТЬ.
– Это вход в вентиляционные шахты. Ну, там трубы всякие, кабели, тепловая подводка.
На полпути они встретили миниатюрную азиатку, ведущую своих детишек наверх. Похоже, она даже не заметила присутствия двух мужчин.
– В доме много детей? – спросил Квиллер.
– Большей частью ребятишки врачей, работающих в больнице. Со всего света.
Наконец они добрались до первого этажа. Проходя мимо миссис Таттл, что‑то усердно вяжущей за пуленепробиваемым стеклом, они услышали весёлое: «Почему же вы не поехали на лифте?» – и увидели, как она указала спицей в сторону Красного, стоящего с гостеприимно распахнутыми дверями. Квиллер метнулся в кабину и быстро вернулся, победно неся перед собой чугунную латку.
Дальше они увидели «Валдиза», всё в той же жёлтой шёлковой куртке, он усердно молотил кулаками по автомату с напитками; Наполеон же критически обнюхивал лужицу возле телефона‑автомата. Бронзовые двери частного лифта были закрыты.
– По воскресеньям тут тихо, – пояснил Руперт.
«Спелая слива» – неукраденная, неоштрафованная – ждала у тротуара, и Квиллер, сев за руль, отправился на стоянку, в то время как Руперт пошёл в подвал за грузовой тележкой. Стоянка оказалась обнесённой оградой площадкой, разбитой на ячейки. Его – двадцать восьмая – была занята маленькой зелёной японской машинкой.
– Паркуйтесь в двадцать девятой, – посоветовал Руперт. – Никому до этого дела нет.
– Слушайте, стоянка в кошмарном состоянии, – пожаловался Квиллер. – Когда её в последний раз красили? В начале века?
– А смысла нет ремонтировать. «Касабланку» могут снести на следующей неделе.
Руперт вкатил чемоданы, пишущую машинку, словарь, книги и кофеварку в подвал, и Квиллер проследовал за ним с неизменной латкой и поилкой для кошек. Они поднялись наверх в грузовом лифте – коробке, обитой щербатыми досками. Но коробка двигалась!
– Как же так? – недоумевал Квиллер. – Работает?
– Этот никогда не ломается, – пояснил сторож. – Жильцы им не пользуются, вот почему. Именно они ломают. Погодите, вы ещё увидите, как они расправляются со стиральными машинами и сушилками: в подвале есть прачечная.
– А с мусором что делать?
– Выставьте его ночью в коридор. В шесть утра приходит парнишка и всё собирает. Если возникнут проблемы – звоните на коммутатор, местный телефон на стене в кухне.
Квиллер дал Руперту хорошие чаевые. Несмотря на склонность к экономии, он, благодаря полученному наследству, быстро научился быть щедрым. Затем запер дверь, проверил комнаты не случай открытых чёрных ходов и окон и выпустил сиамцев.
Вот мы и прибыли, – сказал он.
Кошки вышли, растопорщив усы, насторожив ушки и осторожно поводя аккуратными головками по сторонам. Осмотрев прихожую, Коко решительно направился к дальней стене, где находилась дверь, ведущая на террасу; проверил, нет ли голубей, и, похоже, слегка разочаровался, не найдя ни одного. Всё это время Юм‑Юм пробовала лапкой ковры – настоящие произведения искусства, – которые покрывали паркет.
Произведения искусства были повсюду: на стенах, на постаментах, в освещённых нишах. Правда, живопись, представленная здесь, Квиллеру не нравилась: либо смешение красок и геометрические фигуры, казавшиеся бессмысленными; либо картина под названием "Верстак автомеханика"; либо жанровая сценка, представляющая бойню со всеми вытекающими из неё кровавыми последствиями; либо натуралистическое полотно с изображением людей, поедающих спагетти.
И тут он заметил конверт со своим именем, прислоненный к вазе с фруктами, стоящей на крутящемся столике. Между яблоками, мандаринами и персиками, словно приз для особо одаренных, виднелась баночка омаров.
– Повезло вам, ребятки, – сказал Квиллер. – Но после всего того, что вы устроили в лифте, даже не знаю, заслуживаете вы угощения или нет.
Записка была от Амберины: "Добро пожаловать в «Касабланку»! Мэри хочет, чтобы я отвела вас сегодня вечером на ужин к Роберто. Как только устроитесь – позвоните. НОСОК подключил ваш телефон".
Квиллер не стал терять времени и тут же позвонил.
– С удовольствием принимаю ваше приглашение. У меня море вопросов. Где это «Роберто»?
– В Хламтауне, в нескольких кварталах от вас. Можем пройтись.
– А после наступления темноты это разумно?
– В одиночку я не рискую, но… хорошо, хорошо. Вы сможете спуститься в вестибюль к семи часам? В квартире у меня полнейший кавардак, поэтому зайти не предлагаю.
Квиллер открыл сиамцам омаров и подал их на тарелке датского королевского фарфора. Все кухонные принадлежности были первоклассными: уотерфордский хрусталь, шведское серебро, немецкая нержавеющая сталь и так далее. Распаковав чемоданы, он взял яблоко и пошёл смотреть комнаты. В библиотеке его привели в восторг прекрасно изданные альбомы по искусству. Рассматривая картину с бойней, он подумал, что подобный вид утром, на голодный желудок, пожалуй, вызвал бы у него определенные спазмы, но, слава богу, она висит на дальней стене прихожей.
Когда сиамцы закончили трапезничать и привели в порядок лапы, ушки, усы и животы, Квиллер ознакомил их с гостиной. В долю секунды кошки поняли, что могут гоняться друг за другом по краю бывшего бассейна, бегать вверх и вниз по закрытым коврами ступеням, ведущим в «партер», карабкаться по деревьям и носиться по длиннющему дивану. Квиллер решил измерить его и, пересчитав шаги, убедился, что в нём почти девять футов. Надо сказать, что мебели было немного, но она поражала своими габаритами: огромный, выполненный из оникса стол для коктейлей, заваленный журналами об искусстве; впечатляющая стереосистема с колонками размером с хороший гроб…
Однако наибольшее недоумение вызывала галерея. На гигантских натюрмортах, развешанных высоко по стенам, были изображены грибы – целые, половинки, мелко нарезанные. Квиллера покоробили не размеры самих грибов – некоторые достигали двух футов в диаметре, – а то, что каждое положение гриба фиксировал направленный прямо на зрителя нож, казавшийся убийственно острым. Но именно ножи делали эти натюрморты столь оригинальными – они выдавали присутствие человека. Правда, оставалось непонятным, зачем бывшему владельцу квартиры понадобилось такое количество грибных натюрмортов. Может быть… он их сам нарисовал? Тогда кем был сей талантливый жилец? Подпись на картинах казалась совершенно загадочной: две буквы "Р", поставленные "спинка к спинке". Почему этот человек так интересовался грибами? Почему он выехал отсюда? Куда отправился? Когда вернётся? И почему захотел сдать столь шикарную квартиру незнакомцу?
Окон в гостиной не было, только застеклённый потолок, сквозь который в этот поздний ноябрьский вечер просачивался жиденький свет. Если не считать деревьев в кадках и желтых пластиковых ведер, стратегически расставленных на случай дождя, интерьер выглядел монохроматически нейтральным. Обивка стен, обивка дивана и фабричнотканый ковер были в серо‑бежевых тонах, как и грибы.
Квиллер взглянул на часы. Что же, пора переодеваться к ужину. И тут в холле грохнула дверь. Пришёл, или ушёл, жилец из 14‑В. Вскоре стало ясно, что же он всё‑таки сделал.
Квиллер пошёл в ванную комнату, оборудованную джакузи на двоих, кварцевой кабинкой для загара и велотренажёром. В душе могли поместиться человека три. Квиллер повернул ручку, и с трёх сторон его обдали струи воды, то мягкие, как дождь, то колючие, как иголки. Наслаждаясь новыми ощущениями, он внезапно почувствовал, что вода стала ледяной. Взвыв, Квиллер выскочил из кабинки. Проклиная всё на свете и чувствуя, как с него, несмотря на полотенце, намотанное на бедра, льёт на пол, он отыскал на кухне служебный телефон. Ответил деловой голос миссис Таттл.
– Это Квиллер из 14‑А, – проговорил он нервно‑вежливым голосом. – Я принимал душ, и внезапно пошла холодная – как лед! вода!
– Бывает, – ответила женщина. – Здание, сами понимаете, не новое. По‑видимому, сосед стал принимать ванну одновременно с вами.
– Хотите сказать, что водные процедуры я должен координировать с 14‑В?
– Мне кажется, не стоит так сильно расстраиваться по пустякам, – успокаивающе произнесла миссис Таттл.
Вот это точно, подумал он. Здание на следующей неделе могут снести.
– А кто живет в 14‑В?
Управляющая произнесла какое‑то имя типа Киистры Хедрог. Квиллер не понял и попросил повторить. Имя прозвучало так же – Киистра Хедрог. Квиллер хмыкнул в усы и повесил трубку.
Вытершись и надев старый халат, он принялся за очередное яблоко. И вдруг из соседней квартиры раздались невероятные звуки: словно огромный оркестр пытался настроиться на исполнение «Увертюры 1812 года» Чайковского. Кошки нервно заводили ушами, а Квиллер догадался, что звучит композиция для синтезатора – электроинструмента, к которому он ещё не успел привыкнуть. Равно как и к тому, что стена между 14‑А и 14‑В прискорбно тонка; один из видов экономии, распространенный во времена Депрессии. К тому моменту, как Квиллер закончил одеваться, запись также закончилась и дверь снова грохнула. Судя по всему, сосед решил провести вечерок в городе.
Перед уходом Квиллер проверил, где кошки, и обнаружил, что Юм‑Юм нюхает водяной матрац в спальне, а Коко отсутствует. Он позвал его, но не получил ответа. На одну ужасную секунду он было решил, что кот отыскал какой‑нибудь тайный лаз и убежал и теперь бродит между этажами, жалобно мяукая. В состоянии, близком к панике, Квиллер добрался до "партера" и увидел там пропавшего Коко.
Кот, забыв обо всем на свете, обнюхивал огромный восьмифутовый бар, почему‑то стоявший в самом центре гостиной. Квиллер удивился, с чего бы вдруг Коко заинтересовался этим обитым кожей вместилищем алкоголя. Сам он уже несколько лет не прикасался к бутылке, а кот и вовсе скептически относился к спиртному. Что изменилось? Откуда этот интерес? Коко никогда ничего не делал без причины, хотя не всегда эта причина лежала на поверхности.
Квиллер пооткрывал ящики и дверцы бара, но обнаружил только шейкеры, стаканы, графинчики, штопоры, палочки для размешивания коктейлей, салфетки. И всё.
– Извини, Коко, – сказал он. – Никаких анчоусов. Никаких мышей. Никаких трупов.
Кот, не обращая на него внимания, исследовал основание бара, водя подергивающимся носиком чуть ли не по ковру, словно унюхал нечто, что закатилось под бар. Квиллер со все возрастающим любопытством потеребил кончики усов. Бар был достаточно тяжёлым, но, навалившись плечом, его можно было передвинуть. Квиллер взялся за дело. Когда бар, дернувшись, стал смещаться, Коко в возбуждении забегал вокруг, показывая, что это именно то, чего он добивался.
– Ну, если там всего‑навсего оливка с анчоусом, пропыхтел Квиллер, – спать будешь в собачьей будке! – И опять навалился плечом.
Огромный бар сдвинулся ещё на несколько дюймов.
И тут Коко взвыл. На бледной поверхности ковре появилось тёмное пятно. Оно всё ширилось и ширилось следом за движением бара и Квиллерова плеча, пока наконец не открылось всё целиком.
– Кровь! – воскликнул Квиллер.
– Йау! – подтвердил Коко. Затем выгнул спину, встал на коготки, загнул хвост крючком и пошёл по кругу. Квиллер видел подобный танец – танец смерти Коко. Потом Коко остановился и издал какой‑то нутряной звук, не рычание и не мурлыканье, а что‑то типа «Ррррррррр».

ЧЕТЫРЕ

Прежде чем отправиться обедать с Амбериной, Квиллер позвонил в Пикакс. Воскресным вечером Полли Дункан сидела дома и ожидала от него известий. Он решил выдержать отчёт в радужных тонах: да, путешествие прошло отлично… да, кошки вели себя превосходно… управляющая и сторож – сама любезность. Квартира очень большая и прекрасно обставленная; а какой чудесный закат виден из окна… Квиллер умолчал о застревающем лифте, протекающей крыше, пуленепробиваемом стекле в конторке управляющей, кровавом пятне на ковре, и в особенности старался не проговориться о вечернем походе в ресторан с Амбериной. Полли была во всех отношениях превосходной женщиной, но её ревность не знала границ.
Затем он попрощался с сиамцами, положив их голубую подушечку на кровать в малой спальне.
– Будьте умницами, – наказал Квиллер. – Ведите себя прилично. Я вернусь через пару часов. Может быть, принесу чего‑нибудь вкусненького.,
Квиллер выключил свет, оставив его только в ванной, где находился кошачий туалет, полагая, что в темноте кошки скорее уснут.
Уходя из квартиры, он увидел на двери 14‑В карточку и подошёл поближе, чтобы её прочитать.
Имя и фамилия соседа действительно, как и говорила миссис Таттл, были Киистра Хедрог. Это походило на надпись наоборот, и ему захотелось повесить себе на дверь табличку: «Мижд Релливк».
Что же, спрашивал он сам себя, произошло с людьми в последнее время? Страннее новые слова появились в языке, и странные новые имена возникли в телефонных справочниках. Мэри, Бетти и Энн были вытеснены Тедир и Шерилайн. Даже самые обыкновенные имена стали теперь произноситься как Элисабетти, Алюси, приводя в недоумение всех и каждого. А сколько времени уходит на переписку и объяснение произношения!
Квиллер вызвал лифт, но, услышав устрашающий скрежет в шахте, решил пройтись вниз пешком. Спускаясь в полутьме слабо освещенной лестницы, он старательно обходил мусорные мешки, а между седьмым и шестым этажами чудом избежал столкновения со странной, закутанной в плащ и что‑то бормочущей фигурой,
На первом этаже он прошел мимо двух женщин в халатах, что‑то оживленно обсуждающих. Одна из них противно каркала:
– На меня нападали целых пять раз. А на вас сколько?
– Только дважды, – раздался в ответ высокий визгливый голос – Зато во второй раз по‑настоящему сшибли с ног.
Обе подозрительно покосились на Квиллера.
Возле стойки управляющей он заметил Руперта, который наблюдал, как три буйных студента практиковались в приёмах карате перед дверьми лифтов.
– Завязывайте! – угрожающе крикнул им Руперт. – Не то доложу миссис Т.
Молодые люди сдвинули пятки ног вместе, молитвенно сложили руки, низко поклонились и ринулись в Красный, когда тот распахнул двери,
– Бешеные эти ребята, – обратился Руперт к Квиллеру. – Как там у вас на четырнадцатом, всё в порядке?
– Пока всё нормально. – Он пошел было к дверям, но передумал и вернулся к сторожу. – Знаете, Руперт, я кое о чем хотел вас спросить. У меня в гостиной стоит довольно большой бар – прямо в центре комнаты. Случайно не знаете почему?
– Миссис Т. приказала поставить его туда, – ответил сторож. – Я не задаю вопросов. Мы с одним парнем двигали эту штуковину. Страшно тяжёлая.
– А сколько лет вы здесь проработали, Руперт?
– В следующем марте будет ровно двадцать. Хорошая работа! Встречаешь массу народа. К тому же у меня в подвале есть квартирка.
– Что же вы будете делать, если здание пойдёт на снос?
– Бездельничать, получать пособие, если работу не найду. Мне пятьдесят шесть.
Квиллеру пришлось долго ждать Амберину, но время не пропало зря. Стоя в вестибюле, он наблюдал за входящими и выходящими жильцами. Он спокойно взирал и на диковинную одежку подростков, и на жалкий костюм старой дамы, и на экзотических красавиц в сари, и на человека с попугаем ара в клетке.
Когда вошли два прилично одетых молодых человека с небольшим золочёным чемоданчиком от известного кондитера, он краем глаза проводил их до бронзовых дверей лифта, у которого они остановились, и принялся строить догадки по поводу Графини. Загадочная семидесятипятилетняя старуха, принимающая подарки от молодых людей в вечерних костюмах, напомнила ему леди Эстер Стэнхоуп из романа Кинглейка   «Эотен», книги, которую он читал сиамцам вслух. Героиня романа жила в полуразвалившемся монастыре где‑то на Среднем Востоке, питалась исключительно молоком и радовались обращению в христианскую веру диких племён пустыни. Может быть, Графиня – леди Эстер «Касабланки»?
Полёт его фантазии прервала Амберина, влетевшая в вестибюль.
– Прошу прощения за опоздание, с трудом переводя дыхание, выпалила она. – Потеряла контактный линзы, поэтому никак не могла собраться.
– А кто эти хорошо одетые люди, которые пользуются лифтом Графини? – спросил он.
– Партнеры по бриджу, – объяснила Амберина. – Она обожает играть в карты.
С момента их последней встречи три года назад Амберина сильно изменилась. Её поразительно черные волосы стали иного цвета – рыжими – и завивались теперь мелкими кольцами. Она пополнела, и ямочки на щеках потеряли свою соблазнительность. Он был разочарован, но тем не менее сказал:
– Рад снова видеть нас, Амберина. Превосходно выглядите.
– Ну а вы, мистер Квиллер, выглядите настоящим фермером. – Он надел твидовую куртку с кожаными вставками и ботинки на толстой подошве.
Выйдя из здания, они принялись осторожно спускаться по выщербленным мраморным ступеням.
– Не мешало бы их отремонтировать, прежде чем кто‑нибудь оступится и подаст на Графиню в суд.
– Зачем что‑то ремонтировать, когда все это на следующей неделе может превратиться в руины! – воскликнула женщина с горечью. – Все мы держим пальцы скрепленными, чтобы с нами ничего не случилось, Мэри говорит, что городские власти страшно обрадуются, если, например, лифт сорвётся и погибнут люди или взорвётся паровой котел и все обитатели первого этажа сварятся живьём. Тогда дом снесут и начнется аукцион, После которого на этом месте построят ультрасовременную гостиницу или что‑нибудь в этом роде стоимостью в миллиард. Лично я надеюсь, мистер Квиллер, что ваш совет директоров все‑таки выкупит «Касабланку».
Они шли по новым кирпичным тротуарам Хламтауна. в которые совсем недавно «вживили» деревья и выполненные под старину газовые лампы.
– С. С. Кобб мечтал именно об этом, но городские власти ежесекундно вставляли ему палки в колеса, – сказал Квиллер, вспоминая былые баталии с местными чиновниками.
Исчезли построенные на скорую руку магазины, закрывавшие исторические здания, и теперь никто не догадался бы, где раньше находилась фруктовая или табачная лавка, парикмахерская или салон гадалки. Новые владельцы неким чудесным образом восстановили и каменные ступени, и металлические поручни, и внушительные входные двери. Залитое светом кафе занимало здание, где прежде размещался мебельный магазин, а ещё раньше была конюшня. Называлось оно «Каретный двор».
– Кто такой Роберто? И что у него за ресторан? – поинтересовался Квиллер.
– Вы его знаете, это Роберт Маус. Покончив с адвокатской карьерой, он решил открыть ресторан и поехал в Италию, где в течение года работал в одном миланском ресторане. Вернулся знатоком итальянской кухни и изменил свое имя на Роберта
– Надеюсь, фамилию на Маусолини он не изменил.
Амберина прыснула.
– Если бы это услышала Мэри! Она бы не посчитала это забавным. Очень серьёзная дама, знаете ли.
– Знаю. Он тоже.
– В общем, он открыл итальянский ресторан в старой части города, – кажется, это Мэри его уговорила, – а квартиру себе оборудовал над заведением. Я никогда не ела в его ресторане – чересчур дорого, – но Мэри уверяет, что готовят там превосходно.
– Согласен, всё, что готовит Роберт, превосходно. Мы его сегодня увидим?
– Знаете, мистер Квиллер, теперь все его зовут Роберто. Нет, по воскресеньям он отдыхает, а по понедельникам ресторан закрыт, но пять дней в неделю Роберто лично наблюдает за приготовлением блюд! Только представьте: человек с юридическим образованием… варит спагетти!
Скромная металлическая вывеска гласила: «Североитальянская кухня Роберто». Пока они взбирались по ступеням, Квиллер быстро представил себе обстановку ресторана. Он чересчур долго прожил в Хламтауне и хорошо знал, что все старинные здания имеют очень высокие потолки, резные деревянные украшения, изразцовые камины (огороженные) и газовые канделябры (электрифицированные). С любовью же Роберта Мауса ко всему английскому можно было ожидать увидеть красные бархатные занавеси и тяжёлые кресла, обитые кожей так, чтобы были видны шляпки гвоздей. Ессо!  Северная Италия!
Но, войдя в ресторан, Квиллер испытал настоящий шок. От прежней отделки не осталось и следа. Стены, потолки и арки были сливочно‑горчичного цвета. В ковре на полу преобладали баклажановые тона, как и в обивке кресел со стальным основанием. Настольные лампы с шёлковыми абажурами и шёлковые маркизы на стальных шанцах отбрасывали на кремовые скатерти золотистые тени.
Прежде чем Квиллер успел съехидничать, к ним, трясясь от возбуждения, подскочила белокурая, вооруженная меню дама.
– Мистер Квиллер! Вы меня не помните? Я Шарлот Руп, – прогудела она.
Три года назад она была его соседкой на Речной дороге – пуритански настроенная старая дева, занятая только разгадыванием кроссвордов. И как удивительно она переменилась! Куда подевалась неодобрительная мина? Поджатые губки? Может, она делала подтяжки? А может, нашла счастье в любви к хорошему человеку? От такой мысли Квиллер едва не хихикнул. Вместо обычного безликого наряда и простой бижутерии Шарлот носила теперь элегантное бежевое платье с камеей на воротничке, Квиллер сразу же предположил, что брошь‑камею привёз из Италии хозяин заведения.
– Как не помнить! – воскликнул он. – Вы выглядите… Выглядите… Слово из шести букв, означающее «красота»!
– Ой, мистер Квиллер, вы и это не забыли! – взвизгнула она от восторга и уже тише добавила: – Но больше я кроссвордами не занимаюсь, У меня теперь есть друг. – И покраснела.
– И отлично! Ему страшно повезло!
Мисс Руп бессознательно потрогала камею.
– Это мне повезло. Живу в замечательной квартире в «Касабланке», работаю в замечательном ресторане у замечательного Роберто. Позвольте показать вам наш лучший столик.
– У вас здесь красиво, – заметил Квиллер, идя за ней. – Так уютно, симпатично и при всём при том – очень современно.
– Роберто хотел всё устроить в тонах «забальоне» .  Вся лепнина на потолке выполнена итальянскими мастерами, которых он специально выписал. – Она подала им меню, порекомендовав выбрать «тальителли кон салмоне аффумикато», а также «вителло алла гриллья». Хозяин, старавшийся во всём достигать идеала, натаскал её на произношение. Мисс Руп добавила: – Роберто рад, что вы сегодня у нас в гостях. Принести что‑нибудь из бара?
Учитывая в недалеком прошлом неприязнь этой женщины ко всём напиткам крепче слабого чая, это было нечто невообразимое. Она предложила в качестве аперитива «пино гриджио». Амберина пожала плечами и согласилась. Квиллер попросил минеральной воды с лимоном. В это время официант, демонстрируя превосходную выучку, ловко покрыл их колени салфетками – подогретыми  .
– Настоящие, – прошептала Амберина, потрогав розовые бутоны в вазе венецианского стекла. – Интересно, сколько цветов у них украли.
Завязался разговор на общие темы, потом обсуждалась элегантная обстановка зала, и наконец Амберина спросила:
– Скажите честно, мистер Квиллер, что вы думаете о «Касабланке»?
– Куча хлама! Неужели кому‑то действительно может прийти в голову, что подобное место достойно восстановления? Неужели кто‑то считает, что это можно восстановить?
– НОСОК считает, что да, – искренне ответила она. – Мэри Дакворт и Роберто являются нашими лидерами, а как вам известно, это не те люди, которые станут тратить свое время попусту. У них есть заключение архитектора, сделанное специально для НОСКа, где указано, что именно предстоит сделать, как это делать и сколько потребуется денег. Точные цифры я вам привести не могу, но Мэри снабдит вас всей необходимой информацией.
– А где она?
– Сейчас она летит сюда из Филадельфии. Там проходила антикварная выставка, в которой она принимала участие. Её служащие отправились туда с целым грузовиком всякого добра, и я уверена, машина вернётся пустой. Знаете, ведь у Мэри нюх на подобные вещи; она может продать что угодно кому угодно и за хорошую цену, уверяю. Люди ей верят! Хотелось бы мне иметь такие способности. Но жизнь диктует свои законы. Если ты богат, то становишься ещё богаче. В семье у неё банкиры, вы, наверное, помните.
– Скажите, она до сих пор надевает кимоно с драконами, встречая посетителей?
– Нет, конечно. Теперь Мэри снова такая, футы‑ну‑ты, жемчуга и всякое разное… ОООООЙ! Вы видели цены? – воскликнула она, переведя взгляд на правый край меню. – Какое счастье, что не я плачу. Закажу самое‑са‑мое дорогое, вряд ли мне удастся побывать здесь ещё раз.
Оба заказали закуску, суп и оленину.
– Знаете, Амберина, у меня к вам есть несколько вопросов, – продолжил Квиллер. – Лифт всегда так плохо работает, или это в честь моего приезда?
– Жаль, что вы не зовете меня Эмби, – проговорила она.
– А вы, похоже, запамятовали, что когда‑то обращались ко мне «Квилл».
– Вовсе нет, – потупившись, сказала Амберина. – Но у вас теперь такие деньги, что мне показалось правильным добавлять «мистер»… Так о чём мы?
– О лифтах.
– Ах да. Похоже, вы приехали в один из наиболее паршивых уикендов. Обычно они ломаются по очереди, поэтому всё не так уж плохо. Если же поломки происходят на неделе, да ещё днем, это вообще праздник, поскольку ремонтники приходят сразу. После пяти, конечно, никто ничем заниматься не станет.
– Мне следовало снять квартиру пониже, – заметил Квиллер. – Ещё вопрос я не понял смысла объявления в кабине лифта насчёт кошек и опрыскивания. Звучит довольно угрожающе.
– Ах это  ! Миссис Таттл всякий раз вывешивает его, когда в здание приходит дезинсектор. Он опрыскивает коридоры и квартиры, хозяева которых договариваются с ним. Поэтому в день обработки помещения жильцы не выпускают кошек гулять.
– Мои кошки никогда никуда ни под каким соусом не выходят.
– И правильно. Они ведь могут забраться в лифт и… исчезнуть, В "Касабланке" происходит постоянный круговорот кошек.
– А у вас кошка есть?
– Нет. Рыбки. Они дешевле, и их не нужно носить к ветеринару. Рыба просто дохнет.
– Честно говоря, что‑то мне не совсем понятна политика свободного перемещения кошек по «Касабланке».
– Это делается для того, чтобы держать грызунов под контролем.
– А что, в придачу ко всему ещё и крысы имеются?!
– Только со стороны проулка, где стоят мусорные баки. Между прочим, в моей квартире живет мышка, хотя непонятно, как она забралась на восьмой этаж.
– На Красном, – сказал Квиллер.
Принесли закуску: крошечных осьминогов на горячем хлебе под острым соусом с поджаренным красным перцем, анчоусами и луком.
– Жаль, сестрицы не видят! – воскликнула Эмби. – Сижу у Роберто и поедаю осьминогов с миллионером!
– Давайте вернёмся к запискам в лифте, – напомнил Квиллер. – Что, в «Касабланке» хорошо идёт торговля детскими роялями?
– Это удивительно! Несмотря ни на что, у обитателей «Касабланки» всё ещё находятся деньги. Там есть несколько вдов, которые просто напичканы деньгами. Они не уезжают просто потому, что всю жизнь здесь прожили.
– А рояли‑то кто продаёт? Кто этот жилец из 10‑F?
– Изабелла Уилбертон. Её комнаты напичканы всяким старьём, доставшимся по наследству, и, когда ей нужна выпивка, она что‑нибудь продает.
– Как она выглядит? Когда я приехал, то видел, как из телефонной будки вывалилась женщина средних лет в вечернем платье.
– Это и есть наша Изабелла! Её папаша сделал деньги на торговле мебелью и платит ей пожизненную ренту только для того, чтобы она никогда не появлялась в семье. Предупреждаю: не позволяйте ей за вас цепляться. Она с ума вас сведёт.
Тарелки с закуской незаметно убрали, и вышколенный официант – находящийся рядом, когда это необходимо, и исчезающий, когда он не нужен, – подал суп: жирный куриный бульон, пронизанный нитями яичной и сырной лапши.
– И как это называется? – спросила Эмби Квиллера. – Надо бы записать, чтобы затем рассказать сестрам.
– Stracciatella alla romana  . А что станется с жильцами типа Изабеллы, если здание восстановят в его прежнем блеске и величии?
– То есть что с нами со всеми станется? – переспросила Эмби, пожав плечами. – Лично я должна буду найти себе богатого мужа и переехать за город. Может, там я смогу открыть собственный магазин. – В её глазах промелькнул зазывный огонек, на который Квиллер не обратил внимания.
– В последний раз, когда мы виделись, у вас был муж, – заметил он.
Она скривила губы в неприятной усмешке.
– Мужья появляются и исчезают… как автобусы на Цвингер‑бульваре.
– Цвет волос у вас тоже изменился.
– Это мой собственный. Я красилась, потому что муженёк обожал брюнеток. Думаю, с вашими деньгами непросто оставаться холостяком?
– Пока мне это удавалось безо всякого труда, – сказал он и добавил для ясности: – Но на севере у меня есть подруга, разделяющая все мои интересы и пристрастия. Надеюсь, она приедет сюда ко мне в гости.
– Чудесно, – проговорила Амберина. – А мы с мужем страдали от несовместимости. Не понимаю, как нас вообще угораздило пожениться. Я такая росомаха во всём, что касается дома, а муж, наоборот, любил порядок. У него для каждой вещи существовало своё место и всё было разложено по полочкам. И так он донимал меня этим своим порядком, что я готова была его пристрелить. А так как в тюрьму садиться не хотелось, я подала на развод. Надеюсь, он женился на компьютере. Мэри сообщила мне, что вы тоже в разводе.
– Точно. – Для того чтобы прекратить обсуждение щекотливой темы, он отправил в рот хрустящую булочку.
Но Амберина не собиралась кончать столь интересный для неё разговор.
– И что же произошло?
– Ничего, достойного упоминания. – Он проглотил очередной кусочек. – Чем вы занимаетесь на аукционах?
– Исполняю обязанности клерка. Денег на этом не заработаешь, зато есть возможность работать с антиквариатом, поэтому мне нравится. Обязательно приходите к нам на аукционы. В прошлом месяце мы продали картину за два миллиона триста тысяч. Как раз вашего класса. Квилл.
Он фыркнул в усы и никак не отреагировал на это замечание. Принесли оленину.
Эмби заказала самое дорогое блюдо: ребрышки с вином и грибным соусом. Сейчас же она попросила бутылку «Вальполичелли», объяснив:
– Что не выпью – утащу домой.
Нарезая vitello alla piccata  – средней стоимости, – приправленную лимонами и каперсами, Квиллер спросил о миссис Таттл.
– Похоже, она обладает уникальной смесью материнской любви и военной власти, – заметил он.
– Эта женщина настоящее чудо! Можете себе представить, что она родилась в подвале «Касабланки»? – отреагировала Эмби. – Её отец был сторожем. К двенадцати годам она знала дом как свои пять пальцев и мечтала стать менеджером. Если вы соблюдаете правила поведения, миссис Таттл с вами внимательна и корректна. Её можно попросить о чём угодно. Можно, конечно, не получить желаемого – зато улыбок будет на миллион.
– Мне наверняка понадобятся дополнительные ведра. Крыша протекает. А ещё горячая вода в душе идёт как‑то непредсказуемо.
– С этой проблемой сталкиваются все жильцы. Привыкнете.
– Вы знаете, кто живёт в 14‑В?
– Нет, какая‑то новенькая. Видела её в лифте – выглядит просто дико. – Эмби жадно поглощала своё блюдо.
– Надеюсь, она не станет подолгу плескаться в душе, – сказал Квиллер. – А что вам известно о Графине?
– Я ни разу с ней не встречалась. И никогда не видела! Я из другого класса. Мэри вот с ней знакома. Мэри приглашали на двенадцатый этаж только потому, что её отец – банкир да училась она в одном из этих восточных колледжей. – Амберина уже порядком нахлебалась из бутыли «Вальполичелли», поэтому становились всё разговорчивей и откровенней. – Знаете, Квилл, три года назад мы думали, что вы положили на Мэри глаз, но не продвинулись дальше потому, что работали журналистом и Мэри считала себя слишком шикарной для вас.
– Приятно сознавать, что слухи циркулируют не только в Пикаксе, – сказал он. – Давайте перейдем к десерту? Рекомендую мороженое и эспрессо. – И тут же сменил тему, задав вопрос, наиболее его волновавший. – Почему пентхаус сдаётся со всей обстановкой?
– Бывший жилец умер, поэтому его имуществом занимался суд. Для того чтобы поселить вас в пентхаусе, Мэри пришлось подергать за кое‑какие веревочки. Если бы не ваши деньги…
– Чем занимался этот жилец?
– Торговал произведениями искусства. Имел пай в картинной галерее, находящейся в деловом районе, «Бессингер‑Тодд».
– Судя по всему, дела у него шли успешно, хотя я и не разделяло его живописных пристрастий.
– У неё. Это была женщина, Квилл. Дианна Бессингер. Мы звали её леди Ди.
– Почему она предпочла жить в трущобах типа «Касабланки»?
– Думаю, ей понравился пентхаус. Именно леди Ди организовала НОСОК.
– Вы когда‑нибудь бывали в её квартире? Там полно картин с грибами.
– Да. Как‑то она устраивала вечеринку для волонтеров НОСКа, и я тогда спросила её о грибах. Я не притворялась, что смыслю в искусстве, но мне было интересно. Она ответила, что грибы очень сексуальны.
– Что с ней случилось?
– Она… умерла очень неожиданно. – Впервые за весь вечер Эмби заговорила настороженно.
– Сколько ей было лет?
– Сорок с чем‑то. В газете, по– моему, написали сорок пять.
– Наркотики?
– Нет. – Амберина почему‑то нервничала. – Знаете, мы не любим об этом говорить. Спросите при встрече у Мэри.
«Ух ты! – подумал Квилл. – Неужели СПИД?!» Но тут же изменил точку зрения. Спид никоим образом не объяснял кровавое пятно на ковре, к тому же от него «неожиданно» не умирают. А может, умирают?
– Вы сказали, что именно она организовала НОСОК, так? – уточнил он.
– Да, она очень любила "Касабланку". – Эмби с облегчением перескочила на другую тему. – Каждый, живущий в этом здании, чувствует особую связь с ним.
– А ваш привратник? Вы сказали, что его застрелили. При каких обстоятельствах? Возможно, он был замешан в чём‑то незаконном?
– Нет, ничего подобного, – ответила она и склонилась над чашкой эспрессо. – Не правда ли, чудесный аромат?
– Тогда что с ним произошло? Что за история?
– Ну, это был милый человек, который всю жизнь прожил в подвальном помещении. Он вышел на пенсию и стал получать пособие, но ему очень нравилось надевать свою старую униформу, открывать и закрывать дверь, получать мизерные чаевые. Знаете, формой ему служила ливрея, длинная, до пят, – в ней он чувствовал себя значительным, так я полагаю. Однако со временем ливрея залоснилась, позеленела, золоченые позументы ободрались, несколько пуговиц отлетело. К тому же он забывал бриться. Мы называли его бедный старый Гас. Смотреть на него было жутковато, но он удивительно вписывался в интерьеры «Касабланки», вы понимаете – личность! Проезжавшие мимо глазели на старика и хохотали. Про него даже написали в «Дневном прибое». И вот однажды ночью какие‑то подростки – накачанные какой‑то дурью, так мне кажется, – застрелили старого Гаса!
Квиллер нахмурился и печально покачал головой
– Всё в порядке? – тут же раздался встревоженный голос.
– Мисс Руп, еда и обслуживание – идеальные, – заверил он. – Мои комплименты Роберто.
– О, благодарю. Он будет счастлив. Мистер Квиллер, а кошечки с вами?
– Конечно! Привёз их с собой в «Касабланку».
– Может быть, они испробуют нашу кухню?
– Их радости не будет границ.
Квиллер и Амберина шли домой при свете газовых фонарей: она – с полупустой бутылкой вина; он – со свертком, аккуратно завернутым в кремовую салфетку. Улица была практически пуста, не считая женщины, выгуливающей пару доберманов, да двух мужчин, поводящих из стороны в сторону фонарями. Со значением.
– Это наш хламтаунский патруль, – сообщила Эмби. – Добровольцы. Если захотите, можете ради разнообразия попробовать…
– С удовольствием, – согласился Квиллер, подумав, что патруль – прекрасная тема для колонки. – Их зовут на помощь… в случае каких‑либо происшествий?
– Не думаю. Чаще всего одно их присутствие предотвращает преступления. Машут фонариками, свистят в свистки, разговаривают по рации.
Добравшись до тяжелых чёрных дверей «Касабланки», Квиллер заметил, что их медные украшения уже давно никто не заботился начищать до блеска. Только бронзовые двери лифта Графини сохраняли свою тяжёлую красоту.
– Пригласила бы вас на стаканчик, но в квартире настоящий разгром, – сказала Эмби.
– Если честно, я устал, – признался он. – Целый день в дороге, затем сидел в застрявшем лифте… – Он был рад, что нашёл предлог отказаться: компании. Эмби для одного вечера вполне достаточно. Его больше интересовали Мэри, загадочная Графиня и даже приветливая диктаторша миссис Таттл, о которой он собирался рассказать в своей колонке.
Красный работал. Они поднялись на восьмой этаж. Квиллер проводил Амберину до дверей её квартиры, галантно пожелал спокойной ночи и поблагодарил за прекрасный вечер и ввод в курс дела.
– Простите, что не смогла ответить на все ваши вопросы, – сказала она. – Но завтра вам позвонит Мэри. Мы безумно рады, Квилл, вашему приезду. – Последовал откровенный взгляд, который Квиллер постарался не заметить.
Оставшийся путь он проделал пешком и, выйдя на площадку четырнадцатого (на самом деле тринадцатого) этажа, увидел, как двери Красного медленно закрываются. Кто‑то спускался вниз… или только что поднялся наверх. Открыв свой номер, Квиллер потянулся к выключателю, но вдруг сообразил, что в комнатах уже горит свет, хотя – это Квиллер помнил совершенно точно – перед уходом он погасил его везде, кроме ванной.
– Кто здесь?  – крикнул он.
Подбежали Коко и Юм‑Юм. Они не проявляли ни малейшего беспокойства, значит, неизвестный их не напугал. Учуяв в руках хозяина пакет с олениной, эскалопами и вырезкой, Юм‑Юм стала томно тереться о ноги Квилла, а Коко встал на задние лапки.
Не обращая внимания на любимцев, Квиллер прошел по комнатам. В библиотеке, прихожей, обеих спальнях включены были лампы. Дверь в гостиную никто не открывал, и в ней царила темнота. На кухне тоже. Он осмотрел шкафы, вышел на террасу и проверил её по всей длине, пройдя мимо 14‑В. Сквозь жалюзи на окнах его соседки тускло пробивался свет. Чья‑то скрючившаяся фигура в самом углу террасы оказалась кучей огромных пустых цветочных горшков.
Квиллер в недоумении потер усы и вернулся к себе. Кто же к нему заходил и зачем? Может, кто‑то узнал, что его пригласил на ужин НОСОК? Есть ли у этого кого‑то ключи от 14‑А? Да, но зачем оставлять свет? Хотя… вполне возможно, что неизвестного спугнули и ему пришлось скоренько ретироваться.
В этот самый момент хлопнула дверь 14‑В. Квиллер выскочил в холл, но никого не увидел – зато выяснил, что Киистра Хедрог выставила за порог мусорное ведро.
Квиллер направился в кухню, чтобы покормить сиамцев, но опоздал: кремовая салфетка лежала на полу, фольга была развернута и вылизана дочиста, а два удовлетворенных гурмана сидели рядышком, умываясь безо всякого намека на стыдливость. Наоборот, они даже гордились собой.

ПЯТЬ

– А вы вчера вечером недурно попировали! – недовольно пробурчал Квиллер в понедельник утром, открывая для сиамцев банку консервированных цыплят. – Вообще‑то после такого кутежа кормить вас завтраком не стоило бы.
Игнорируя ворчание хозяина, Коко слонялся по квартире с таким видом, словно неделю постился, а Юм‑Юм, также не приняв упрека, отчаянно терлась о штанину Квилла.
– Я вот что хочу знать: кто из вас включил свет?
Оказывается, пока он вчера ужинал с Амбериной, Коко, а может, Юм‑Юм или оба вместе выяснили, что большинство ламп в квартире имеют кнопочные выключатели, и стали развлекаться вовсю, зажигая одну лампу за другой. Без сомнения, они занимались бы этим полезным делом всю ночь, но Квиллер испортил им всю игру: прежде чем лечь спать, он выдернул из розеток все шнуры.
Квиллер долго не мог заснуть. Он лежал на непривычном водяном матраце, ожидая погружения… прислушиваясь к периодическому пощелкиванию батарей, когда бойлерная посылала наверх очередную порцию пара… внимая шороху движения на близлежащей автотрассе… подсчитывая количество прозвучавших сирен полицейских машин и «скорых»… удивляясь, зачем в небе жужжит вертолёт… узнавая звук одиночного выстрела. Слишком долго он прожил в маленьком городке.
Под утро он задремал, но сладких снов не увидел – дикий вопль, раздавшийся под дверями спальни, возвестил о том, что пора вставать, идти на кухню и готовить завтрак. Разыскивая консервный нож, Квиллер наткнулся на японский клинок с легкой деревянной ручкой, очень похожий на тот, который он видел на полотнах с грибами. Чтобы убедиться в своей правоте, он пошёл в галерею – так теперь он называл гостиную. Коко увязался за ним.
– Эй, держись от этого подальше! – строго сказал Квиллер Коко, который, войдя в галерею, устремился к кровавому пятну и стал водить по нему носом. Сам же Квиллер, решив было поставить бар на прежнее место, передумал, пошёл в библиотеку, принёс оттуда индийское дхари в таких же бледных тонах, как и ковер, и бросил его на пятно. Затем шуганул кота из галереи и запер дверь.
Юм‑Юм в их отсутствие катала в прихожей какой‑то небольшой предмет. Если Коко обладал нюхом детектива, то Юм‑Юм – нюхом кладоискателя. Кольца, часы, монеты, равно как и бутылочные пробки и обрывки бумаги, возбуждали её интерес, поэтому любая внезапная её активность говорила о том, что Юм‑Юм нашла нечто любопытное. Вот и сейчас она играла с квадратной, нет скорее прямоугольной пластинкой цвета слоновой кости. Пластинка была не костяная и не керамическая, а деревянная, очень легкая, почти прозрачная. К большому разочарованию кладоискательницы, Квиллер добычу конфисковал, сунув её в нагрудный кармашек джемпера.
Дожидаясь, пока сварится кофе, Квиллер принялся чистить мандарин, размышляя о том, что идея поставить вазу с фруктами наверняка принадлежала Мэри Дакворт. Что удивительно, она помнила его любимый сорт яблок! Может, у неё оставались романтические воспоминания об их прошлой связи? Или же это был продуманный жест, тактический ход представителя НОСКа? Квиллер никогда не понимал эту женщину. Обстоятельства свели их три года назад здесь, в Хламтауне, и сначала она держала себя надменно и холодно, но быстро оттаяла в то незабываемое Рождество. После чего каждый отправился своей дорогой. В каком месте их пути снова пересекутся, оставалось только гадать. Тогда, три года назад, пережив глубокую депрессию, Квиллер приехал в этот город, чтобы вновь поймать судьбу за хвост. Теперь же он мог купить и антикварный магазин Мэри, и «Касабланку», и большую часть Цвингер‑бульвара.
И вот Мэри позвонила. Её голос звучал ровно, чуть отстраненно и без малейшего намека на сентиментальные воспоминания. Она приветствовала Квиллера в своей обычной бесстрастной манере.
– Рад слышать вас, Мэри, – сказал он. – Удачной ли была поездка в Филадельфию?
– Очень удачной. А как прошло ваше путешествие?
– Прекрасно! Трудности возникли уже здесь. Не могу привыкнуть к смогу. Я уже привык дышать тем, что называют свежим воздухом.
– В Хламтауне, – сказала Мэри высокомерно, – мы употребляем другое выражение, не «смог», а «опаловая завеса». Вы удобно устроились?
– Устройство не всегда подразумевает удобства. Но об этом потом. Мы с кошками благодарим вас за приветственный подарок и, конечно же, за потрясающий ужин у Роберта
– Да, Роберто фанатик своего дела. Использует только самые лучшие продукты и соблюдает все тонкости в приготовлении блюд. Представляете, воду для булочек ему привозят с озера Комо!
– Да, я сразу понял, в чём дело, – согласился Квиллер, – но решил, что воду доставили из Швейцарии. Так мы во всем и ошибаемся. – Он поддразнивал её, говоря без тени улыбки, уверенный в том, что она, как любой антиквар, непременно воспримет его всерьез. Так и вышло.
– Знаете, Квилл, вы потрясающе разбираетесь в кухне! – сказала она.
– Когда же мы сможем увидеться, Мэри? У меня к вам тьма вопросов.
– Чем скорее, тем лучше. Не могли бы вы прийти ко мне в магазин сегодня часа в четыре? По понедельникам магазин закрыт, поэтому нам никто не помешает поговорить.
Так и решили. До встречи у Квиллера оставалось предостаточно времени, чтобы купить еду себе и кошкам, побродить по городу и позавтракать в пресс‑клубе. Но перед уходом он погладил своих любимцев, отпустив им дюжину комплиментов по поводу их длинных коричневых лапок, умных мордочек, уникально голубых глаз и потрясающе чутких усов. Они слушали в экстазе, нервно подергивая кончиками хвостов.
Затем он включил радио, дабы узнать прогноз погоды. И тут же услышал, что в этот уикенд по вине поджигателей в южном квартале четыре дома сгорели дотла, что студентку задушили прямо в одной из аудиторий университета, а какой‑то человек убил жену и троих детей. Погоду пообещали холодную, но ясную.
– И это они называют «ясным»? – презрительно хмыкнул Квиллер, глядя, как сквозь смог с трудом пробиваются солнечные лучи.
Надев теплый свитер, куртку и австрийскую шляпу, он отправился в кафе «Каретный двор», чтобы съесть яичницу с ветчиной.
В кафе он не увидел ни одного знакомого лица. Теперешние завсегдатаи, одетые куда лучше прежних посетителей, либо поглощали завтраки, либо читали за кофе "Утреннюю зыбь". Да, за три года много что изменилось, но это было типичным для больших городов. В Мускаунти же никогда ничего не изменится, разве только ураган унесёт его с собой. Семьи там из поколения в поколение жили в одних и тех же домах, магазины принадлежали все тем же владельцам; все друг друга знали. К тому же яйца на Севере были вкуснее, и яичница в Пикаксе обошлась бы ему дешевле на два доллара.
На маленькой улочке он отыскал бакалейную лавку, где купил десятифунтовый мешок наполнителя для кошачьего туалета, изысканные консервы и ещё – белый виноградный сок для Коко (дополнительный аргумент в пользу того, что Хламтаун становится цивилизованней).
Квиллер, привыкший к разного рода неожиданностям, вернувшись к «Касабланке», испытал настоящий шок. На заборе, закрывающем ряд разрушенных домов, появился плакат, на котором были изображены две башни, соединенные поверху мостом, чем‑то напоминавшим мост Вздохов в Венеции. «Ворота Альказара» – гласила подпись под рисунком. – «Офисы, магазины, гостиница. Место сдается внаем».
Одна из двух башен явно стояла на месте «Касабланки», и Квиллер посчитал это проявлением сверхнахальства. Он запомнил название фирмы, занимающейся разработкой проекта: «Пенииман, Грейстоун энд Флюдд». Пенниманов и Грейстоунов он знал, а вот Флюдды были ему незнакомы. Он с трудом произнёс эту фамилию.
У «Касабланки» в машину с красным крестом загружали носилки. Квиллер поинтересовался у миссис Таттл, что произошло.
– У старика с четвёртого этажа случился сердечный приступ, – сообщила она так, словно это было обычное дело.
– Могу я оставить здесь продукты? Хочу пройтись…
– Разумеется. Только смотрите, куда идете. Гуляйте по главным улицам.
У Квиллера была привычка прогуливаться в северной части города, и он пустился пешком к центру, созерцая по дороге городские пейзажи. Перед ним лежал Цвингер‑бульвар с громадами зданий: деловые походили на огромные зеркала, многоквартирные дома напоминали вооруженный лагерь, принадлежавший Пенниманам отель «Плаза» выглядел как парк с аттракционами. Возникла мысль о том, что Фонд Клингеншоенов мог бы запросто скупить все это, взорвать и построить нечто более приятное глазу.
Разумеется, Квиллер был единственным пешеходом в обозримом пространстве улицы. Автомобили косяками проносились мимо, стремясь к очередному красному сигналу светофора, словно скаковые лошади, рвущиеся из ворот. Один раз рядом остановилась полицейская машина.
– Что‑нибудь ищете, сэр? – спросил офицер. Если бы Квиллер ответил: «Да вот подумываю прикупить всё это и взорвать ко всем чертям», его немедленно отправили бы в психиатрическую клинику, поэтому он только махнул журналистским удостоверением и сказал, что пишет статью о городской архитектуре северо‑востока Соединенных Штатов.
Затем, отыскав бизнес‑центр с магазинами на первом этаже, Квиллер купил сумку для Полли, попросив завернуть в дорогую оберточную бумагу и эффектно перевязать. Сумка называлась «парижской», и достать подобную в Мускаунти, где даже «чикагская» считалась привезенной с другого конца света, было невозможно.
Также он зашёл в книжный магазин под названием «Книги и всякая всячина», в котором видеокассет и поздравительных открыток оказалось куда больше, чем собственно книг. Квиллер хотел покопаться на полках, но яркое освещение и постоянно звучащая музыка убили в нём это желание. В нормальном книжном магазине, с его точки зрения, должно быть полутемно, тихо и слегка пыльно.
Наконец он очутился перед «Дневным прибоем» и мог бы зайти туда поболтать с сотрудниками, но фойе было оборудовано новой пропускной системой. Поэтому он отправился дальше, в пресс‑клуб.
Это внушительное здание на Конард‑стрит перестроили и наново отделали. Клуб больше не походил на забегаловку, где они с Арчи Райкером чуть ли не каждый день обедали, за одним и тем же столиком в углу возле стойки бара, обслуживаемые одной и той же официанткой, которая точно знала, какие блюда они предпочитают. Сейчас здесь сидели совершенно другие люди. Все они выглядели моложе, и среди них преобладали рекламные агенты и пресс‑секретари с солидными банковскими счетами – костюмно‑галстучная толпа. Квиллер в этом окружении смотрелся ковбоем, прибывшим сюда на лошади. Он поел у стойки, но оказалось, что сандвич с мясом на кукурузном хлебе совсем не такой вкусный, как раньше. Бывший бармен Бруно уволился, и никто не знал, кто такой этот Бруно и куда он подевался.
Выходя из клуба, Квиллер заметил знакомое лицо. Плотный и приветливый лейтенант Хеймс из отдела по расследованию убийств обедал с каким‑то человеком, явно репортером, прикрепленным к полицейской хронике. Эту породу Квиллер узнавал с лета. Он остановился у их столика.
– Что привело вас сюда с Северного полюса? – как обычно, весело поинтересовался детектив.
– Да вот, строители вытащили меня из иглу, – ответил Квиллер. – Говорят, теперь строят с кондиционерами.
– А вы, ребята, знакомы? – Хеймс представил некоего Мэтта из отдела полицейской хроники «Прибоя». Фамилия последнего походила на что‑то типа Фиггамон.
– А можно по буквам? – попросил Квиллер, пожимая руку молодому репортеру.
– Фи, затем два «г» и «амон».
– А что случилось с Лоджем Кендаллом?
– Уехал на Запад в какой‑то новый журнал, – ответил Мэтт. – Это вы задали пирушку в честь Арчи Райкера? Я не успел всего на пару дней…
– Приглашение действительно по сию пору.
– Так что же вы здесь делаете? – спросил Хеймс.
– Собираюсь перезимовать. Мне надоели метели и айсберги, я обменял их на смог и преступников. Остановился в "Касабланке".
– Вы спятили? Этот мусор собираются убрать. А умный кот всё ещё с вами?
– Умнеет день ото дня.
– Видимо, вы все так же потакаете его прихотям и он всё так же поедает омаров и лягушачьи лапки.
– Должен признать, что он живет куда роскошнее многих других котов, – сказал Квиллер, – но ведь он несколько раз спасал мне жизнь.
Хеймс повернулся к репортёру:
У Квилла есть кот, который даст сто очков вперед любому отделу по расследованию убийств. Когда я рассказал о нём своей жене, она захотела такого же и надоедала мне до тех пор, пока я не купил сиамца, только наш больше любит нарушать закон, чем способствовать его охране. Берите стул, Квилл. Выпейте кофе, возьмите десерт. Сегодня платит «Прибой».
Квиллер отказался, сославшись на встречу, и отправился прочь, размышляя о засилье Хедрогов и Фиггамонов, фамилий, словно надерганных из фантастических романов. Да, фамилии журналистов «Дневного прибоя» стали куда длиннее и сложнее. Фрэна Энгера сменила Марта Ньютон‑Фриске. В «Утренней зыби» колонку сплетен, ранее принадлежавшую Джеку Мэрфи, теперь вёл Саша Кришен‑Шмитт. «Ну‑ка попробуй произнести это быстро, – подумал он. – Трижды».
В ворчливом настроении он продирался сквозь толпу на улице, находя большинство горожан суетливыми, нервными и грубыми, а женщин – прекрасно одетыми, загадочными и сознательно худыми, но зато менее симпатичными, чем в Мускаунти.
В «Касабланку» он вернулся много раньше, чем предполагал. До встречи с Мэри Дакворт у него оставалось уйма времени. Он вытащил «Сливу» со стоянки и отправился по Речной дороге к дому, в котором жил до отъезда на Север. Старое здание и теннисный клуб сменили шикарный многоквартирный комплекс и эспланада, и Квиллер не смог вспомнить, как здесь все выглядело прежде. Скверно! Он мысленно присудил очередное очко строителям и поехал обратно в «Касабланку», надеясь, что она всё ещё находится на своём месте. Прибыв он понял, что угодил в очередную передрягу с парковкой Его официальное место – № 28 – всё ещё было занято но уже не зеленой японской машиной, а раздолбанным фургоном с номерами из Нью‑Джерси. В N 29 тоже кто‑то въехал, поэтому Квиллер зарулил в № 27. После разочарований, потрясений и других отрицательных эмоций, которые выпали на его долю сегодня утром, он с тяжёлым камнем на сердце отправился в антикварный магазин Мэри Дакворт.
«Голубой дракон» по‑прежнему занимал узкое красивое здание, и голубой фарфоровый дракон (не продаётся) по‑прежнему стоял в основной витрине. По крайней мере здесь обошлось без больших изменений, Не изменился и холл с китайскими обоями, с чиппендейловской мебелью и серебряными канделябрами. Выполненную в полный рост из чёрного дерева фигуру нубийского раба в тюрбане (инкрустированном драгоценными камнями) так и не продали. Квиллер взглянул на ценник, интересуясь, не сбросили ли цену. Напротив, она поднялась на две тысячи долларов. В этом вся Мэри: если не продается – поднимай цену.
Что до самой хозяйки, она по‑прежнему была стройна, и водопад иссиня‑чёрных волос по‑прежнему ниспадал ей на плечи. Но отсутствовали длинный мундштук и длинные ногти. Вместо восточного кимоно Мэри теперь носила хорошо сшитый деловой костюм и жемчуга. Коротко пожав его руку, она взглянула на свитер и австрийскую шляпу Квиллера и сказала:
– Квилл, вы выглядите очень спортивно  !
– Вижу, вы так и не продали мавра, – сказал он.
– Да. Придерживаю. Первоначально он стоял в вестибюле «Касабланки», поэтому – что бы ни случилось со зданием – цена раба будет расти.
– А та неприветливая немецкая овчарке всё ещё у вас?
– Видите ли, – ответила Мэри, – принимая во внимание новые веяния в Хламтауне, надобность в сторожевой собаке отпала. Я отдала её в хорошие руки людям, которые в ней действительно нуждаются, поскольку живут в пригороде. Пройдёмте в кабинет.
В кабинете она указала рукой на кресло с подголовником.
Высокие узкие очертания кресла заставили Квиллера предположить, что оно антикварное, поэтому он взглянул на ценник. Сначала ему показалось, что кресло стоит сто восемьдесят долларов, но, приглядевшись, он заметил ошибку: восемнадцать тысяч. Квиллер сел очень аккуратно.
– Прежде всего, – начал он, – мне хотелось бы узнать: что это за тёмная линия, делающая «Касабланку» похожей на холодильник? Как раз над девятым этажом?
– Там был балкон. А мэрия приказала его снести. Какие‑то части валились на головы прохожим. Наш архитектор считает, что его можно будет аккуратно восстановить, ведь балкон был неотъемлемой частью декора. Покамест дирекция неохотно проводит косметический ремонт, ибо…
– Здание на следующей неделе могут снести, – закончил за неё Квиллер. – Все повторяют это, словно хор из греческой трагедии, и, возможно, они правы. Сегодня утром я уже видел рекламу «Ворота Альказара». По‑видимому, строители в себе совершенно уверены.
– Вас это не ужасает? – спросила Мэри, передернув плечами. – Наглость этих людей просто неслыханна. Они ведь даже поместили в «Утренней зыби» статью, в которой сравнили своего монстра с Триумфальной аркой!
– Разве «Зыбь» принадлежит не Пенниманам?
– Да, им. Тем не менее Роберто отослал редактору возмущенное письмо и назвал "Ворота" Катастрофической аркой. Если Фонд Клингеншоенов придёт нам на помощь – мы будем бесконечно благодарны.
– А что вам известно о Пенниманах, Грейстоунах и Ф‑л‑ю‑д‑д‑а‑х? Даже не знаю, правильно ли произношу…
– Фладдах.
– Так кто они такие?
– Фладды присоединились совсем недавно, но Пенниманы и Грейстоуны занимаются недвижимостью уже много лет. Именно они хотели снести пресс‑клуб.
– Да, СМИ тогда камня на камне не оставили от их идеи, – припомнил Квиллер. – А «Дневной прибой» пришёл на помощь НОСКу?
– Не очень охотно. Просто раздул скандал. Мэр и его администрация выступили в поддержку проекта «Ворота Альказара», но университет и люди искусства стоят за НОСОК.
– А ваш отец? Что он думает по поводу «Касабланки»?
Мэри взметнула брови вверх.
– Если вы помните, мы с ним всегда стояли по разные стороны баррикад: его банк согласился разместить своё отделение в «Альказаре». Смешно, правда?
– Расскажите мне о Графине. Как её зовут?
– Её зовут Аделаида Сен‑Джон Пламб. Её отец Харрисон Уиллс Пламб – тот самый человек, который в тысяча девятьсот первом году построил «Касабланку». Родилась Аделаида, судя по её собственным рассказам, которые она всё время повторяет и очень любит, – так вот, родилась она на двенадцатом этаже отцовского здания семьдесят пять лет назад в присутствии повивальной бабки, медсестры и двух врачей.
– Замужем она когда‑нибудь была?
– Нет. В юном возрасте обручилась с кем‑то, но помолвку расторгли. Она обожала отца, с которым была очень близка.
– Ясно… Как она отреагировала на возню вокруг «Касабланки»?
– Вот что самое забавное, – сказала Мэри. – Мне кажется, ей нравится быть в центре внимания. Дельцы засыпают её подарками и соблазнительными предложениями, тогда как НОСОК взывает к её лучшим чувствам ссылаясь на её отца, её «милого папочку». Она тянет время, но мы надеемся, что в ней проснётся ангел. Вы случайно не играете в бридж?
Застигнутый этим вопросом врасплох, Квиллер оторопело пробормотал:
– А?.. Нет, не играю.
– А в триктрак?
– Честно говоря, я не люблю игр, где требуется производить хотя бы малейшие умственные усилия. Могу я спросить, к чему этот допрос?
– Сейчас объясню, – сказала Мэри. – Видите ли, у Графини в жизни остался единственный интерес – настольные игры. Карты, триктрак, шашки, маджонг – всё, кроме шахмат. Она благосклонна к нам с Роберто только потому, что мы еженедельно составляем ей партию.
– Крупные ставки?
– Никакого риска. Она играет ради удовольствия, ради стремления к состязанию, причём играет отлично. Впрочем, чему удивляться! Она играет ежедневно в течение всей жизни начиная с самого нежного возраста. Эмби упомянула, что Графиня живёт как бы в затворничестве?
– Нет. – Квиллер мгновенно вспомнил о леди Эстер Стэнхоуп.
– Это действительно так. Она живет в собственном мире. Живёт одна на двенадцатом этаже, с тремя слугами.
– Но хоть изредка она выходит?
– Она никогда не покидает здание и даже не выходит из своей квартиры, которая занимает целый этаж. Врачи, поверенные в делах, парикмахер, портной и массажист – все приходят к ней на дом.
– А в чём Дело? Агорафобия?  
– Уверяет, что стоит ей ступить за порог, как тут же перехватывает дыхание… Может быть, хотя бы в домино играете?
– Вот уж что действительно не люблю!..
– А в скрэбл?
Он покачал головой и спросил:
– Эта женщина знает, что я здесь, знает причину моего приезда?
– Мы сказали, что вы писатель, унаследовали много денег, осели в Мускаунти, а зиму проводите в городе, спасаясь от северной непогоды.
– И какова была её реакция?
– Она спросила, играете ли вы в бридж.
– Ей известно, что я когда‑то работал в «Прибое»?
– Нет. Газет она не читает. Она, как я уже сказала, живёт в собственном мире.
Квиллер удостоверился в том, что обнаружил живую леди Эстер.
– Кто‑нибудь знает о том, что я намереваюсь купить «Касабланку»? – спросил он.
– Только я, Роберто и архитектор. И, разумеется, Эмби, так как я часто уезжаю из города.
– Поскольку совет директоров Фонда К. не услышит об этом проекте до четверга, мне бы хотелось держать в секрете цель своего визита к вам.
– Да, понимаю.
– И вот ещё. Я обещал посылать отсюда статьи в газету Мускаунти. Как вы думаете, Графиня не будет возражать против интервью?
– Уверена, Графине это понравится, хотя говорить она станет об отце.
– А кто занимается всеми делами, связанными с «Касабланкой»?
– Риэлтерская фирма, адвокаты которой выступают в качестве посредников.
– А в жильцах Графиня заинтересована?
– Только в том случае, если они обладают хорошими манерами, хорошо одеваются и играют в бридж. Хотите пойти со мной на четырёхчасовой чай?
– Сначала, – сказал Квиллер, – я должен посмотреть план восстановления здания. Потому что на данный момент я не вижу в "Касабланке" ничего привлекательного для капиталовложений.
Мэри передала ему переплетённую копию плана.
– Пожалуйста. Двести страниц! Но даже если вы прочитаете первую и последнюю главы, вся необходимая информация будет у вас на руках.
Квиллер отметил название фирмы, стоящее на обложке, – «Гринчман энд Хиллз: архитектура и инженерия». Известная контора. Их проекты публиковались журналами всей страны: музей искусств, университетская библиотека, реставрация государственного здания девятнадцатого века.
– Неплохой выбор, – заметил он. – А если возникнут вопросы, куда обращаться? Прямо к Гринчману или Хиллзу?
– Оба давным‑давно умерли. Остались только фамилии и репутация. Человека, подготовившего отчёт для НОСКа, зовут Джефферсон Лоуэлл. Он понимает нашу боль. Он вам понравится.
Квиллер встал.
– Обсуждение было приятным и информативным, Мэри. Я дам знать, когда смогу выбраться на чаепитие к Графине.
– Время дорого, – напомнила она. – В конце концов этой женщине уже семьдесят пять, поэтому… всякое может случиться. – Она проводила его до двери сквозь лабиринт дорогих старинных вещей. – А герб Макинтошей всё ещё у вас?
– Я его никогда не продам. Это первая антикварная вещь, мною купленная, и она прекрасно вписалась в мою «северную» квартиру. – Он вытащил из кармана маленький предмет. – Вы не можете установить, что это такое?
– А откуда это у вас?
– Моя кошка играла с ним.
– Это «пустышка» от скрэбла. Прежняя квартиросъемщица была без ума от этой игры.
– Насколько я понял, она была арт‑дилером, это объясняет присутствие в квартире своеобразных произведений искусства, но почему столько грибов? Кто их нарисовал? Подписаны двойным «Р».
– Молодой художник по имени Росс Расмус, – ответила Мэри и отвела глаза в сторону.
– А почему у него на каждой картине присутствует нож?
Она заколебалась на мгновение.
– Роберто говорит, что в разрезании гриба острым лезвием есть своеобразное чувственное наслаждение, – медленно проговорила она, по‑прежнему не глядя на него. – Может, он прав и в этом действительно что‑то есть…
Квиллер постарался поймать взгляд Мэри.
– Как я слышал, она умерла внезапно. Что послужило причиной смерти?
– Знаете, Квилл, мы вообще‑то избегаем разговоров на эту тему, – нервно проговорила она. – Это было очень… неприятно, поэтому мы не хотим, чтобы эта смерть хоть как‑то повлияла на имидж «Касабланки».
– Вам не следует ничего от меня скрывать, Мэри. В качестве нового квартиросъемщика я имею право знать всё.
– Ну, если настаиваете… придётся сказать. Её… убили…
Он самодовольно пригладил усы.
– Собственно, так я и думал. На ковре довольно большое кровавое пятно. Кое‑кто передвинул мебель чтобы закрыть его, но Коко обнаружил… – Как он поживает? – просияла Мэри. – О нём можно не беспокоиться. Лучше расскажите, что стряслось с арт‑дилершей. Мэри с трудом выговорила:
– Ей… перерезали… горло.
– «Грибной» художник?
Мэри кивнула.
– Понятно. Он был без ума от ножей. Когда же всё произошло? – не унимался Квиллер.
– На уикенд Дня труда.
– А почему в квартире так много работ этого Росса?
– Н‑ну… – Мэри очень тщательно подбирала слова, – он был начинающим художником… она думала, что у него большое будущее, поэтому содействовала его продвижению, устраивала выставки в своей галерее. Можно сказать, что он был её протеже.
– Так‑так, – понимающе кивнул Квиллер. – Где же он сейчас? Наверное, отбывает срок?
– Нет, – сказала Мэри очень медленно. – Росс не представал перед судом. Видите ли, он оставил признание… и покончил с собой.

ШЕСТЬ

Покинув «Голубой дракон», Квиллер почувствовал себя значительно лучше. Находка Коко получила своё объяснение: теперь ясно, что 14‑А – место преступления. Этот кот обладал безошибочным чутьём, когда дело доходило до поиска свидетельств преступной деятельности.
С отчетом «Грипчмана энд Хиллза» под мышкой Квиллер быстрым шагом шел домой, мечтая поскорее начать чтение. Вместо того чтобы тратить время на ужин в ресторане, он отправился в кафе «Каретный двор» и попросил несколько блюд с собой.
– Мы обычно не даём… навынос, – сообщила ему кассирша, несколько обалдело разглядывая его огромные вислые усы. – Вы не с телевидения случайно?
Посмотрев на неё скорбным взглядом из‑под опущенных ресниц, он проговорил глубоким, бархатным, специально отработанным для подобных случаев голосом:
– В данный момент я в прямом эфире, с эксклюзивным интервью, которое беру у симпатичной девушки, сидящей за кассой и обдумывающей возможность продать мне что‑нибудь вкусненькое навынос.
– Посмотрю, что можно сделать! – крикнула она через плечо, убегая на кухню.
Почти в то же самое мгновение мужчина с длинными волосами в поварском колпаке выглянул в маленькое окошко, проделанное в кухонной двери. Квиллер сердечно помахал ему рукой. Кассирша вернулась.
– Судков для еды у нас нет, но главный повар упакует сегодняшнее блюдо прямо в тарелке, если вы не против. Можете занести её завтра. Вы на машине?
– Нет, пешком, но идти недалеко. И какое сегодня у нас основное блюдо?
– Бефстроганов.
– Звучит аппетитно.
– А отдельно в фольгу мы завернём немного нашинкованной капусты и булочку, – решительно закончила кассирша.
Доставая из кармана кошелек, Квиллер положил отчёт на стойку, заметив, что девушка пытается прочитать его название.
– Гринч… ман… энд… Хилл… з, – проговорила она громко. – Это что, киносценарий? – При этом глаза её широко распахнулись.
– Да, только никому ни слова, – ответил он тихо, быстро оглядевшись по сторонам. – Это будет фильм о дружбе и любви, типа "Бонни и Клайда" или "Гарольда и Мод". Лично мне досталась роль Гринчмана.
Оставив солидные чаевые счастливой и взволнованной кассирше, Квиллер пошел к выходу, держа под мышкой пухлый отчёт, а в руке – тарелку с горячим блюдом, завернутым в фольгу, на которой покачивались два пакета поменьше.
– Ваша капуста и булочка с маслом! – крикнула вдогонку девушка. – Эй, открой ему дверь! – сказала она уборщику.
Квиллер очень быстро добрался до "Касабланки", и какой‑то молодой человек, придержав для него тяжёлые двери, проговорил:
– Н‑да, кто‑то сегодня попирует…
На первом этаже наблюдалась суета, которая обычно наступает в понедельник вечером. В телефонной будке кто‑то кому‑то звонил и при этом не падал и не храпел. Пожилой джентльмен, пользуясь специальной подставкой на колесиках, предельно сосредоточенно брёл через вестибюль. Киса‑Кроха, учуяв запах бефстроганова, крутилась у ног Квиллера. В непосредственной близи от конторки молодой служащий протирал шваброй пол, миссис Таттл, сидя на своем посту, вязала, а Руперт в красной кепке суетился рядом. Несмотря на торчащие из кармана инструменты, он, похоже, не особо загружал себя работой. Среди ожидавших лифта были служащие с серьезными озабоченными лицами, мамаша восточной национальности со своими отпрысками, пожилые люди, жалующиеся на плохое медицинское обслуживание, и студенты, юношеская энергия которых просто била через край: они громко обсуждали мосты, профессоров и выпускные экзамены. Будущие инженеры, предположил Квиллер.
Руперт перехватил его взгляд и кивнул на лифты:
– Сегодня оба работают.
– Стоит отметить, – откликнулся Квиллер.
Пока жильцы напряженно ожидали прибытия кабин, в шахтах слышались постукивания и повизгивания. Зелёный появился первым и, мгновенно загрузившись, отбыл наверх. Затем отворились двери Красного, и два студента ринулись вперед. Квиллер слегка отступил назад, пропуская седую женщину с белой тростью. Медленно, шаг за шагом она двигалась к кабине, но как только её голова и одна нога очутились внутри, тяжелые створки стали закрываться.
– Держите! – крикнул Квиллер.
Один из студентов бросился к дверям, второй – к женщине, чтобы оттолкнуть её. От толчка старушка начала заваливаться, и Квиллер, кинув на пол свои покупки, подхватил её. В тот же самый момент двери Красного лифта закрылись и он начал подниматься наверх.
Мгновенно рядом нарисовались миссис Таттл с Рупертом: сторож подал женщине трость, а управляющая спросила:
– Всё в порядке, миссис Баттон?
Освободившись от объятий Квиллера, страшно трясясь, старуха подняла палку, словно для удара, и крикнула надтреснутым голосом:
– ЭТОТ МУЖЧИНА СХВАТИЛ МЕНЯ!
– Он вас спас, миссис Баттон, – пояснила управляющая. – Вы бы упали и сломали себе бедро.
– ОН СХВАТИЛ МЕНЯ!
– Коляску, – тихо проговорила миссис Таттл, и Руперт мгновенно выкатил её из офиса и увёз сопротивляющуюся жертву нападения наверх в Зелёном. Квиллер печально взирал на липкую, растекшуюся по полу лужу.
– Мне очень жаль, мистер Квиллер, – сказала миссис Таттл. – Это ваш ужин?
– Это был мой ужин. По крайней мере тарелка не разбилась, но, боюсь, пол я испачкал.
– Пустяки. Мальчик подотрет.
– Не думаю, что это необходимо. – К Кисе‑Крохе присоединились Наполеон и ещё две кошки. Квартет подлизывал остатки капусты и доедал мясо.
– Давайте я вам хотя бы тарелку вымою, – предложила миссис Таттл.
– Похоже, Красный – это мой крест, – сказал Квиллер, поблагодарив ребёнка, подавшего ему булочку, и мужчину, поднявшего отчёт Гринчмана и Хиллза.
– Может быть, послать мальчика, чтобы он купил вам что‑нибудь из еды? – спросила управляющая.
– Нет, спасибо. Думаю, что обойдусь. Поднимусь, покормлю кошек и схожу куда‑нибудь поужинать.
Открыв дверь 14‑А, он увидел неспешно бредущих к нему Коко и Юм‑Юм.
– А нельзя ли проявить хотя бы минимум интереса? – принялся он их укорять. – Хоть минимум сострадания? Я только что попал в жуткую передрягу.
Сиамцы прошли за ним следом на кухню и вежливо пронаблюдали за тем, как он открывает банку крабов. Они не скакали, не мяукали, не выли, не терлись о его ноги, и Квиллер понял, что они не голодны.
– Здесь кто‑нибудь был? – спросил он. – Кто‑нибудь вас кормил?
Когда он поставил тарелку с едой на пол, сиамцы принялись кружить вокруг неё, обнюхивать со всех сторон, прежде чем решились притронуться к пище. Выходит, действительно их кто‑то накормил. Квиллер принялся обследовать квартиру, но следов вторжения не заметил ни в библиотеке, ни в спальне. Терраса оказалась заперта. Обе ванные – тоже. Разве что в галерее было что‑то не так… Но вот что? Индийский ковер по‑прежнему прикрывал пятно крови. Ни один из предметов искусства не пропал. На деревьях листья были целы. Но всё равно что‑то изменилось.
В галерее появился Коко и принялся за свою обычную работу – обнюхивание. Он обследовал ступеньки, диван, пол между деревьями в горшках и пол перед стереосистемой.
– Вёдра! – вскричал Квиллер. – Кто‑то унёс вёдра! – Он подбежал к служебному телефону и спросил миссис Таттл: – Что случилось с моими вёдрами?
– С вашими чем  ? – удивлённо переспросила она.
– Это Квиллер из 14‑А. В моей гостиной стояли пластиковые вёдра, в которые набиралась вода с текущей крыши. Куда они делись? Ведь дождь может снова пойти!
– Совсем забыла вам сказать, – извинилась женщина. – Приходил рабочий, он починил крышу, поэтому Руперт убрал вёдра. Из‑за происшествия с миссис Баттон запамятовала, простите.
– Ясно. Извините, что потревожил. – Квиллер пригладил усы. Надо будет серьёзно поговорить с Рупертом, чтобы тот не смел кормить кошек. Но его злость на сторожа испарилась под впечатлением от действий Коко. Этот кот запомнил местоположение каждого ведра!
Испытывая голод в два раза сильнее, чем прежде, Квиллер с чистой пластиковой тарелкой отправился в кафе «Каретный двор».
– Ой, это вы! – вскрикнула обрадованная кассирша. – Как вам понравилось наше дежурное блюдо? Зачем же было так торопиться с тарелкой?
– Мне так понравилось, что я решил повторить: и мясо, и замечательную капусту, и, может быть, даже две булочки вместо одной, если вы ими располагаете.
Кассирша лично подала ему заказ, а дружелюбный повар помахал ему рукой из окошечка и даже прислал от себя дополнительный кусок яблочного пирога.
Основательно подкрепившись, Квиллер вернулся в «Касабланку» и обнаружил краснокепочного Руперта сидящим за столом управляющей. Руперт читал комикс.
– Я заметил, что крышу починили, – обратился он к сторожу.
– Угу. Больше не протекает. – Он поднял в воздух скрещенные пальцы.
– А как вели себя кошки, когда вы собирали ведра?
– Нормально, Я им дал пончик с повидлом. Сожрали за милую душу.
– Пончик с повидлом! – Квиллера передернуло от омерзения.
Руперт, неправильно истолковав реакцию жильца, извинился за столь необычное своё поведение и пояснил, что пончик на самом деле был чёрствый, что он валялся в подвале несколько дней.
Держа себя в руках, Квиллер постарался произнести как можно дружелюбнее:
– Знаете, Руперт, вы лучше – если по какой‑либо надобности окажетесь в квартире – вообще им ничего не давайте. Они сидят на очень строгой диете из‑за… у них неполадки с почками.
– Да, кошки, похоже, всегда болеют почками.
– Но, дружище, за то, что вы забрали вёдра, большое спасибо. Это то, что надо.
Затем он поднялся в Красном на четырнадцатый этаж и предстал перед сиамцами.
– Чёрствый пончик с повидлом! – проговорил он с отвращением. – Вы съели черствый пончик! Да ещё и с повидлом! А от лосося так носы воротите, если он стал розовым! Лицемеры!
Переодевшись в тёплый домашний костюм, он заперся в библиотеке, намереваясь изучить отчет Гринчмана и Хиллза. Это была довольно сложная задача, поэтому Квиллер не хотел, чтобы кто‑нибудь сидел у него на коленях или мурлыкал в самое ухо.
Во вступлении описывалась первоначальная конструкция здания – это описание вошло в буклет, выпушенный НОСКом. Затем шла глава, посвященная необходимым изменениям, которые Квиллер выписал на листок бумаги. Получилось вот что:

Почистить и отреставрировать фасад и лепнину. 
Восстановить парк с западной стороны и въездные ворота для колясок и экипажей с восточной. 
Приобрести в собственность здания позади «Касабланки» для устройства парковки. 
Перекрыть крышу и отремонтировать застеклённую её часть. 
Сделать новые панорамные окна по всему периметру. На заказ. 
Механика: лифты, отопление, кондиционеры, трубы, проводка, телекоммуникации и интерком. 
Снять накладной пол, снести фальшивые стены и. убрать просевшие потолки. 
Восстановить прежнюю планировку, включая комнаты для горничных. 
Отремонтировать ванные комнаты, восстановив прежний стиль. 
Восстановить мраморное, деревянное, панельное и плиточное покрытия. 
Скопировать оригинальную арматуру. На заказ. 
Вернуть вестибюлю прежний вид: испанская мебель, восточные ковры, масляная живопись. 
Восстановить ресторан на четырнадцатом этаже, превратив бассейн в боковое кафе. 
Благоустроить террасу (насадить деревья, цветы, проч.) в стиле 1900 года. 
Модернизировать полуподвальные помещения, чтобы разместить в них квартиры для обслуживающего персонала.
Сохранить квартиру владельца здания на двенадцатом этаже, обставив её в стиле 1925 года. 

Составив столь амбициозный список, Квиллер фукнул в усы, что являлось выражением скептицизма. Когда он обратился к последней главе, скептицизм в нём лишь укрепился: окончательная цифра расходов измерялась восьмизначным числом! Подобная сумма казалась ему немыслимой. Несмотря на унаследованное состояние, он до сих пор покупал себе рубашки на распродажах и звонил по межгороду в льготное время, когда плата падала вдвое. Но он также знал, что Фонд Клингеншоенов привык раскидывать сотни миллионов не моргнув глазом.
Пока он размышлял о проблемах, связанных с реставрацией "Касабланки", тишину библиотеки разрушила барабанная дробь, которая исходила из‑за стены 14‑В. Тррам‑татам‑тататам‑бах‑бах‑БУБУМММ! Последний удар прозвучал подобно китайскому гонгу. После чего раздался визгливый голос, произносящий непонятные слова, тонущие в барабанном бое.
Квиллер вышел на террасу и прошёл к дверям, ведущим в 14‑В, но жалюзи, как и прежде, были опущены. Тогда он отправился к лифтам и там, в холле, прислушался к звукам, исходящим из соседней квартиры. Пение, барабанная дробь и БУУУММ! Квиллер стоял, приблизив ухо к дверям, когда за спиной раздался звук подъехавшего Красного. Из кабины вышло существо с игольчатой прической, одетое в чёрные облегающие штаны, чёрные ботинки и чёрное пончо. На лице существа было много чёрной косметики.
– Вечер добрый, – поздоровался Квиллер с соседской учтивостью.
Не ответив, он или она, а может быть, оно пронеслось мимо и заколотило в дверь квартиры 14‑В кулаками, после чего было встречено птичьими визгами.
Визги, барабанная дробь не произвели на сиамцев ни малейшего впечатления. Они мирно спали, посапывая и переваривая черствый пончик и крабовое мясо. Следующие два часа Квиллер провёл в галерее, закрыв двери и вывернув почти до отказа звук стереосистемы.
Ближе к ночи шум и грохот несколько поутихли, зато в холле началось какое‑то движение, зачирикали визгливые голоса. Квиллер схватил корзинку для мусора и открыл входную дверь, будто бы выставляя на площадку мусор. Он увидел множество судачащих и взвизгивающих, словно в джунглях, существ в чёрном, садящихся в Красный. Когда его заметили, воцарилась тишина, сопровождаемая пронзительным взглядом десятков обведенных чёрным глаз. Затем двери лифта закрылись, и кабина стала опускаться. Квиллер с усмешкой подумал о том, что это члены какой‑нибудь сатанинской секты, а лифт спустил их в адские глубины.
То ли внезапная тишина разбудила сиамцев, то ли их внутренние часы подсказали, что настала пора одиннадцатичасовой кормежки, но, что бы их ни разбудило, кошки вылезли из укрытия, зевнули и потянулись, размяв сначала передние лапки, а затем одну заднюю. Коко вспрыгнул на стал и ткнулся носиком в отчет Гринчмана и Хиллза. Юм‑Юм встала на задние лапки, положив передние на край корзинки для мусора и уставившись в её глубины в надежде отыскать там кусочек смятой бумаги.
– Не знаю, как вы, – обратился Квиллер к этой парочке, – но я провел исключительно интересный вечер. Если мы сделаем всё так, как предлагает архитектор, то "Касабланка" больше не будет походить на холодильник и торчать больным пальцем посреди Цвингер‑бульвара. Вестибюль станет настоящим цирком, квартиры – палатами, ресторан на крыше – желанной обителью для отдыхающих… Да, и кошек сюда допускать не будут. Как вам?
– Йау, – сказал Коко, исследующий библиотечный диван, покрытый поддельной леопардовой шкурой (кот знал, что она ненастоящая). Тщательно, подняв вертикально хвост‑антенну, он обнюхал швы, потрогал лапой петли, затем нырнул за подушки сиденья. Некоторые достопамятные находки были совершены им раз за сиденьями: коктейль‑крекеры, обрывки бумаги свернутые трубочкой деньги, карандаши, предметы (маленькие) одежды. Кот начал скрестись настолько усердно, что Квиллер пришёл ему на помощь. Он поднял одну из подушек и там – заткнутую в щель между основанием сиденья и спинкой дивана – увидел какую‑то золотую вещицу.
– Молодец! – похвалил Квиллер Коко. – Дай посмотреть…
Гравированные диски соединялись между собой таким образом, что получался гибкий браслет, но застежка была сломана. На одном из дисков имелась надпись, сделанная курсивом: «Дианне». На другом пояснялось от кого: "От Росса". Остальные звенья были помечены цифрами: 1‑1‑4‑1,5‑1‑1‑1,4‑1‑3‑5 и т. д. Похоже, это был тайный код любовников.
– Хорошо. Веселья на сегодня достаточно, – сказал Квиллер. – Но завтра мы попытаемся выяснить, что же всё‑таки произошло в День труда.

Во вторник утром Квиллер позвонил Джефферсону Лоуэллу из фирмы «Гринчман энд Хиллз» и пригласил его на обед в пресс‑клуб. Архитектор согласился. Этот ресторан обладал какой‑то мистической притягательностью, поэтому обычно люди принимали приглашение.
Прежде чем отправиться на завтрак, Квиллер послушал прогноз погоды и попутно узнал, что отдел по борьбе с наркотиками арестовал по подозрению в распространении пятьдесят два человека, что судью отстранили от ведения дел за взяточничество и что холодный фронт движется к городу.
Когда он проходил мимо стола управляющей, миссис Таттл остановила его.
– Простите за вчерашнее, – сказала она. – Миссис Баттон очень старая женщина и бывает порой страшно рассеянной.
– Я понимаю, миссис Таттл.
– В прошлом году у неё был сердечный приступ и врачи «скорой» дали ей сильнодействующее обезболивающее. На следующий день она обвинила их в изнасиловании. Дело даже передали в суд, но, разумеется, тут же его закрыли.
– Спасибо, что предупредили, – сказал Квиллер. – В следующий раз пусть падает.
Если миссис Таттл и поняла его шутку, то не подала вида.
– Ещё, мистер Квиллер, хочу поставить вас в известность, что некоторые наши жильцы, в особенности те, которые получают пенсии и пособия, занимаются уборкой квартир. Таким образом они поддерживают физическую форму и немного подрабатывают. Если понадобится помощь, дайте мне знать.
– Хорошо, обязательно, только не присылайте миссис Баттон.
Он отправился к центру. День для прогулки был самый подходящий, по городским меркам, естественно: легкий ветерок развеивал выхлопные газы. По пути Квиллер остановился, дабы подкрепиться оладьями и колбаской, отметив, что подобный завтрак в Пикаксе стоит в два раза дешевле, а здешние колбаски даже вполовину не столь вкусны, как в Мускаунти, где владельцы свинофермы делали собственную колбасу. В общем, он, что называется, зажрался.
В «Дневном прибое», продравшись сквозь кордон охраны, он направился в библиотеку, где попросил посмотреть материалы, касающиеся убийства Бессингер.
На пленке обнаружилось три статьи, первая датировалась следующим после Дня труда числом. В каждом репортаже имя жертвы писалось по‑разному. Для "Дневного прибоя" это было в порядке вещей.

УБИЙСТВО / САМОУБИЙСТВО ВСКОЛЫХНУЛО МИР ИСКУССТВА

Жестокая смерть, настигшая арт‑дилера и художника в воскресенье, очевидно убийство и самоубийство, привела местную арт‑коммуну и жителей «Касабланки» в состояние шока.
Тело Дайаны Бессингер, 45 лет, совладелицы галереи «Бессингер‑Тодд», было обнаружено с перерезанным горлом в понедельник днем, в пентхаусе покойной. Тело Росса Расмуса, 25 лет, клиента Бессингер, нашли чуть раньше на крыше автомобиля, на стоянке под террасой квартиры, где проживала убитая.
Похоже, что Расмус разбился насмерть, прыгнув вниз, после того как оставил на стене признание в убийстве. Его тело упало на крышу автомобиля, принадлежащего жильцу "Касабланки", который обнаружил тело в понедельник в 12.05 и позвонил в полицию.
– Я пошёл купить сигарет и пива, – сообщил Джек Язбро, 39 лет, – и увидел, что крыша моей машины прогнулась. Не такой уж он был здоровый мужик, но летел с большой высоты.
В соответствии с заявлением эксперта, Бессингер умерла в воскресенье между одиннадцатью и двенадцатью часами ноги, но тело пролежало до сегодняшнего дня, когда её партнер, Джером Тодд, позвонил ей на квартиру и, не получив ответа, сообщил управляющей,
– Услышав по радио о смерти Росса, я попытался дозвониться Дайане, – сказал Тодд. – А когда не смог, то очень взволновался и попросил управляющую выяснить, в чём дело.
Галерея устраивала выставку «грибных» произведений Расмуса в июне.
– Продавались они неважно, – заявил Тодд, – и Росс обвинил нас в плохом освещении мероприятия в прессе.
Художник арендовал в «Касабланке» квартиру на последнем этаже, примыкающую к шикарным апартаментам Бессингер. Джессика Таттл, управляющая зданием, назвала его хорошим жильцом.
– Он был приятным, серьезным молодым человеком, – сказала она. – Мы сдали ему квартиру по рекомендации мисс Бессингер.
Именно миссис Таттл обнаружила тело мертвой женщины.
– Мистер Тодд сказал, что никак не может ей дозвониться. Он был уверен в том, что она дома, поскольку мисс Бессингер ожидала на праздники друзей. Поэтому я взяла ключи и отправилась наверх. Её тело в луже крови лежало на ковре в гостиной.
Бессингер очень часто выступала по радио в связи с деятельностью комитета спасения «Касабланки», чьим основателем и руководителем она являлась.

Следом за статьей шёл короткий некролог, опубликованный в «Прибое» в среду, с фотографией усопшей на полколонки. Диана – так писалось теперь её имя – оказалась симпатичной, очень живой женщиной с темными, по плечи, волосами.

БЕССИНГЕР, ДИАНА
Диана Бессингер, 45, проживавшая в «Касабланке», умерла в собственной квартире в воскресенье. Являлась совладелицей галереи «Бессингер‑Тодд», основательницей комитета спасения «Касабланки», членом правлений клуба «Кисть и Резец» и активной участницей местных арт‑проектов. 
Родившаяся в Айове, дочь профессора и миссис Дэймон Бессингер, усопш., она оставила на этом свете только своего брата и двух дочерей. 
Гражданская панихида состоится в четверг. Похороны оплачивает фонд клуба «Кисть и Резец». 

В следующее воскресенье страница «Прибоя», посвященная искусству, поместила комментарий искусствоведа Иланы Тарг, которая по‑новому написала имя жертвы. На фото, сделанном газетчиками на открытии июньской выставки Расмуса, улыбающаяся Дианна Бессингер и робкий Росс Расмус позировали с одной "грибной" картиной.
Подпись, заметил Квиллер, была одной из тех, что можно запросто читать как слева направо, так и справа налево.

ЗАГАДКА «ГРИБНОГО» УБИЙСТВА 
Единственной темой для разговоров в галереях и студиях сейчас являются скорбные похороны Дианны Бессингер и отправка в родной город – где он? – праха «грибного художника». 
Зачем он это сделал? Что побудило этого талантливого вдумчивого художника превратиться в жестокого преступника и совершить столь гнусное убийство? Объяснить его самоубийство намного проще: это единственный возможный побег от угрызений совести. Отчаянное раскаяние перекинуло его через парапет террасы «Касабланки». 
Леди Ди была его патронессой, фанатичным пресс‑агентом, лучшим другом, видевшим достоинства работы художника, которые ни одна из галерей не замечала из‑за его маниакального пристрастия писать грибы. Когда однажды его спросили, почему он не переключится на капусту‑брокколи или китайскую тыкву, Росс кротко ответил: «Я ещё не сказал о грибах всего, что хотел». 
Разумеется, грибы эротичны, и художнику удалось ухватить их чувственность. Изображение мякоти гриба, разрезанной острым, словно бритва, ножом, находится на грани мягкого порно. 
В прошлом июне Диан на сообщила интервьюеру: «Есть художники, изображающие мягкость, крахмальность, шелковистость, величественную туманность, но только Расмусу удается изображать острие столь острым, что зрителя начинает корчить». 
Нож, изображаемый на полотнах, всегда был одним и тем же: скошенный к острию японский клинок с бледной деревянной рукояткой и соблазнительными формами. Когда задумываешься об убийстве, то невольно содрогаешься. Мотив – вот над чем человек может спокойно или разумно размышлять, но мотив этот так никогда и не будет найден. 
Дианна Бессингер являлась основательницей и президентом НОСКа. Этот комитет был её истинной страстью, и она вряд ли бы захотела, чтобы на благородную цель, которую он преследовал, упала тень печальной известности, которую приобрели обстоятельства, сопутствовавшие её трагической смерти. Она бы сказала: «Пусть всё отойдёт на второй план, и давайте займемся спасением „Касабланки“». 
Илана Торг 

Квиллер закончил читать вырезки и пригладил усы. Было бы здорово, решил он, узнать о тайном мотиве. Ведь ключ может находиться в 14‑А.

СЕМЬ

Повинуясь эмоциональному порыву после ознакомления с материалами о гибели леди Ди, Квиллер отправился в галерею «Бессингер‑Тодд», располагающуюся в финансовой части города. Галерея находилась на месте старой галереи Ламбрета, которую Квиллер очень хорошо знал. В сей утренний час в пустом зале галереи он увидел мужчину в деловом костюме, наблюдавшего за одетой в джинсы девушкой‑ассистенткой, стоящей на стремянке. Заметив Квиллера, мужчина удивился и сказал:
– Извините, у нас закрыто. Я думал, дверь заперта.
– Меня зовут Джим Квиллер, когда‑то я работал в «Дневном прибое». Критиком тогда был Маунтклеменс, я обычно писал обзорные статьи об искусстве, на заказ.
– Очень приятно. Я – Джером Тодд. О Маунтклеменсе много слышал, но сам появился здесь гораздо позже него. Приехал из Де‑Мойна.
– Три года я не был в этих местах. Смотрю, вы здорово расширили галерею.
– Да, убрали потолочные перекрытия, чтобы можно было выставлять полотна больших размеров, и пристроили балкон для изделий народных промыслов.
– Я сейчас ушёл из журналистики, живу далеко на севере, но слышал о трагической смерти вашего партнера и пришёл выразить соболезнования, – сказал Квиллер.
– Благодарю… Могу быть чем‑нибудь полезным? – Тодд внезапно сменил тему. Это был высокий, видный мужчина с довольно нервирующей привычкой: стоило ему почуять неприятный запах, как он начинал теребить себя за нос.
Квиллер умел импровизировать на ходу.
– Я остановился в «Касабланке», – сообщил он. – И мне захотелось в память о мисс Бессингер сделать нечто, что помогло бы делу, которому она отдавала все свои силы.
Тодд выглядел одновременно удивлённым и встревоженным.
– Как я себе представляю это «нечто»? – продолжал Квиллер задумчиво. – Мне кажется, необходимо издать книгу, в которой бы рассказывалось об истории «Касабланки» и в которой использовались бы старые фотографии, взятые из публичной библиотеки. Текст можно скомпоновать из интервью и собственных изысканий.
– Подобная акция влетит в копеечку, – проговорил дилер, почувствовавший запах денег и невольно включившийся в импровизацию.
– На публикование книг на исторические темы существуют субсидии, – холодно обронил Квиллер. – А доход от продаж отойдёт Мемориальному фонду Бессингер. Моя работа – бесплатно.
Странно, но Тодд вдруг занервничал.
– У кого будут взяты интервью? – быстро спросил он.
– У местных историков, архитекторов и людей, помнящих «Касабланку» в пору её расцвета. Вы удивитесь, узнав, сколько людей откликнется после того, как мы передадим сообщение по радио. Мой собственный поверенный до сих пор помнит, как мальчиком ел шпинатовые рулеты в ресторане на крыше.
– Мне бы не хотелось, чтобы кто‑то копался в обстоятельствах смерти моего партнера. Слишком много домыслов и глупых слухов распространялось в этой связи, – проговорил дилер, пощипывая себя за нос.
– Уверяю вас, ничего подобного не будет, – сказал Квиллер. В эту секунду какое‑то движение над головой заставило его посмотреть наверх: по перилам балкона важно расхаживал персидский кот. – Кстати, я снимаю квартиру" которая ранее принадлежала мисс Бессингер, и должен отметить её вкус в подборе мебели и произведений искусства.
Тодд молча кивнул, соглашаясь.
– Сколько же лет, мистер Тодд, вы были её партнером?
– Восемнадцать. Сюда мы приехали после того, как Джо Ламбрет перебрался в Калифорнию.
– У вас есть какие‑нибудь работы Расмуса?
– Нет! И говорить не хочу об этом парне. Есть множество живых художников. – И он снова ущипнул себя за нос.
– Я спросил об этом только потому, что там, на севере, строю большую художественную галерею. – Квиллер упивался импровизированной игрой.
– Тогда вы обязательно должны прийти к нам на открытие выставки в пятницу, – проговорил дилер облегчённо, почуяв приток возможных денежных средств. ‑Мы сейчас как раз делаем разметку для картин, поэтому в зале пусто. Но на вернисаже вы увидите несколько впечатляющих работ.
– Для своей галереи я решил использовать старый амбар, – продолжал врать Квиллер. – Там огромные стены, и я хотел достать несколько картин с грибами. Грибы мне кажутся вполне достойными объектами, чтобы висеть в амбаре.
– После самоубийства все работы Расмуса были мгновенно раскуплены, – сухо сообщил Тодд. – Если бы у меня хватило ума, я бы попридержал некоторые для себя, но я находился в шоковом состоянии. Ведь за нюнь мы почти ничего не продали. Этот художник в мёртвом виде стоит куда больше, чем в живом. Но если вы придёте сюда в пятницу вечером, то увидите работы других художников, которые, возможно, вам понравятся. Какой именно амбар вы перестраиваете?
– Яблочный. Восьмиугольный. – Амбар, принадлежащий Клингеншоену, действительно был предназначен для хранения яблок и имел восемь стен.
– Интересно! Вы можете разместить в нём современные гобелены. Высота стен вам известна?
– Честно говоря, этим я ещё не занимался, – сказал Квиллер. На сей раз чистую правду.
– Всё равно приходите в пятницу. Будет шампанское, закуски, живая музыка, служащие на парковке.
– К которому часу?
– К шести – и до тех пор, пока выпивка не иссякнет.
– Спасибо. Приду. – Квиллер пошёл было к выходу, но на полпути развернулся. – Скажите честно: что вы думаете о будущем «Касабланки»?
– Гиблое дело, – проговорил Тодд без всякого выражения.
– А вот ваш партнер был уверен, что здание можно и нужно спасти.
– Да… но… изменились обстоятельства. Здание снесут для постройки «Ворот Альказара», которые свяжут в единое целое новый центр города и новый Хламтаун. Я собираюсь перенести туда галерею. Уже подписал договор на аренду помещений, которые будут в два раза больше по площади, чем мои теперешние.
Квиллер посмотрел на часы – время встречи с архитектором в пресс‑клубе.
– Что ж, благодарю за то, что уделили мне столько внимания, мистер Тодд. До встречи в пятницу.
По дороге в ресторан он думал о том, что мысль об издании книги, родившаяся под влиянием момента, совсем неплоха, как и идея насчёт амбара. Подобное жилище будет раз в десять просторнее, чем то, которое он занимает сейчас в Пикаксе, а сиамцы могли бы лазать по балкам перекрытий.
Пресс‑клуб занимал мрачную каменную крепость, бывшую некогда окружной тюрьмой, в качестве же постоянного места сбора репортеров и журналистов она превратилась в цитадель вольнодумства и бунтарства. Но с той поры, как Квиллер таскался сюда, работая на «Дневной прибой», многое в клубе изменилось. Интерьер обновили, осовременили, сделали светлее и, по мнению Квиллера, – разрушили. Однако, как и раньше, в полдень здесь было не протолкнуться. Квиллер ждал архитектора в фойе, рассматривая втекающую в двери толпу желающих пообедать: репортеров и редакторов, рекламных агентов, радио – и телеведущих.
Мужчина с аккуратно подстриженной бородкой вошёл в двери медленно, с любопытством оглядываясь и критически кривя рот. Квиллер двинулся вперед и представился.
– Я Джефф Лоуэлл, – произнёс мужчина. – Значит, вот он какой, знаменитый пресс‑клуб. Я ожидал чего‑то другого. Он окинул взглядом обновлённые стены и зеркала, втиснутые в золочёные рамы.
– Они декорировали всё по‑новому пару лет назад, – словно извиняясь, сказал Квиллер. – Теперь это совсем не тот унылый и захудалый пресс‑клуб, который я так любил. Пройдём наверх?
На втором этаже находился обеденный зал со скатертями, салфетками и перечными миленками на столах. А вовсе не с бумажными подстилками и скрученными пластиковыми бутылями с кетчупом и горчицей. Они выбрали столик в укромном углу.
– Так, значит, вы заинтересованы в восстановлении "Касабланки", – констатировал архитектор.
– По крайней мере настолько, чтобы начать задавать вопросы. Я ещё дома подготовился. Весь вчерашний вечер изучал отчет «Гринчман энд Хиллз». Вы, похоже, питаете по поводу данного проекта радужные надежды.
– Как вам, наверное, стало ясно, в это дело нужно вложить много денег, но его осуществление вполне реально. Оно может стать одним из крупнейших реставрационных проектов в нашей стране, – сказал Лоуэлл.
– Почему вы так в этом заинтересованы?
– Во‑первых, ещё до женитьбы я несколько лет жил в этом здании и могу сказать: есть в нем нечто, что влезает тебе в печенки. Не знаю, как получше это объяснить. Но в основном моя фирма заинтересована потому, что «Касабланка» была спроектирована покойным Джоном Гринчманом и в наших архивах имеются все оригинальные планы. Естественно, это невероятно облегчило изыскательский процесс. В начале века Гринчман – упорный молодой архитектор – встретился с Харрисоном Пламбом, который носился с совершенно безумной идеей. За её осуществление не взялся ни один нормальный архитектор, но Гринчман согласился и сделал себе имя на «Касабланке». Дизайн здания намного опережал своё время: мавританский стиль стал популярным только после Первой мировой войны. Стены у основания были в два фута толщиной, а наверху сужались до восемнадцати дюймов. Механическое оборудование – водяные, паровые трубы, электропроводка – было сконцентрировано в специальных местах между этажами для удобств ремонта и большей звуконепроницаемости. И ещё один достойный удивления факт: жильцы могли пользоваться электричеством столько, сколько хотели!
– А что известно о Харрисоне Пламбе?
– Семья сделала состояние на железных дорогах, но сам он не проявил склонностей к занятию бизнесом. Он был мечтатель, дилетант. Какое‑то время учился в школе изящных искусств – L'Ecole des Beaux Arts – и, пока находился в Париже, осознал всё величие проживания в шикарных городских апартаментах. Эту идею он привёз домой. Ему грезился дом‑дворец.
– И как реагировала местная элита?
– Она съела идею с кожурой! Дом стал настоящим хитом! Семейным предлагались двенадцатикомнатные апартаменты со специальными комнатами для слуг. Холостякам и незамужним дамам – квартиры поменьше. Позади дома находились конюшни для лошадей и каретный двор. Всё это подавалось немедленно, как такси. Забавно: не было кухонь, зато на крыше имелся ресторан, поэтому жильцы либо ходили есть наверх, либо блюда присылали им в номера.
– А бассейн?
– Только для мужчин, знаете, потешить самолюбие. На первом этаже разместились конторы биржевого маклера, ювелира, адвоката и страхового общества. В подвале имелись прачечные и обувная мастерская. Брадобреи, парикмахеры, портные, белошвейки вызывались прямо на квартиры.
– Для себя Пламб оставил лучшие апартаменты?
– Весь двенадцатый этаж. Он был выполнен по его собственной прихоти в испанском стиле, а в двадцатых годах переделан под французский модерн. Если здание восстановят, квартиру Пламба можно превратить в настоящий музей, настолько она грандиозна!
Квиллер сказал:
– Предположим, Фонд Клингеншоенов восстановит «Касабланку» в её прежнем виде, как, по‑вашему, кто‑нибудь захочет в ней поселиться?
– Без сомнения.
– Вы, верно, встречались с дочерью Харрисона Пламба?
– Только два раза, – ответил Лоуэлл. – Первый когда попросил разрешения сделать наброски. Пришлось умасливать старушку воспоминаниями о дорогом отце, рассказами об архитектурных стилях, и, в общем, с задачей я справился. Второй – когда презентовал копию отчёта (в кожаном переплете, и не иначе!), который, думается, так и не был ею прочитан и даже открыт, несмотря на то что мы поместили на обложке портрет её отца рука об руку с Джоном Гринчманом. К сожалению, в бридж я не играю, поэтому меня больше к ней не приглашали.
– Мне придётся с ней встретиться, – сказал Квиллер, – Что она такое?
– Достаточно мила, но живёт исключительно прошлым, в собственном временном пространстве.
Ей наплевать на то, что входные ступени сотрутся в порошок, а лифты рухнут. Если кто‑нибудь не вложит ей ума, она так и будет до конца жизни цепляться за свою квартиру, а для "Касабланки" это смерть. Лично я не хочу быть около здания в тот день, когда его взорвут.
Они заказали дежурное блюдо вторника – свиные отбивные, – поговорили о метаморфозах Цвинтер‑бульвара, о возможной постройке «Ворот Альказара» и обогащении Хламтауна. За сырным пирогом и кофе разговор вернулся к "Касабланке".
– Давайте сравним силы противоборствующих сторон, – предложил Квиллер. – Итак, с одной стороны – разработчики (застройщики) и отцы города, которые во что бы то ни стало хотят убрать здание с глаз долой.
– Плюс финансовая поддержка проекта "Ворота Альказара" риэлтерской фирмой, занимающейся делами "Касабланки", ведь она для них постоянная головная боль: несмотря на низкую арендную плату, здание заполнено жильцами лишь наполовину, а механическое оборудование от старости и плохого обращения постоянно ломается.
– Так. С другой – НОСОК и «Г. энд X.», правильно?
– Плюс художественные и академические слои общества. И ещё армия бывших жильцов, поддерживающих НОСОК. Это может показаться странным, но существуют люди, ностальгирующие по «Касабланке»: они грустят по ней, как по… Парижу, наверное. Она для них – живое воспоминание о былом. То, что случилось с Ди Бессингер, просто ужасно. В ней была заключена сильнейшая энергетика, и – вам это, видимо, известно – она должна была унаследовать здание.
– Нет, это для меня новость, – сказал Квиллер.
– Конечно, Дианна имела собственнический интерес к «Касабланке». Но он никак не мешал ей искренне любить это здание.
– Вы хотите сказать, что Графиня в своём завещании назвала Бессингер наследницей?
– Да. Ди кучу времени провела на двенадцатом, и, по‑видимому, это было по достоинству оценено Графиней, которая, давайте говорить начистоту, живёт совсем одиноко.
– А теперь скажите: если Фонд Клингеншоенов сделает предложение – на данном этапе я, правда, не уверен, что сделает, – то можно ли точно сказать, что Графиня продаст здание?
– Вот этого я не знаю, – проговорил архитектор. – Мэри Дакворт считает, что эта женщина умело играет в кошки‑мышки на обе стороны. Ей явно не хочется, чтобы её дом разрушили, но по материнской линии в её роду Пенниманы, а они финансируют «Ворота». Вы знаете Пенниманов?
– Знаю, что они владельцы «Утренней зыби», – сказал Квиллер, – поэтому, как бывший работник «Дневного прибоя», я не очень‑то ценю их газету.
– Они владеют акциями радио – и телекомпаний и бог знает ещё каких! В этом городе Пенниманы правят балом. Мне доставило бы огромное удовольствие увидеть, как сносят то, что они понастроили.
– Да, это было бы забавно, – согласился Квиллер. – Но совет директоров Фонда Клингеншоенов не соберётся раньше четверга, и для нас с вами все эти мысли сейчас – журавли в небе.
На этом они пожали руки и пообещали держать друг друга в курсе дел.
Из пресс‑клуба Квиллер отправился в публичную библиотеку, одно из нескольких зданий, оставшихся нетронутыми, разве только автостоянка расширилась. Библиотека была раз в сорок больше пикакской, и Квиллер подумал: а видела ли её когда‑нибудь Полли Дункан? Он вспоминал о Полли куда чаще, чем предполагал. Интересно, что она сказала бы о лифтах «Касабланки»? Жильцах? Гостиной? Золотых кранах? Водяном матраце? Правда, Квиллер сомневался, что «холодильный» вид «расхолодил» бы её.
Просматривая библиотечную коллекцию, посвященную местной истории, он обнаружил огромное количество материала по «Касабланке», относящегося ко времени, когда Цвингер‑бульвар был заполонен лошадьми и каретами, а позже – паровыми машинами Стэнли и электромобилями «коламбус». Чёрно‑белые фотографии представляли президентов, финансовых магнатов, театральных звезд, стоящих на ступенях здания, или вылезающих из «дюзенбергов» при помощи швейцара в форме, или обедающих в «Пальмовом павильоне» на крыше. Вот женщин, в узких шёлковых, очень длинных платьях с перехватами ниже колен и в мехах, сопровождают мужчины в оперных плащах и цилиндрах, – очевидно, эта группа собралась на благотворительный бал. А вот в парке, примыкающем к зданию, нянюшки выгуливают малышей в колясках, а фантастически одетые детки бьют ракетками по воланам. Было даже фото карликового бассейна с мужчинами‑пловцами в купальных костюмах (панталоны по колени).
Квиллера более всего интересовали фотографии, где был заснят Харрисон Пламб: человек с маленькими, по‑видимому оставленными как воспоминание о Париже, усиками. Иногда рядом с ним находился друг Гринчман – это во время визитов к знатным сановникам иногда жена и трое детей (мальчики в коротких, по колено, штанишках, и малышка Аделаида с локонами, струящимися из‑под полей её украшенной цветами шляпки). На более поздних фотографиях Аделаида с отцом позировали у «Стуц Биэкэт» или чайного столика на террасе. Квиллер вспомнил, как кто‑то говорил, будто бы люди и события прошлого, впечатавшись в кирпич, камни и деревянные обшивки старого здания, придают ему некую загадочную ауру. Если это правда, тогда становилось понятным то, что пытался сказать Лоуэлл о магии «Касабланки».
После двухчасового экскурса в спокойное нарядное прошлое Квиллер особенно остро почувствовал, как ему трудно выносить назойливый грохот современной улицы. Он быстро пошёл домой. Дул пронизывающе‑холодный ветер. Цвингер‑бульвар с его высоченными домами превратился в аэродинамическую трубу. Редактор «Прибоя», некогда занимающийся полосой, посвященной ресторанам, называл бульвар «Пищеблоком». Квиллер насчитал дюжину ресторанов с национальной кухней, о которых в Мускаунти слыхом не слыхивали: полинезийской, мексиканской, японской, венгерской, шехуанской и средневосточной среди многих других. Он вознамерился перепробовать их все. И пожалел, что с ним нет Полли.
Был уже конец дня, и обитатели «Касабланки» на автобусах, машинах, такси возвращались домой. Квиллер был единственным, кто пришёл пешком. Он заглянул на стоянку в надежде на то, что его место окажется свободным, но на сей раз в № 28 находилась «джелопи» семьдесят пятого года.
Когда он присоединялся к пестрой толпе, втекающей в двери здания, его окликнул мужчина с рыжеватыми усами.
– Привет! Въехали?
– Да, теперь и я в числе счастливчиков, – сообщил ему Квиллер.
– И на каком этаже?
– Четырнадцатом.
– Крыша всё ещё протекает?
– Когда пойдет дождь, тогда смогу сказать точно, но по крайней мере управляющая заявила, что вчера её починили.
– У вас, наверное, связи. Потому что здесь никто никогда ничего не чинит, – сказал мужчина и рванул вперед, стараясь попасть в отъезжающий лифт, и Квиллер только тогда узнал в нем дружелюбного бегуна, который помог ему в день приезда.
В вестибюле стояли рабочие с пивными банками, шумные студенты с ранцами, женщины, одетые в деловые костюмы и с кейсами в руках, пожилые люди с палками, с забинтованными руками, распухшими ногами – то ли автовокзал, то ли больничный коридор.
Большинство жильцов останавливались возле своих почтовых ящиков и кисло просматривали их содержимое. Проходя в переполненный зальчик, Квиллер чудом увернулся от огромного лысого гиганта в футболке с надписью «Ферди Ле Булл» (бык). Вслед за этим на него едва не налетела женщина средних лет в вечернем, усеянном блёстками платье, встревожено разглядывавшая дюжину конвертов, зажатых в руке.
– Прошу прощения, – пробормотал Квиллер.
– Эй, привет! – внезапно вскричала она девчоночьим голоском, оценивающе разглядывая его усы. – Где скажи на милость, тебя прятали?
В ящике Квиллера почты не было. Для письма Полли ещё не подошло время, а все остальные принимала его временная секретарша.
Руперт стоял рядом с грузовым лифтом, словно в ожидании «скорой помощи»: его красная кепка пылала не хуже пожарного гидранта. Миссис Таттл сидела на своём обычном месте и вязала, не забывая при этом посматривать на студентов‑инженеров. Среди ожидавших лифта Квиллер увидел Эмби с пакетами в руках.
Квиллер спросил её:
– Здесь что, поблизости инженерное училище? Ребята говорят только о мостах.
– Они из зубопротезной школы, – ответила она. – Квилл, познакомьтесь с моим соседом, Кортни Хэмптон. Кортни, это Джим Квиллер. Он живёт на четырнадцатом, в квартире Ди.
Представленный Квиллеру молодой человек обладал квадратными плечами, узкими бёдрами и моднейшим костюмом. Взглянув на ботинки и куртку Квиллера, он прогнусавил:
– Из глухомани к нам приехали?
– Кортни работает в «Киппер энд Файн», магазине мужской одежды, – сказала Эмби. – Чем занимаетесь, Квилл?
– Брожу. Стараюсь сориентироваться на местности. Всё изменилось. Многих зданий уже нет.
– «Касабланка» на очереди, – предсказал сосед Эмби. Можете не распаковывать чемоданы.
– Интересно, что сегодня по телевизору? – устало вздохнула женщина.
– Лично я, – проговорил Кортни, напыщенно вздернув брови, – если кого‑нибудь это интересует… так вот я сегодня вечером… играю в бридж… с Графиней.
– Ла‑ди‑да, – проговорила Эмби.
Оба лифта прибыли одновременно, и толпа хлынула вперёд, отделив Квиллера от этой пары. Неохотно поднимаясь, Зелёный исполнял на каждом этаже один и тот же неуклюжий ритуал: сначала он тряско останавливался, затем апатично раскрывал двери, чтобы выпустить пассажиров, после чего ждал целую минуту, медленно закрывал створки и полз на следующий этаж. Никто в кабине не разговаривал: все задерживали дыхание.
День выдался трудный, и Квиллер был рад вернуться домой. Но когда он открыл дверь 14‑А, на него пахнуло невыносимым жаром. Батареи шипели и щёлкали, а кошки, вытянувшись, лежали на полу и тяжело дышали.
– Что ещё стряслось! – воскликнул Квиллер. – Да здесь как в пустыне! Градусов тридцать пять! – Он начал было искать термостат, не нашёл и схватил трубку телефона. – Миссис Таттл! Квиллер из 14‑А. Что с обогревателями? Мы же задыхаемся! Коты уже наполовину сварились! Сейчас потекут оконные стекла!
– Откройте окна, – посоветовала она спокойно. – Когда с востока идёт волна холодного ветра, ваша сторона здания подогревается. Контролировать процесс мы не в состоянии. Квартиры на восточной стороне замерзают, поэтому батареи работают на полную мощность, дабы как‑то их согреть. Вы просто отворите все окна, и всё.
Он сделал так, как ему посоветовали, и сиамцы быстро очнулись и ожили настолько, что потребовали в качестве утешения банку лососины. Квиллер тоже не стал терять времени и отправился ужинать. Он понимал, что следовало бы пригласить Эмби, которая выглядела чересчур утомленной, чтобы готовить что‑либо из своих запасов, да к тому же в её квартире сейчас невыносимое пекло. Но ему не нравилась её манера вести разговор, да и приглашение могло её ободрить. А в его теперешнем финансовом положении ему следовало быть очень осторожным. Раньше женщины как‑то чересчур быстро западали на его огромные усы; теперь он боялся, что они станут западать на его огромный банковский счёт.
Чувствуя себя виноватым, он отправился к ближайшему ресторану на Цвингер‑бульваре, который оказался японским: в зале стояли столики «хибаси» на фоне раздвижных перегородок «содзи» и японских акварелей. За каждым столом могло поместиться восемь человек, которые грудились вокруг большого гриля. Квиллера усадили пятым.
Обычно он ел в одиночестве, забавляясь подслушиванием разговоров и сочиняя сценарий о присутствующих в зале. За его «хибаси» молодая пара потягивала чай из серых чашечек без ручек и хихикала по поводу палочек для еды. Молодой человек был предельно внимательным к своей спутнице, которая беспрерывно восхищалась кольцом на пальце. «Всё ясно, – подумал Квиллер, – молодожены. Из провинции. Медовый месяц в большом городе. Заказали самого дешёвого цыплёнка».
На другом конце «хибаси» двое мужчин в деловых костюмах пили мартини с саке, поджидая свою морскую композицию из омаров, мяса и креветок. Ужин за счёт конторы, предположил Квиллер. (Себе он заказал бифштекс‑терияки за умеренную цену.) Дальнейшие наблюдения показали, что за всё платил мужчина в шитом на заказ костюме (манжеты рубашки украшали золотые запонки, а галстук – золотая булавка). Его гость относился к нему с почтением: костюм гостя явно был куплен в магазине, а шея свободно болталась в воротничке рубашки. На ухе у него была повязка. Эти двое составляли любопытную пару. «Босс и его служащий», – решил Квиллер. У него создалось ощущение, что всех этих людей он видел в «Касабланке», в холле, возле лифтов. Внезапно мужчина с повязкой быстро взглянул на Квиллера и что‑то пробормотал своему хозяину, который повернулся посмотреть на новоприбывшего.
Разговор за столом прекратился – появился повар‑японец, импозантная фигура с кожаными ножнами на боку и в полуметровом колпаке, смахивающем на трубу. Повар быстро поклонился, вытянул свои металлические лопаточки, которыми заработал, как ударник из симфонического оркестра. Зрители безмолвствовали, наблюдая за передвижениями лужицы яйца, пригорка резаных грибов и горы риса. Мясо, морепродукты и куриные грудки шкворчали в масле, пересыпались специями и горели в спирте. Затем повар вытащил огромный нож, нарезал мясо кубиками и сервировал еду на грубых сероватых тарелках. Быстро поклонившись, он сказал:
– Желаю приятно провести вечер, – и испарился.
Квиллер единственный воспользовался палочками – он научился управляться с ними, когда работал корреспондентом в горячих точках планеты.
Молодая, наблюдавшая за ним в восхищении, произнесла:
– Здорово у вас получается.
– Много практиковался, – отозвался он. – Вы здесь впервые?
– Да. Нам показалось, что здесь ничего себе, правда, милый?
– Точно, нормально, – согласился её муж.
Квиллер вышел из ресторана в темноту и, решив принять меры предосторожности, подозвал такси. Был поздний вечер, и вестибюль «Касабланки» опустел. Большинство жильцов ужинали, уткнувшись в телевизор. Студенты готовились к занятиям, а старики – ко сну.
Квиллер ждал Красного. Двери открылись… Вышедшая из кабины молодая женщина походила на прекрасное видение! У неё была фигура манекенщицы и лицо ангела, подчеркнутое изумительным, положенным с огромным искусством макияжем. Она также обладала походкой манекенщицы, а если судить по костюму и наследством тоже. Квиллер сильно подул себе в усы.
Пахнущий дорогими духами Красный подвез Квиллера на четырнадцатый, который на самом деле был тринадцатым, и он несколько ошалело поприветствовал сиамцев, проговорив:
– Вы не представляете, что я только что видел!
– Йау! – сказал Коко, поднимаясь на задние лапы.
– Прошу прощения, но подарков сегодня не будет. Как температура? Получше? Извиняюсь за сауну. Может быть, хотите почитать?
Грациозно сбросив уличную одежду и надев пижамные штаны, Квиллер решил прочитать очередную главу из «Эотена» Кинглейка. Возможно, то было простой игрой воображения, но, похоже, сиамцам нравились верблюды, козы и всякие домашние животные. Их уши подергивались, а усы закручивались. Это было жутко.
Итак, вся троица прошествовала в библиотеку: Коко шел впереди, вознеся, словно флагшток, напряжённый хвост; за ним Юм‑Юм, волнообразно крадущаяся и ставящая одну изящную лапку перед другой, в точности, подумал Квиллер, как та девушка в вестибюле. Он замыкал шествие в красных, как сердце на открытках в День святого Валентина, пижамных брюках, которые Полли подарила ему прошлым февралем.
Библиотека была наиболее весёлой комнатой в квартире, дружелюбно встречающей хозяев полками, забитыми альбомами, книгами по искусству, и стенами, увешанными картинами. Мебель – современная, исполненная из тикового дерева и хрома, – была создана известными дизайнерами, чьи фамилии Квиллер позабыл. Он плюхнулся в объятия кресла и открыл книгу на десятой главе; Юм‑Юм трижды прокрутилась вокруг своей оси на его колене и устроилась, положив мордочку себе на лапки. Коко только‑только вальяжно развалился приготовившись слушать, как вдруг слабый скрежет заставил кошек пулей выскочить из библиотеки в прихожую. Квиллер отправился следом и увидел, как Коко выцарапывает что‑то из‑под двери. Это был подсунутый в щель конверт.
На плотном листе бумаги с большой монограммой «У» нетвердым почерком было написано: «Добро пожаловать в «Касабланку». Заходите, выпьем – в любое время». Подпись: «Изабелла Уилбертон из квартиры 10‑F, та самая, которая хотела продать детский рояль».
Квиллер фыркнул в усы и аккуратно, чтобы не помять, кинул записку в корзину для мусора. Скомканная бумага была для Юм‑Юм чем‑то вроде валерьянки, и она достала бы её в течение трёх секунд. Всю свою жизнь он по привычке сминал бумагу, прежде чем выкинуть её, но эти дни остались далеко позади. Удивительно, думал Квиллер, как человек привыкает к жизни с кошками. Если бы ему пару лет назад сказали, что он будет вести себя подобным образом, он обозвал бы этого человека полным кретином.
Снова очутившись в библиотеке, он вернулся к десятой главе, но лёгкое покалывание над верхней губой заставило его отложить книгу. Квиллер провел рукой по усам, как бы унимая неприятное ощущение.
– Давайте посидим и поразмышляем, – обратился он к ожидающим его слушателям. – Мы здесь всего двое суток, а усы начинают подавать сигналы.
Тот факт, что в этой квартире было совершено убийство, не волновал Квиллера – его настораживал интерес Коко к этому убийству. Кот знал всё! Сначала он обнаружил кровавое пятно под мебелью, затем золотой браслет, засунутый между подушками дивана. У Коко было чутьё насчёт надёжно припрятанной правды.
У Квиллера после ознакомления с газетными статьями тоже возникли сомнения насчёт жесточайшего убийства «милым, спокойным молодым человеком» своего благодетеля, «лучшего друга», которому он подарил золотой браслет с выгравированным любовным посланием. Росс мог винить в своих неудачах галерею, но это никак не могло стать поводом для убийства. Это Тодд выдал «Прибою» столь ненадежную информацию. Тодд со своей нервической привычкой вечно щипать себя за нос. А что это значит?
Новость же о том, что Ди Бессингер должна была унаследовать «Касабланку», ещё больше насторожила Квиллера. Этой женщине противостояли большие силы. В интересах многих могущественных людей необходимо было убрать её с глаз долой. Даже партнер не соглашался с нею насчёт реставрации старого здания и сейчас планировал перенести галерею в "Ворота Альказара". Но все это ничуть не объясняло того, почему Росс Расмус стал убийцей.
– Как ты считаешь, Коко? – спросил Квиллер.
Кот не слушал. Он выгнул спину и пристально смотрел на входную дверь. Через секунду в дверь раздались отчаянные удары. Квиллер подскочил к ней и распахнул настежь: перед ним с поднятыми кулаками стояла женщина с обезумевшими глазами.
– Дом горит! – закричала она, увидев его.

ВОСЕМЬ

Стоило женщине из 14‑В заорать: «Пожар!» – как Квиллер и сам почувствовал запах дыма и услышал сирены.
– Не вызывайте лифт! – прокричала она, кинувшись к лестнице в развевающемся махровом халате.
Квиллер бесцеремонно сунул кошек в контейнер, схватил пижамную куртку и кинулся вниз по ступеням, решив, что, видимо, бойлерная перегрелась от постоянной борьбы с восточным ветром. На каждом этаже в поток бегущих вливались новые, большей частью ругающиеся или вопящие жильцы.
– Зачем мы удираем? – запротестовал один из них. – Ведь здание пожароустойчиво.
– Мой муж смотрит футбол по телевизору и даже ухом не повёл, – сказала одна женщина. – Я решила: гори ты синим пламенем!
– Запах такой, словно куру жарят, – сообщила другая.
– А пожарная тревога была? Что‑то не слышал. Мне в дверь постучал сосед. Вообще‑то должны включить сирену…
– Ставлю десятку на то, что Графиня никуда не пойдёт.
К тому времени, как порядком разозленные жильцы спустились на первый этаж, вестибюль гудел от недовольных голосов. Миссис Таттл старалась всех успокоить. Люди представляли пёструю толпу в разной степени дезабилье: женщины в бигуди и без косметики; волосатоногие мужчины в ночных рубашках; старики без зубных протезов; лысые без париков. В своей красной пижаме Квиллер заметно выделялся. Одни держали в руках самое ценное, что у них нашлось, другие – мяучащих кошек. Сиамцы в своём контейнере по такому случаю усиленно вопили и визжали. Среди беглецов находился человек в застиранном полосатом халате, по‑видимому, больничном. У мужчины была редеющая шевелюра, бледное лицо и белая заплатка на месте правого уха: Квиллер узнал соседа по столу в японском ресторане.
К счастью для полураздетых жильцов, вестибюль здания находился на его тёплой стороне. Люди, жившие на холодной стороне, грозились принести сюда матрацы и ночевать прямо на полу. Миссис Таттл героически контролировала ситуацию.
Потом отворились двери лифта и из него вышли пожарные в чёрных резиновых плащах и ботинках, с топорами на красных топорищах.
– Можете возвращаться по койкам, ребята, – усмехнулись они. – Курица сгорела, вот и всё.
Но жильцам было бы куда легче, если бы случился настоящий пожар.
– Что? Я протопал вниз шесть этажей из‑за какой‑то куры?
– Так и знал, что курица. Когда подгорает курятина, я это знаю совершенно точно!
– Кто‑нибудь поставил в духовку «доходить», а сам в кабак попёрся, да так и забыл.
– Кто бы это ни был, его нужно вышвырнуть отсюда!
– Не волнуйтесь, скоро нас всех коленом под зад подвинут.
Толпа начала рассасываться: кто‑то садился в лифт, кто‑то шёл к лестнице, остальные остались в вестибюле, радуясь возможности пообщаться.
Сиамцы, побыв среди разозленных жильцов и орущих кошек, разволновались, расстроились. Квиллер тоже чувствовал себя одиноким и никому не нужным, хотя и не желал признаваться в этом. Посчитав, что Полли звонить уже поздно, он набрал номер Арчи Райкера.
– Как дела в Пикаксе? – спросил он старого друга.
– Я всё ждал от тебя вестей, – сказал редактор. – У нас всё по‑старому – снег ещё не выпал.
– Новости, сотрясающие мир?
– Сегодня произошло нечто из ряда вон. Один из лесников заметил возле перекрестка Уайлдкэта лысого орла.
– И что ты сделал? Выпустил экстренный номер?
– Я не стану обращать внимания на циничные замечания. Ты говоришь как горожанин.
– Полли видел?
– Да, сегодня вечером мы собирались в библиотеке. Она показывала слайды, привезённые из Англии. Говорила, что ты ей звонил.
– Что в газете?
– Хикси продала страницу под рекламу сыну Айрис Кобб. Он будет заниматься у нас бизнесом.
– Пусть будет поосторожнее. Он счастливо женат, – сказал Квиллер.
– В колонке, посвященной здоровью, написали о том, что старик Динглберри лёг в больницу на обследование.
– Ха, медсестер он там будет обследовать! Этому старому греховоднику девяносто пять, а он считает, что ему двадцать.
– Как ты‑то поживаешь? – спросил Райкер. – Чем занимаешься?
– Ничем особенным. Зашёл сегодня в офис «Прибоя»… Дважды обедал в пресс‑клубе… Наткнулся на лейтенанта Хеймса. На Цвингер‑бульваре цепь новых ресторанов – тебе бы понравились. Пока что я опробовал кухню Северной Италии и Японии. Почему бы тебе не прилететь на пару дней?
– Сейчас не могу. Готовлю специальный выпуск, посвященный сезону охоты на оленей: мы спонсируем соревнование охотников. Как тебе «Касабланка»?
– Она не так плоха для столь старого здания, к тому же с четырнадцатого этажа закаты выглядят просто потрясающе.
– Этим и хорош город, – сказал Райкер. – Закатами! Они такие необычные из‑за той дряни, что загрязняет атмосферу.
– В гостиной моей квартиры застекленный потолок, есть терраса с садиком, водяной матрац, золотые краны в ванной и целая библиотека с альбомами и книгами по искусству. Да ещё с какими! Просто не поверишь.
– Квилл, как это тебе удаётся? Везение. А как кошки отреагировали на высоту?
– Не жаловались. Правда, похоже, Коко несколько разочарован скудостью голубиного населения.
– Ну а что насчёт реставрации?
– Провёл кое‑какое расследование и кое с кем поговорил. Сегодня, например, встречался с архитектором. Затем познакомлюсь с владелицей здания. Знаешь, Арчи, это всё походит на готовую к раскопкам гробницу Тутанхамона.
– Держись от напастей в стороне, дружище, – сказал Райкер, – и не забудь прислать материал.
После разговора Квиллер почувствовал себя лучше, поэтому лег на постель, позволив сиамцам устроиться на водяном матраце: у них сегодня выдался трудный денек.
В среду утром он позвонил Мэри Дакворт.
– Я прочёл отчёт Гринчмана и готов к встрече с Графиней. Когда вы сможете её организовать?
– Может быть, сегодня в четыре?
– Форма одежды?
– Предлагаю костюм и галстук. И ещё она не позволяет курить.
– Не страшно. Оставлю трубку дома. Я тут выяснил, что курение плохо отражается на здоровье сиамцев.
– Я больше не притрагиваюсь к сигаретам, – откликнулась она. – Врачу наконец‑то удалось меня убедить, что дым скверно отражается на антикварной мебели. Вы беседовали с Джефферсоном Лоуэллом?
– Обедали вместе. Приятный человек.
– Вы приняли решение?
– Пока ещё нет. Так где мы встретимся?
– У входных дверей около четырёх.
Прежде чем подстричься, подровнять усы, отпарить свой серый костюм и начистить ботинки, Квиллер послушал новости и прогноз погоды и выяснил, что вчера с автомобильной стоянки возле супермаркета похитили женщину, что в Пенниманском парке хулиганы избили бегуна, что предсказанный дождь закончится ко второй половине дня. Квиллер отправился на такси в разъезды, по пути перехватив в хламтаунской деликатесной легкий завтрак, и вернулся в 14‑А достаточно рано для того, чтобы уделить сиамцам некоторое время. Он предложил им очередную главу из «Эотена», и кошки прошли за ним в библиотеку, но у Коко оказались иные идеи. Он запрыгнул на стол и принялся яростно скрести его.
Коко был известным библиофилом, а на шестифутовом библиотечном столе лежали огромные альбомы Микеланджело, Ренуара, Ван Гога, Уайета и других, хотя кот предпочитал тома меньшего формата, которые легко скидывал с полок.
– Ты что делаешь, негодник?! – крикнул Квиллер. Среди альбомов Коко отыскал длинную плоскую коробку, обтянутую кожей и с надписью: «Скрэбл». Костяшка «пусто», похоже, была вытянута именно из этой коробки. Открыв её, Квиллер обнаружил в ней сотню или около того небольших костяшек, на каждой из которых имелась буква алфавита. Он сел за стол, открыл игральную доску и чисто из любопытства прочитал правила.
– Очень просто, – сказал Квиллер после. Наугад выбрав несколько костей, он выложил слова типа «пежо» и «ягуар». Годы игры вместе с Коко в словарные игры оставили след в виде огромного набора эзотерических терминов, которые он не мог никак использовать. Вскоре он составил на доске небольшой кроссвордик, начинавшийся с «хама», превратившегося в «хамелеона», от которого пошла «ольпа», пересекшаяся затем «цаплей».
Сиамцы наблюдали, ожидая своего часа, но Квиллера заворожили костяшки с буквицами и маленькими числами, обозначавшими ценность каждого составленного слова. Время протекло слишком быстро, и вот уже пора надевать серый костюм и спускаться вниз к Мэри Дакворт, Но прежде чем выйти из квартиры, Квиллер сунул в карман один из фруктов из вазы.
– Превосходно выглядите! – сообщила Мэри, когда увидела его, но покосилась на оттопыренные карманы пиджака.
Они вызвали частный лифт и в кабине, с панелями из розового дерева, с обитым бархатом сиденьем и устланной коврами, поднялись на двенадцатый. Подъём ничем не отличался по скорости от движения Красного или Зеленого, но был значительно ровнее и мягче.
По пути Квиллер сказал:
– Вы знали, что Ди Бессингер должна была унаследовать «Касабланку»?
Мэри с сожалением кивнула.
– Кто теперь её получит?
– Благотворительные организации. Квилл, не знаю, что вы ожидаете, но апартаменты Пламба произведут на вас сильное впечатление. Они отделаны в стиле ар‑деко.
Они вышли из лифта в огромное фойе, обитое горизонтальными панелями кораллового, бургунди, бутылочно‑зелёного цвета, которые были отделены друг от друга тонкими полосками меди; пол был выложен керамической плиткой с металлическим медным отливом. Всё несколько потускнело со временем. Два угловатых кресла стояли по бокам угловатой же консоли, на которой две дюжины чайных роз отражались в большом круглом зеркале. Мэри нажала на кнопку звонка, выполненную в виде миниатюрной головы египтянина, и они с Квиллером подождали у двойных дверей, обитых красноватой медью. Когда створки открылись, за ними оказался огромный мужчина с костюме розоватого цвета.
– Добрый день, Фердинанд, – сказала Мэри. – Мисс Аделаида нас ждёт. Это мистер Квиллер.
– Да. Вы знаете, куда идти. – Дворецкий ткнул похожей на окорок рукой в сторону гостиной. У него была фигура грузчика: мясистые плечи, бычья шея и голый череп. Круглосуточная охрана, подумал Квиллер. – Она недавно встала после полуденного сна, – продолжил мужчина. – И пришлось поправлять прическу. Ту, что занималась этим прежде, она уволила, а новенькая медленно работает.
– Как интересно, – чопорно произнесла Мэри.
Гостиная была огромна. Потрясал мраморный пол персикового цвета, на котором были положены ковры с геометрическими рисунками, и персиковые стены с медными вставками и огромными круглыми зеркалами.
Мэри взглядом указала Квиллеру на кресло, исполненное из мягких кожаных роликов, набитых в хромированный каркас.
– Это настоящее кресло «бибендум», сделанное ещё в двадцатых, – сказала она.
Его взгляд путешествовал с предмета на предмет: чайный столик, инкрустированный черепаховым панцирем; лампы с луковичными основаниями; окна из притертого стекла с тонированными медными перёплетами. Всё старое, блёклое. В зале стояла торжественная тишина.
Фердинанд прошёл за ними следом.
– Вы ведь здесь ни разу не были, – обратился он к Квиллеру.
– Это мой первый визит.
– Играете в бридж?
– Боюсь, нет.
– Она любит бридж.
– Мне рассказывали, – ответил Квиллер, бросив быстрый взгляд на Мэри.
Она сидела, высокомерно поджав губы.
– Ей нравятся любые игры, – сказал охранник. – Дождь закончился?
– Час назад.
– На этой неделе будет неплохая погода.
– Совершенно верно.
– Я когда‑то был борцом, выступал на телевидении, – произнёс здоровяк.
– Серьёзно? – Квиллер пожалел, что не прихватил диктофон.
– Меня называли Ферди‑Бык. Так меня прозвали, – Он расстегнул пиджак, под которым обнаружилась футболка с вышитым на ней именем. – Не приходилось видеть, как я борюсь?
– Не имел удовольствия.
– Вот и она, – провозгласил Фердинанд. Аделаида Сен‑Джон Пламб оказалась маленькой, совершенно не располагающей к себе женщиной, которая изящно склоняла голову на одну сторону и говорила быстро, с придыханием, голосом маленькой девочки.
– Очень хорошо, что вы зашли. – Каштановые волосы, уложенные волнами, нелепо контрастировали с бледной старческой кожей, покрытой сетью глубоких морщин. Так же как и накрашенные брови и нарисованные купидоновы губки. Хозяйка была одета в персикового цвета шифоновый халат, на шее висели нити золотых бус.
Её гости поднялись. Мэри сказала;
– Мисс Пламб, позвольте представить вам Джеймса Квиллера.
– Рада с вами познакомиться, – проговорила хозяйка.
– Очарован, – произнёс Квиллер, вежливо склоняясь над её рукой. Затем он вынул из кармана идеальный персик с алой шкуркой и длинным изогнутым стеблем и протянул его на руке, словно инкрустированную драгоценностями безделушку от Фаберже. – Идеальное дополнение к вашей красивейшей квартире, мадемуазель.
Графиня несколько замешкалась с ответом.
– Как очаровательно… Пожалуйста, садитесь – Фердинанд, можете принести чайный поднос. – Она грациозно опустилась на пышный диванчик возле столика, инкрустированного черепаховым панцирем. – Надеюсь, Мэри, у вас всё в порядке?
– В полном, благодарю. А у вас, мисс Аделаида?
– Очень хорошо. Сегодня шёл дождь?
– Да, очень непродолжительное время.
Хозяйка повернулась к Квиллеру, с достоинством наклонив голову:
– Вы недавно с Востока?
– Скорее с Севера, – поправил он её. – Четыреста миль отсюда к северу.
– Неужели такое возможно?
Мэри сказала:
– Мистер Квиллер проводит здесь зиму, чтобы отдохнуть от снега и льда.
– Прелестно! Надеюсь, вам у нас понравится, мистер…
– Квиллер.
– Вы играете в бридж?
– К сожалению, должен признаться, что бридж не состоит в списке моих достижений, – сказал он. – Зато я очень неплохо играю в скрэбл.
Мэри выразила удивление, а Графиня – удовольствие.
– Чудно! Как‑нибудь вечером вы должны сыграть со мной.
Фердинанд в белых нитяных перчатках поставил перед ней серебряный поднос – выдержанный в традициях кубизма, со вставками чёрного дерева, – и хозяйка уверенно продемонстрировала, как управляется с чайной церемонией.
– Мистер Квиллер – писатель, – сказала Мэри.
– Замечательно! Что же вы пишете?
– Сейчас задумал написать книгу об истории «Касабланки», – сказал он, снова поразив Мэри. – В публичной библиотеке настоящая коллекция фотографий, среди которых много ваших, мисс Пламб.
– А у них есть снимки моего обожаемого папы?
– Несколько.
– Как бы мне хотелось их увидеть. – Она аккуратно склонила голову набок.
– Вы помните, какой была старая «Касабланка»?
– Конечно! Я здесь родилась. В этой самой квартире. Роды принимали повивальная бабка, медсестра и два врача. Моим отцом был Харрисон Уилле Пламб – изумительный человек! Мать практически не помню. Родственница Пенниманов. Она умерла, когда мне было всего четыре годика. В городе свирепствовала эпидемия инфлюэнцы: мать и двое моих братьев заразились. Все трое умерли в течение недели и оставили меня на попечении отца. Мне было всего четыре.
Мэри сказала:
– Расскажите мистеру Квиллеру, как вам удалось избежать эпидемии.
– Чудесным образом! Моя нянька – по‑моему, её звали Гедда – попросила разрешения увезти меня в горы, где ей казалась обстановка здоровее. Мы оставались вдвоем в маленькой хижине, ели лук, чёрную патоку пили чай… Меня до сих пор трясёт от воспоминаний. Но зато мы не заболели. Приехав домой, я увидела, что в живых остался один отец – он был убит горем! Мне тогда было четыре годика.
Неуклюжие руки Фердинанда в белых перчатках, напоминающих по размеру перчатки для игры в бейсбол, пронесли серебряный подносик, на котором лежал кекс, усеянный зернышками тмина.
Графиня продолжила:
– Я была единственной, кто остался у отца в этом мире, поэтому он баловал меня своим вниманием и шикарными подарками. Я его обожала!
– Он устроил вас в школу? – спросил Квиллер.
– Меня учили на дому: отец не выпускал меня из вида. Мы всюду были вместе – на симфонических концертах, в опере и на благотворительных балах. Каждый год путешествовали: в Париже нас принимали по‑королевски, а на кораблях мы всегда кушали за капитанским столиком. Отца я называла лучшим другом, а он присылал мне чайные розы и вишневый ликер… Фердинанд, вы можете принести конфеты.
Огромные руки поставили маленькую серебряную конфетницу на ножках, в которой на льняной салфетке лежали три «вишни в шоколаде».
Квиллер воспользовался паузой, чтобы сказать:
– У вас, мисс Пламб, очень красивая квартира.
– Благодарю, мистер…
– Квиллер.
– Да. Мой дорогой папа обставил её после одного из своих путешествий в Париж. Очаровательный француз с усиками прожил здесь целый год, полностью всё переделав. Я в него даже влюбилась. – Тут она кокетливо склонила голову набок. – С континента приезжали специально выписанные мастеровые. Для девушки это было восхитительное время.
– А вы не припомните людей, живших тогда в доме? Какие‑нибудь фамилии?
– Ну конечно же! Здесь жили, разумеется. Пенниманы. Моя мать была с ними в родстве… семья Дэксбери, банкиров… Тихэндлы, Уилбертоны и Грейстоуны. Все известные семьи жили в шикарных квартирах или pieds‑a‑tetre.
– А знаменитости приезжали? Президент Кулидж? Карузо? Бэрриморы?
– Уверена, что они останавливались у нас, но… жизнь в те времена больше походила на вихрь, а я была совсем юной. Простите, если чего‑то не вспомню.
– Обедали вы, наверное, в ресторане на крыше?
– А, в «Пальмовом павильоне». Конечно же! У нас с отцом был отдельный столик с чудеснейшим видом, и все официанты знали наши любимые блюда. Я обожала бананы по‑фостерски! Шеф‑повар всегда готовил их прямо за столом. Если погода выдавалась хорошей, мы пили чай на террасе. Первый раз я появилась в "Пальмовом павильоне" в красивейшем белом, расшитом бисером платье.
– Я тоже восхищаюсь прекрасными видами из своей квартиры, – сказал Квиллер. – Я живу в номере, в котором до этого проживала Дианна Бессингер. Вы, как я понял, хорошо её знали.
Графиня печально опустила глаза.
– Мне её очень не хватает. Мы дважды в неделю играли в скрэбл. Это беда, что она так рано ушла из жизни. Умерла во сне. Отказало сердце.
Квиллер быстро взглянул на Мэри, и та нахмурилась в ответ. Ещё и Фердинанд угрюмо встал рядом, сложив руки на груди.
Мэри поднялась:
– Большое вам спасибо, мисс Аделаида, за приглашение.
– Я с удовольствием провела время, А мистер Квиллер, надеюсь, в скором времени присоединится ко мне за столом для бриджа.
– Не бриджа, – поправил он. – Скрэбла.
– Да, разумеется. До скорого свидания.
Фердинанд проводил гостей в фойе и вытащил из кармана растрепанную записную книжку и огрызок карандаша.
– Пятница, суббота, воскресенье полностью забиты, – сказал он. – А вот завтра никого. Ей нужен кто‑нибудь на завтра. – Он с угрозой уставился на Квиллера. – Завтра. В восемь? – Это было не приглашение, а скорее приказ вышестоящего начальства.
– Восемь часов – прекрасно, – проговорил Квиллер, заходя в поджидающий лифт. Очутившись среди розовых панелей и бархата, они с Мэри заговорили почти одновременно.
Он сказал:
– Где она отыскала этого стопятидесятикилограммового громилу?
А Мэри:
– Я думала, Квилл, вы не играете в игры.
– Прическа как у Элеоноры Рузвельт в тридцатые годы.
– Я чуть не задохнулась, когда вы преподнесли ей персик.
– Она даже не знает, что Диану убили!
Выйдя в вестибюль, они увидели толпу работяг, вкатывающуюся во входные двери. Все уставились на привилегированную парочку.
Квиллер произнес:
– Знаете, Мэри, я, пожалуй что, выйду с вами отсюда. Хочу проверить машину. Я здесь с воскресенья, и в моём «стойле» перебывало уже пять разных машин. – Подойдя к стоянке, он спросил; – Можно задать вам вопрос?
– Разумеется.
– Как вам кажется: каким мотивом руководствовался художник, убивая свою покровительницу?
– Ревностью.
– То есть у него имелся соперник?
– И не один. – Она скорчила понимающую гримасу. – Ди нравилось разнообразие.
– Вы были с ней дружны?
– Я восхищалась тем, что она хотела претворить в жизнь, и должна признать, у неё была харизма. Иначе НОСОК никогда не набрал бы такого количества сторонников.
Квиллер пригладил усы.
– Как вы считаете, не были ли мотивы убийства политическими?
– В каком смысле?
Они стояли у входа на стоянку, и Мэри поглядывала на часы.
– Поговорим об этом в другой раз. Может быть, как‑нибудь поужинаем? – предложил Квиллер.
– Если назначим время на воскресенье или понедельник. – Она снова стала очень деловой. – Уверена, Роберто к нам с удовольствием присоединится.
Квиллер сказал, что идея ему по душе. Он потерял к Мэри личный интерес. Но все же не стоило сбрасывать со счетов тот удивительный факт, что Коко одобрил только одну женщину в его жизни – Мэри Дакворт. Он привёл в уныние Мелинду, воспротивился Элкокови и поднял восстание против Розмари. Что касается Полли, он терпел её только потому, что у той был завораживающий голос. Но Мэри он обожал из‑за такого же, как у него, духа оппортунизма! Стоило родственной душе показаться где‑нибудь поблизости, как Коко точно её вычислял. Также в её пользу говорила и банка омаров, которую она отдала сиамцам три года назад. Именно так следовало вести себя с кошками!
В то время как Мэри возвращалась в «Палубой дракон», Квиллер пробирался сквозь лабиринт машин к своему сектору, избегая выбоин, наполненных дожлевой водой. К его удивлению, № 28 оказался свободным. Вот теперь он мог завести «Сливу» на законное место. Он вытащил ключи, но что‑то с его фиолетово‑голубой четырёхдверной моделью, стоящей на месте 27, было явно не то. Она словно в землю вросла! На самом деле все четыре шины оказались спущены.

ДЕВЯТЬ

Располосовали ли шины «Сливы» или просто отвернули ниппеля, выпустив воздух, – Квиллеру было без разницы. В глубочайшем возмущении он быстро направился к «Касабланке». Но на полпути остановился и стал соображать: если он сейчас уйдет, кто‑нибудь обязательно въедет и займёт его место. Вернувшись к № 28, он встал между желтыми – или которые когда‑то были желтыми – разграничительными линиями. Его воинственная поза и сложенные на груди руки впечатляли ещё больше из‑за буйно встопорщившихся усов.
Первой машиной, въехавшей на стоянку, оказалась BMW. «Хммм, – пробормотал Квиллер под нос. – Интересно, что BMW делает на этой стоянке?» Обладательницей BMW оказалась чрезвычайно соблазнительная особа. Выйдя из машины, она направилась к зданию. Это было то самое видение, которое пригрезилось Квиллеру прошлым вечером в вестибюле.
– Простите, мисс, – проговорил он самым томным, медоточивым голосом, на который был способен. – Вы идете в «Касабланку»?
– Именно таковым было моё намерение, – ответила она шелковистым голосом.
У него не оставалось времени на изящный ответ.
– Не окажете мне любезность? Попросите миссис Таттл прислать сюда Руперта. Кто‑то порезал мне шины. – Он указал на поникшую машину в соседнем «стойле».
– У кого могло хватить безрассудства совершить подобный достойный всяческого порицания акт? – спросила она.
Квиллер подумал; она ненастоящая. Робот. Запрограммирована. Из другой галактики. Совершенно спокойно он сказал:
– Я занял его – или её – сектор, потому что в моём стояла чужая машина, и, думаю, ему – или ей – это не понравилось. С вами случались подобные несчастья?
– Слава богу, я не злопамятна, – ответила женщина. – Буду счастлива прислать вам на помощь сторожа.
– Не вступите в лужу, – предостерег Квиллер. – Они очень глубокие.
Она наградила его томной улыбкой и отправилась к «Касабланке». Квиллер в некотором остолбенении наблюдал за тем, как она уходит, с вожделением дуя себе в усы.
Когда несколько минут спустя Руперт появился на стоянке, выяснилось, что шины вовсе не порезаны. Просто выпустили воздух, и сторож сказал, что недалеко есть гараж, из которого можно вызвать механика с автонасосом.
– Кто платит за номер двадцать семь? – спросил Квиллер.
– Понятия не имею.
– Поскольку мои шины спущены, я сейчас въеду на свою стоянку и оставлю в ней машину на всю зиму. Буду ходить пешком или ездить на автобусе… Кстати, а кто эта женщина, которая ездит на BMW?
– Винни Уингфут, – сказал Руперт. – Манекенщица Живёт на десятом.
– Это её настоящее имя?
– Понятия не имею. Наверное, настоящее.
Если у Квиллера и были мысли об отмщении наглому преступнику, думы о Винни Уингфут их успокоили. На Красном он поднялся к себе на четырнадцатый, рассеянно переоделся в красную пижаму вместо серого костюма и дважды покормил кошек. Себе он заказал пиццу по телефону.
– «Касабланка»? Какой этаж? – спросил приемщик заказов.
– Четырнадцатый.
– В этом здании мы не поднимаемся выше третьего.
– Пришлите ко входу, Я встречу посыльного, – сказал Квиллер.
В качестве разминки он отправился вниз по лестнице и между одиннадцатым и десятым этажами встретил бегуна: тот теперь бегал между этажами. Улучив промежуток среди аэробических вдохов и выдохов, он объяснил:
– Слишком грязно… у парковки… – Потом добавил: – Вы… рано ложитесь… спать?
Только тогда Квиллер заметил фрейдистскую ошибку, вернулся в пентхаус и переодел пижаму.
В вестибюле седовласый мужчина делал полезные для организма упражнения: быстро ходил туда‑обратно по всей длине холла, размахивал руками и исполнял какие‑то выпады. Несколько оторвавшихся от общей массы прибывших забирали почту. В двери входила азиатка со своими двумя отпрысками, а Эмби, наоборот, собиралась выходить.
– Пыталась вам дозвониться, – сказала она. – Кортни хочет, чтобы я привела вас к нему на ужин в субботу вечером. Помните его? Продавец из магазина "Киппер энд Файн"?
– По какому случаю?
– Просто так. Ему хочется с кем‑нибудь посидеть. Да, он бывает временами невыносимым, но обычно еда хорошая – куда лучше той, что готовлю я, – к тому же он знает все городские сплетни.
– Принято, – согласился Квиллер не раздумывая.
– Коктейли в шесть. Приходите без церемоний, добавила она. – Кого‑нибудь ждёте?
– Посыльного из пиццерии. Кстати, Эмби, мне стыдно признаться, ведь я так и не знаю вашей фамилии.
– Она произнесла что‑то типа «Каубел» (Корозвяк).
– Прошу прощения, по буквам можно?
– К‑а‑у‑б‑е‑л. Ваша пицца, Квилл. Мне пора бежать. Опаздываю.
Пицца оказалась хороша – пришлось признать, что она куда лучше, чем та, которую он ел в Мускаунти. Сиамцам он дал с неё немного сыра и по кусочку пепперони. Затем включил кофейный агрегат и, взяв с собой кружку душистого напитка, отправился в библиотеку. Ему хотелось изучить скрэбл, в особенности правил подсчёта очков и цену различных букв: он хотел хорошо подготовиться к битве с Графиней. Разложив доску он высыпал костяшки на тиково‑хромированную поверхность и принялся составлять кроссворды, пытаясь строить слова по максимуму очков. Коко сидел рядом близоруко наблюдая за игрой. Внезапно кот поднял мордочку и прислушайся. Через минуту‑две в дверь постучали.
Из вестибюля никто не звонил, следовательно, это был жилец «Касабланки», и в голове Квиллера пронеслась фантастическая мысль: да это же Винни Уингфут! Затем появилась мысль попроще: Руперт. И все‑таки он поглядел в зеркало, прежде чем открыть дверь, и провёл по волосам пятернёй.
В холле стояла женщина в шубке, но это была отнюдь не Винни Уингфут, а Изабелла, любительница выпить. В руках она держала бутылку.
– Привет, – сказала Изабелла.
– Вечер добрый, – ответил Квиллер с прохладцей.
– Выпить хотите? – спросила она, игриво помахивая бутылкой. Другая рука сжимала воротник шубы, и Квиллер подумал: что там у неё надето? И надето ли?
– Нет, спасибо, я завязал, но за предложение спасибо, – проговорил он быстро и монотонно в надежде лишить её иллюзий.
– Войти можно? – спросила она.
– Прошу простить, но я работаю, и времени у меня в обрез.
– А не хотца ли малость отвлечься от этой работы? – Шубка распахнулась, и дичайшее предположение Квиллера оправдалось.
Он сказал:
– Вам лучше прикрыться, пока не простудились. – Он мягко закрыл дверь, не отреагировав на пошлую ремарку, раздавшуюся напоследок.
Пофыркивая в усы, он вернулся в библиотеку.
– Это была Изабелла, – сообщил он Коко. – Жаль, что не Винни. Словарь у неё получше.
В эту самую секунду, несмотря на одиннадцать часов вечера, у него возникло непреодолимое желание поговорить с Полли Дункан. Он набрал номер.
– Как я рада, Квилл, что ты наконец позвонил, – сказала она. – Я как раз о тебе думала. Как там жизнь в развратном городе?
– Ты бы удивилась, узнав, насколько он развратен, – ответил он. – Только сегодня мне выпустили воздух из шин, а голая женщина только что едва не забралась ко мне в квартиру.
– О господи! Квилл, ты, должно быть, сам её подначил!
– Всего лишь поднял с пола, когда она вывалилась из телефонной будки. Как дела в Мускаунти?
– Я начинаю упаковываться, чтобы отвезти вещи на склад. Бутси помогает, забираясь в каждую коробку. Он восхитителен, но помешан на еде. Квилл, представляешь, пытается снять её у меня с вилки!
– Растёт. Пройдёт с возрастом. У Коко и Юм‑Юм всё это тоже было.
– Как им нравится на новом месте?
– Юм‑Юм открыла для себя водяной матрац и теперь ловит кошачий кайф. Мы с Коко учимся играть в скрэбл. Завтра иду на свидание с Графиней, поэтому надо хорошенько получиться.
– Она, наверное, шикарная дама? – с тревогой спросила Полли.
– Не совсем. Очень гостеприимна, но полностью выпадает из сегодняшнего дня. Не очень понимаю, как с ней обговаривать покупку недвижимости.
– А «Касабланка» действительно так хороша, как ты о ней думал?
– И да и нет. Но мне захотелось написать о ней книгу. Жаль, Полли, тебя здесь нет и не с кем это обсудить.
– Мне тоже очень жаль. Я скучаю по тебе, Квилл.
– Здесь есть интересные рестораны. Могли бы их исследовать.
– Квилл, меня вот что беспокоит. Предположим, я въеду в твою квартиру…
– Подожди! – крикнул он в трубку. – Ничего не слышно! – В это самое время над зданием закружил вертолёт. – Всё, Полли. Прости. Что ты говорила? Просто тут над зданием кружил вертолёт и ничего не было слышно. Кошки его ненавидят!
– Что происходит? – спросила она.
– Совершенно непонятно. Они тут каждый вечер летают, светят прожекторами в окна.
– Какой кошмар! Разве это не противозаконно?
– Так что ты говорила по поводу въезда в мою квартиру?
– Предположим, я въеду, дело с «Касабланкой» накроется. И ты вернешься…
– Мы решим проблему, когда до неё дойдет дело, – сказал Квиллер. – Звони, если будет что‑нибудь интересное, И так просто тоже звони.
– Обязательно, дорогой.
– A bientot, – попрощался он с чувством.
– A bientot.
Иногда он очень жалел, что не может подобрать нужные слова и объяснить Полли все, что он к ней испытывает. Несмотря на то что Квиллер был профессиональным словоплётом, в присутствии этой женщины он становился неуклюжим на язык, но она всё понимала. Внезапно почувствовав недостаток человеческого общения, Квиллер хотел было позвонить Эмби Каубел, но все же решил, что недостаток этот не до такой степени недостаточен.
Коко выпрямившись сидел на доске для скрэбла, навострив уши и встопорщив усы. По позе и исходящим импульсам Квиллер понял, что кот сотворил какую‑то пакость. Короткий обыск выявил рассыпанные под столом фишки.
– Ах ты негодник! Думаешь, это смешно?
– Фррррр, – сказал кот.
– Что это ещё за новый звук? Будто костяшка от игры застряла у тебя в глотке.
Квиллер нагнулся, чтобы подобрать фишки, и в ту же секунду Коко прыгнул вниз, хлестанув хвостом мужчину по щеке не хуже бича.
– Слушай! Хвост подбирать все‑таки надо.
Коко на негнущихся ногах вышел из комнаты, единожды повернувшись – для того, чтобы уничтожающе взглянуть через плечо: его презрение было острее ножа.
Квиллер недоумевал: неужели он сказал что‑то не то? Или, может быть, Коко сам пытается ему что‑то передать?
Он попытался составить слова из фишек, которые кот отправил под стол. Попотев немного, у него вышло «хряк», «трюк», «трюм», «храп» и «хрящ», которое принесло ему тридцать четыре очка. Квиллер поздравил сам себя: похоже, он неплохо потренировался.
А из фойе Коко посылал ему свою новую песню:
– Фррррррр!

ДЕСЯТЬ

В четверг утром, в то время как Квиллер расчесывал сиамцев, высказывая им при этом дневную дозу восхищения и лести, зазвонил телефон.
– Слышал, что вы собираетесь написать книгу о "Касабланке", – сказал Джефф Лоуэлл из «Гринчман энд Хиллз».
– Быстро разносятся слухи.
– Вчера вечером я виделся с Мэри Дакворт. А звоню я вот зачем: у нас в архиве имеются фотографии тысяча девятьсот первого года – и внешний вид, и внутреннее убранство. Мы с радостью предоставим снимки в ваше распоряжение. Есть даже фото квартиры Харрисона Пламба на двенадцатом, квартира в мавританском стиле: с резными решетками, декоративным кафелем и железными воротцами, – фантастика!
– А обновлённый интерьер в стиле ар‑деко кто‑нибудь фотографировал?
– Насколько я знаю – нет. Наша фирма, по крайней мере, не имела к этому отношения.
– Его следовало бы снять. Есть кандидатура фотографа?
– Конечно! – Он назвал кого‑то типа Сорга Бугры.
– По буквам, если можно, – попросил Квиллер.
– С‑о‑р‑г Б‑у‑т‑р‑а. Сообщить ему, что вы заинтересованы?
– Просто дайте мне его номер телефона. Я ведь пока не получил согласия Графини. Ну а Мэри говорила ещё о чём‑нибудь? Например, об убийстве Ди Бессингер?
– Нет, Я видел её мельком в фойе театра.
– У меня есть теория, которую я хотел бы обсудить с вами при встрече.
– Я сегодня улетаю в Сан‑Франциско, но как только вернусь, сразу же свяжусь с вами. Спасибо за обед во вторник, Квилл.
– Мне было приятно с вами познакомиться. Счастливого пути, Джефф.
– Приятный человек, – вернувшись к расчесыванию, сообщил он котам. – Никогда не встречал дурных архитекторов.
– Ик, ик, ик, – сказал Коко.
– И что это означает? – удивился Квиллер. Снова телефон: на сей раз звонили из криминального отдела «Дневного прибоя».
– Конечно, Мэтт, новые идеи меня интересуют, – сказал Квиллер. – А что вы задумали?.. Нн‑ну… Не знаю. Хеймс толковый полицейский, но насчёт Коко он, по‑моему, перебарщивает… Да, я, конечно, признаю, что это потрясающий кот, но… Хорошо, Мэтт, дайте я соображу что к чему. Почему бы нам не пообедать?.. В полдень, в пресс‑клубе.
– Это был Мэтт Фиггамон, – объяснил он сиамцам. – Собирается написать статью о тебе, Коко, твоём даре сыщика. Что, нравится?
Коко задрал кверху лапу и принялся вылизывать свои прелести.
– Хочешь сказать, чтобы он сильно на тебя не рассчитывал? Согласен, к чему нам лишняя популярность? Но всё равно с ним пообедаю. Интересно, какая нас сегодня ждет погода?
Включив приёмник, Квиллер узнал, что служащий юридической фирмы после увольнения вернулся в офис и пристрелил своего бывшего босса и его секретаршу что один из работников мэрии не оплатил более ста парковочных талонов, что погода ожидается холодной, туманной и, возможно, дождливой и что в Пикаксе некий охотник из своего арбалета свалил восьмидесятифунтового оленя, а четырнадцатилетняя девочка получила приз за своё стеганое одеяло.
Чтобы вызвать шок у завсегдатаев пресс‑клуба, Квиллер надел фланелевую рубаху, охотничью куртку и австрийскую шляпу. Мэтт завистливо произнёс.
– Отрываетесь, я смотрю, Квилл! Они сели за столик подальше от бара.
– Если бы каждый раз, когда мы с Арчи Райкером здесь обедали, я получал десять центов, – сказал Квиллер, – я ещё тогда бы жил без забот.
– Слышал, он был крутым, – проговорил Мэтт. – Он ушёл как раз перед самым моим поступлением на работу. Чем он сейчас занимается?
– Он редактор и издатель нашей газеты, там, на Севере. Называется «Всякая всячина».
– А вы что там делаете?
– У меня занятий больше, чем когда я работал в «Прибое». В маленьком городке одно прослушивание местных сплетен занимает тебя с утра до вечера.
Они заказали французский луковый суп, сандвичи с ростбифом, а Квиллер попросил к ним хрен. Когда‑то каждая официантка в пресс‑клубе знала, что Квиллер любит ростбиф с хреном, но деньки эти давно прошли.
– Скажите, это портрет вашего кота висит в вестибюле? – спросил Мэтт.
– Да, это Коко. Он пожизненный член пресс‑клуба, и у него имеется специальная пресс‑карточка, подписанная начальником полиции.
– Хеймс утверждает, будто ваш кот обладает сенсорными способностями.
– Этими способностями в какой‑то степени обладают все кошки. Если вы возьмёте в руку открывашку для консервов, они поймут, что вы собрались либо открыть банку кошачьих консервов, либо банку бобов в томате. Они могут спать в другом от вас конце комнаты, но имейте в виду, стоит вам только подумать о лососине, как они тут как тут! Я, правда, должен признать, – добавил Квиллер с едва прикрытой гордостью, – что Коко несколько превосходит в этом смысле всех остальных мною виденных котов. Может быть, вы слышали об убийстве керамистки Поттер на Речной дороге? Так вот Коко распутал это преступление прежде, чем полиция даже о нём узнала. Было ещё ограбление в Тёплой Топи, затем стрельба на «Вилла Веранда», а затем огромное количество смертей среди антикваров в Хламтауне. Коко успешно расследовал вое эти случаи – причем делал это чисто по‑кошачьи. Он просто нюхал, скребся, вытаскивал всякие вещи, которые впоследствии оказывались уликами преступлений. И всё же я не хочу привлекать к нему внимание общественности: слава может ударить ему в голову, и он посвятит свою жизнь расследованию преступлений. Кошки извращены и непредсказуемы, как жёны.
– Вы женаты?
– Как‑то раз был.
– И как долго?
– Достаточно для того, чтобы стать специалистом в этой области.
– А я женился прошлым летом и думаю, что жить без этого нельзя, – произнёс молодой репортёр.
– Поздравляю!
Принесли ростбифы, и Квиллеру пришлось вторично напоминать о хрене. Потом он обратился к Мэтту
– Где вы живете?
– В «Счастливом Лесу». «Все молодые пары отдают дань "Счастливому Лесу", – подумал Квиллер. – Там они растят детей и беспокоятся о сорняках на лужайках». Сам же он, будучи в душе бродягой, предпочитал съёмные квартиры или гостиницы.
– А я остановился в пентхаусе "Касабланки", – сказал Квиллер. – Это вам о чём‑нибудь говорит?
– Пару месяцев назад там убили арт‑дилера.
– Вы были на месте преступления?
– Нет, – сказал полицейский репортёр. – Убийца оставил признание и покончил с собой. А в тот самый день случилась ещё авиакатастрофа, поэтому в течение двух недель предпочтение отдавалось именно этой новости.
– Вам что‑нибудь известно об убийце?
– Художник по имени Росс Расмус. Специализировался на рисунках грибов  . Вы представляете? Я думаю, он был полным шизиком. Намалевал признание на стене красной краской.
– На какой стене? – спросил Квиллер.
– Не знаю. Не помню, была ли упомянута вообще какая‑нибудь стена.
– «Может быть, – подумал Квиллер, – художник вернулся к себе в мастерскую, где хранил краски, и там написал признание. То есть в квартире 14‑В. Киистра Хедрог, возможно, что‑нибудь об этом знает».
– А были какие‑нибудь версии о мотиве преступления? – спросил он Мэтта.
– Ну, они были, вы понимаете, любовниками. Об этом все знали. Женщине нравилось отыскивать молодых талантливых художников. Считалось, что она нашла Россу Расмусу заместителя, а он рехнулся от ревности. Вскрытие показало присутствие наркотиков в крови. Он был накачан ими до предела, когда совершал убийство.
– А орудие преступления?
– Оно, по‑моему, так и не было установлено.
– Я вот почему спрашиваю: в пентхаусе развешано множество его картин, и на каждой – грибы и нож. Нож японский, а на кухне есть точно такой же, какой нарисован на картинах.
– Да, – отозвался Мэтт. – Их в городе полно. У моей жены, например. Она любит им шинковать.
Они в молчании поедали свои сандвичи, причём Квиллер сожалел об отсутствии хрена.
– Тело художника упало сверху на машину какого‑то мужчины, – сказал Квиллер спустя две‑три минуты. – Его показания имеются в вашем репортаже. Не припомните, как его звали?
– О нет. Это было два месяца назад.
В этот момент молодая дама (сапоги и юбка по последней моде) подошла к их столику, и Мэтт представил её как Сашу Криспен‑Шмитт из «Утренней зыби».
Квиллер поднялся и радушно, но лукаво сказал, что читал её колонку и что она ему понравилась.
– Спасибо, – ответила она, разглядывая его усы. – Я о вас слышала. Не вы ли живете где‑то на Севере, в городке со смешным названием?
– В Пикаксе. Население – три тысячи человек. А насчет забавного названия… У нас неподалеку есть Содаст‑сити, Чипмунк и Брр: по буквам «б‑р‑р». Выпьете с нами кофе или чего‑нибудь покрепче?
– С удовольствием бы, – проговорила мисс Криспен‑Шмитт, – но мне необходимо вернуться в офис для очередного р‑а‑з‑н‑о‑с‑н‑о‑го совещания. Что вы делаете в городе?
– Хотелось одну зиму провести вдалеке от трёхметровых сугробов и ледяных торосов.
– Он живёт в этой развалине, в «Касабланке», – сказал Мэтг.
– Неужели? – удивилась она. – Я и сама когда‑то там жила. Почему вы выбрали это жуткое место?
Там разрешают держать кошек, а у меня два сиамца.
– И как вам здание?
– Интересное, если вы мазохист.
– И на каком этаже вы живете?
– На четырнадцатом.
– Лучше быть повыше.
– Если не считать того, что оба лифта могут сломаться одновременно.
– Не на четырнадцатом ли пару месяцев назад произошло убийство?
– Именно так мне и сказали.
– Ой, знаете, мне бы хотелось ещё поболтать… Может, мы как‑нибудь пообедаем, пока вы здесь?
– С удовольствием, – откликнулся Квиллер. Когда она отошла, он обратился к Мэтту: – Привлекательная девушка. Замужем?
Репортер кивнул.
– За одним из наших спортобозревателей.
– Давайте закажем десерт, а, Мэтт? Сегодня дежурное блюдо – тыквенный пирог со взбитыми сливками. Интересно, каковы они на вкус? Настоящие ли? Человек, живущий в миле от молочной фермы, быстро привыкает к хорошему.
Официантка, так и не принесшая ему хрен, не смогла сказать, из настоящего коровьего молока сделаны сливки или нет.
– Если вы этого не знаете, видимо, они ненастоящие, – подытожил Квиллер. – Тогда принесите яблочный пирог с сыром. Он хотя бы настоящий? Впрочем, уверен, что нет. Давайте лучше замороженный йогурт.
После кофе и десерта они покинули пресс‑клуб и каждый пошёл в спою сторону: Мэтт – обратно в полицейское управление, Квиллер – на автобус, идущий до «Касабланки».
– Спасибо, – сказал на прощанье репортер. – Мне было очень приятно с вами пообедать.
– Мне тоже, – откликнулся Квиллер. – И кстати, не сделаете мне одолжение? Проверьте, пожалуйста, ваши записи по делу Бессингер, посмотрите, чью машину разбили на стоянке, хорошо? А потом позвоните мне. Вот номер.
День едва перевалил за половину, а вокруг «Касабланки» царила тишина. Прежде чем подняться по выщербленным ступеням, Квиллер оглядел стоянку машин. «Слива» надежно покоилась в своём двадцать восьмом «стойле», но его интересовали машины, примостившиеся у самой стены здания, под номерами от первого до двадцатого, поскольку прямо над ними находилась терраса, с которой прыгнул Росс. Номера с двадцать первого до сорокового располагались на западной стороне стоянки. После наступления темноты оба ряда освещались недостаточно – на всю большую стоянку имелся только один прожектор.
Квиллер не понял почему, но его рука потянулась к усам. Его роскошные усы были интересны тем, что в минуты сомнения, опасности, подозрений всегда посылали ему сигналы. Вот и сейчас он ощутил покалывание над верхней губой. Входя в здание, Квиллер потёр усы костяшками пальцев.
Поднявшись к себе наверх, он обнаружил под дверью ещё один конверт и застонал, решив, что здесь снова побывала Изабелла. Но конверт был из плотной бумаги цвета слоновой кости, и его имя было выведено очень аккуратно. Может, от Винни Уингфут, подумал он с надеждой и надорвал конверт. Послание, написанное не шариковой, а чернильной ручкой, гласило: «Вы не могли бы оказать мне честь, отужинав у меня в семь? Аделаида Пламб». В левом нижнем углу стояли монограмма и номер телефона.
В некотором замешательстве Квиллер позвонил, чтобы дать согласие.
Ответил Ферди‑Бык.
– Хорошо, передам. Сейчас она отдыхает. На ужин будет куриный хаш – мелконарубленная курятина с овощами. Вы любите куриный хаш? Не могу сказать, что это отличное блюдо, но по четвергам она всегда ест именно его.
– Фердинанд, каким бы ни было меню, передай, что мистер Квиллер с удовольствием принимает приглашение.
Повесив трубку, он позвал сиамцев:
– Да, ребятки, вам сегодня предстоит поужинать куда лучше, чем мне. Эй, а куда вы подевались?
Коко тихонько сидел в прихожей, наблюдая за дверьми, ведущими на террасу, и поджидал голубей, которые никогда на неё не садились. Юм‑Юм спала на водяном матраце. Вообще она слишком много спит с самого своего приезда в "Касабланку", подумал Квиллер.
Решив как следует подготовиться к встрече с Графиней, он кинул в сумку несколько рубашек и носков впервые за все это время отправился в подвал, в прачечную. Пока Красный медленно опускал его вниз, Квиллер прочёл следующие заметки на доске объявлений:

ХОЧУ КУПИТЬ ГИТАРУ (КВ. 2‑F) КОТЯТА БЕСПЛАТНО (КВ. 9‑В)
НАГРАДА! КТО УКРАЛ КАССЕТЫ СО СТОЯНКИ МАШИН? ОБР. К УПР.

На четвёртом этаже Красный со скрипом остановился, и в кабину полезла женщина с корзиной для белья. Узрев незнакомца с усами и сумкой, она стала было вылезать обратно, но в самый последний момент передумала. В глаза она ему не смотрела, поэтому Квиллер, пребывая в игривом настроении, решил попроказничать: он принялся шумно и часто дышать, заставив бедняжку прижаться к самым дверям. Когда внизу лифт с грохотом распахнул двери, пассажирка пулей выскочила из кабины, а Квиллер намеренно тяжёлыми шагами затопал за ней.
Прачечная оказалась огромной и унылой: с одной стороны зала находился ряд стиральных машин, с другой – ряд сушилок. Многие были отмечены надписями: «НЕ РАБОТАЕТ». Осыпающиеся кирпичные стены не знали покраски лет шестьдесят. В те времена, когда семейные прачечные стирали, гладили и откатывали белье, веселенькие стены казались никому не нужными. Теперь же мрачное помещение оживляла настоящая галерея всяких запретов и предупреждений, аккуратно выписанных красными и зелёными фломастерами и щедро украшенных восклицательными знаками.

НЕ КУРИТЬ! РАДИО ГРОМКО НЕ ВКЛЮЧАТЬ! НЕ НОСИТЬСЯ!!! НЕ БЕСИТЬСЯ!!!! ИМЕЙТЕ УВАЖЕНИЕ К ДРУГИМ! КАНАДСКИЕ ДЕНЬГИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ! АДМИНИСТРАЦИЯ НЕ ОТВЕЧАЕТ ЗА ПРОПАВШЕЕ БЕЛЬЕ! НЕ ВЫПУСКАЙТЕ ИЗ ВИДА СВОИ ВЕЩИ!!! НЕ ПИХАЙТЕ СЛИШКОМ МНОГО!!!

Бельё крутилось, вертелось, сбивалось и взбивалось… одна машина тяжело ухала, – видимо, кто‑то всё‑таки напихал. Несколько человек терпеливо наблюдали за своими вещами: бормочущий себе под нос старик, женщина с двумя маленькими детьми, говорящими на своём непонятном языке, другая женщина в домашнем платье и свитере, сверлящая взглядом уткнувшегося в книжку студента, который как раз и напихал в машину слишком много. Квиллер принялся изучать предупреждения:

МАШИНЫ ПОРТЯТСЯ ОТ БОЛЬШОГО КОЛИЧЕСТВА МЫЛА!! НЕ КОРМИТЕ МЫШЕЙ!!! ЖЕНЩИНЫ С ДЕТЬМИ! НЕ МЕНЯЙТЕ ПОДГУЗНИКИ НА МАШИНАХ! ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ТУАЛЕТНОЙ КОМНАТОЙ"

Несмотря на многолетнее обращение со стиральными машинами, Квиллер принялся с садистским удовольствием расспрашивать свою спутницу по лифту, как ими пользоваться, пояснив загробным голосом, что живёт он здесь недавно. Та, не глядя ему в глаза, быстро всё объяснила и ретировалась с огромной скоростью.
Квиллер не стал пихать слишком много, сунул монету и для дальнейшего вдохновения принялся читать напечатанные (без сомнения, миссис Таттл) послания:

БУДЬТЕ ХОРОШИМИ ЖИЛЬЦАМИ! ВЫЧИЩАЙТЕ ОТСТОЙНИКИ! НЕ СГИБАЙТЕ СУШИЛКИ! ПИТЬ ЗАПРЕЩЕНО! ОТДЫХАТЬ ВОЗБРАНЯЕТСЯ! ЭТО НЕ МЕСТО ДЛЯ РАЗВЛЕЧЕНИЙ!!! В ТУАЛЕТЕ МОЖЕТ НАХОДИТЬСЯ ОДИН ЧЕЛОВЕК, НЕ БОЛЬШЕ! ИНАЧЕ ОН БУДЕТ ЗАКРЫТ!

Скамьи оказались жесткими, к тому же без спинок: к отдыху они не располагали, но Квиллер все же сел и вытащил кипу принесённых с собой газет. Он взялся их просматривать, как вдруг уголком глаза заметил в комнате что‑то красное. В прачечную забрёл Руперт и теперь осматривал её, выискивая нарушения.
Квиллер кивнул ему и спросил:
– Руперт, можно задать вам вопрос? Почему на террасе нет голубей? Мои кошки любят за ними наблюдать.
– Проклятые грязные птицы! – прокаркал сторож. – Дама, которая жила там до вас, любила их подкармливать, а жильцы, парковавшиеся внизу, подняли из‑за этого настоящий вой. Не дай бог, миссис Т. застанет вас за подкормкой: она с вас три шкуры спустит!
Квиллер продолжил чтение колонки Саши Криспен‑Шмитт в «Утренней зыби» – убогий пересказ баек и сплетен. Когда в зал вошёл очередной жилец с корзиной, полной белья, Квиллер сделал промашку: полюбопытствовал, кто бы это мог быть. Оказалось – Изабелла Уилбертон в засаленном домашнем халате.
Она направилась прямо к нему.
– Простите за вчерашнее, – извинилась Изабелла.
– Без обид, – ответил он, возвращаясь к газете.
Женщина загрузила автомат, и Квиллер представил, что вот сейчас она скинет свой халат и бросит его следом за остальным бельем, но она уселась рядом с ним на неудобную скамью, халат по‑прежнему был на ней.
– Я так одинока, – начала Изабелла. – В этом вся беда. У меня совсем нет друзей, за исключением бутылки с ромом.
– Бутылка может стать вашим самым страшным врагом. Поверьте: я сам когда‑то был в вашем положении.
– У меня была прекрасная работа – секретарша корпорации.
– И что случилось?
– Мой начальник погиб в авиакатастрофе.
– А другую работу вы разве не можете найти?
– Нет… Не могу… Сердце мое разбито. Двадцать лет я находилась с ним рядом, начала работать сразу по окончании бизнес‑колледжа. Он был для меня больше чем босс. Мы ездили вместе в деловые поездки и много раз задерживались на работе допоздна. Тогда нам присылали ужин в кабинет. Как я была счастлива в то время!
– Он что, был женат? – спросил Квиллер.
Изабелла тяжело вздохнула:
– Я ходила по магазинам, покупала подарки его жене и детям. Когда он умер, все их жалели. А меня никто! Двадцать лет! У меня много красивой одежды: я до сих пор храню вечерние платья, которые он мне купил. Теперь я надеваю их дома, сажусь на кухне и пью ром.
– А сегодня почему не пьёте?
– Чек ещё не пришёл.
– Он вам что‑нибудь оставил?
Она печально покачала головой.
– Нет, это от моей семьи.
– Где живут ваши родственники?
– В пригороде. У них в «Магги Свамп» огромный дом.
– Но ведь вы ещё не продали свой рояль.
– К нему приглядывается Винни Уингфут, но она покамест не решила, брать или нет. Вы знакомы с Винни?
– Видел её на стоянке, – сказал Квиллер.
– Шикарная, правда? Если бы у меня была её внешность, я имела бы кучу друзей. Она, конечно же, моложе. Послушайте, может, вы купите рояль?
– Боюсь, нет.
– Стиралка ваша? Остановилась, – указала Изабелла.
Квиллер перенёс одежду в сушилку и вернулся на скамью.
– Вы поддерживаете отношения с семьей? – поинтересовался он.
– Они со мной ничего не могут поделать. Я им, похоже, как кость в горле. А у вас есть семья?
– Вся моя семья – пара кошек, но мы втроём действительно как родственники. Может, вам тоже завести кошку?
– В доме их полно, но… У меня никогда не было животных, – закончила она безо всякого интереса.
– Когда живешь в одиночестве, кошки самая подходящая компания. Они почти как люди.
Изабелла отвернулась и стала рассматривать ногти, затем уставилась в потолок.
– На девятом кто‑то бесплатно раздаёт котят, – заметил Квиллер.
– Если бы у меня был друг, пусть один, я пришла бы в норму, – не отвечая на его реплику, сказала она. – Перестала бы пить. Не понимаю, почему у меня его нет.
– Могу пояснить, – проговорил он, понизив голос. – Я сам прошел через это пару лет назад.
– Серьёзно?
Несмотря на своё здоровое любопытство к тайнам других людей, Квиллер не любил обсуждать свою личную судьбу, но сейчас решил сделать исключение.
– После удачной карьеры в журналистике я чуть было не загнулся от пьянства, – сообщил он.
– Вы что, потеряли любимого человека? – спросила Изабелла, и в её налитых кровью глазах промелькнуло участие.
– Я скверно женился и страшно развёлся. Принялся пить как сумасшедший, и моя бывшая жена не выдержала. Две жизни оказались разрушенными! К разочарованию во всём примешались чувство вины, отвращение к самому себе и убийственная ненависть к тем, кто пытался лезть не в своё дело, – к родственникам жены. Я растерял друзей и не смог удержаться в солидной газете. После нескольких неприятных инцидентов и другие газеты отказались принимать меня на работу, чеки перестали поступать.
– И что же вы сделали?
– Потребовался несчастный случай, чтобы я понял, что нуждаюсь в помощи. Я жил тогда в Нью‑Йорке как самый настоящий бомж и как‑то раз надрался до такой степени, что свалился с платформы метро прямо на рельсы. Никогда не забуду вопли очевидцев и рёв поезда, вылетевшего из туннеля. Меня едва успели поднять! Поверьте, тут было от чего протрезветь. Это и стало поворотным пунктом в моей жизни. Кто‑то посоветовал мне обратиться к психоаналитику, что я и сделал. Обратная дорога оказалась длинной и болезненной, но я её прошел! И никогда больше не притрагивался к спиртному. Такая вот история.
Глаза Изабеллы наполнились слезами.
– Не хотите поужинать сегодня со мной? – спросила она с надеждой. – Я сварю спагетти.
– Очень вам благодарен, – ответил Квиллер, – но сегодня у меня важная встреча, причём важная настолько, – попробовал он пошутить, – что приходится даже стирать носки и рубашку. – Он обрадовался, увидев, что его сушилка перестала вращаться. Надев рубашки на плечики и побросав носки в сумку, Квиллер выскочил из прачечной.
Отперев дверь в квартиру, он услышал телефонный трезвон. Звонил Мэтт Фиггамон.
– Извините за задержку, – сказал он. – Я узнал имя и фамилию этого человека: Джек Язбро.
– По буквам, пожалуйста.
– Я‑з‑б‑р‑о.
– Большое спасибо, Мэтт.
– Всегда пожалуйста.
Не теряя ни минуты, Квиллер спустился к окошку управляющей.
– Миссис Таттл, – начал он. – Мне бы Хотелось высказать вам своё восхищение. Вы совершенно замечательно руководите хозяйством этого дома. Вы прекрасно ориентируетесь в различных ситуациях и умело ведете дела с совершенно разными по складу характера жильцами…
– Спасибо, – проговорила она с сердечной улыбкой, которая была несколько смазана немигающим пристальным взглядом. – Стараюсь изо всех сил, но не ожидала, что кто‑нибудь оценит мои усилия.
– Даже в прачечной плакаты сделаны со вкусом.
– Господи ты боже мой! Это как бальзам на сердце. Как дела на четырнадцатом? В порядке?
– Всё превосходно. Потолок не течёт. Батареи ведут себя пристойно. Закаты фантастические. Обидно, что это здание снесут. Вы не знаете случайно, когда именно?
Она пожала плечами:
– Мне никто ни о чем не докладывает! Живу настоящим днем и уповаю на Господа.
– А вы случайно не в курсе, где мистер Язбро паркует свою машину?
– Секундочку. Посмотрю в регистрационной книге. – Она полезла в растрепанный гроссбух. – Некоторое время назад он поменял парковку. Раньше он ставил машину к стене, но…
– Но что? – спросил Квиллер, не дождавшись окончания фразы.
– Что‑то рухнуло на крышу его машины, и он попросил поменять место стоянки.
– А что, с крыши все время что‑нибудь падает? – спросил Квиллер с хитрецой.
Миссис Таттл резко оторвала взгляд от гроссбуха.
– У нас постоянные проблемы с голубями, – пожаловалась она. – Не вздумайте их подкармливать! А‑а, вот! Итак, мистер Язбро. У него был номер восемнадцатый, а теперь номер двадцать семь. – И она захлопнула книгу.
Она сказала: двадцать семь. 
– Благодарю, миссис Таттл. Продолжайте заботиться о нас!
Квиллер шмелём полетел к стоянке. Теперь понятно, кто спустил ему шины, когда он занял двадцать седьмой сектор. Сейчас там находился микроавтобус А днём место было свободно. Значит, Язбро недавно вернулся с работы – в том случае, если микроавтобус принадлежит ему. Принимая во внимание путаницу, царившую на стоянке, в этом нельзя было быть уверенным до конца. Переписав номерной знак, он вернулся к миссис Таттл, помахивая листком бумаги.
– Прошу прощения за беспокойство, скажите, это номер машины мистера Язбро?
Она снова полезла в гроссбух. Да, номера совпали.
– Что‑нибудь не так?
– Ещё бы! Этот Язбро, эта змея, вчера вечером проколол шины моего авто, и я жажду объясниться с ним по этому поводу. Где он живет?
– В 4‑К. Надеюсь, мистер Квиллер, никакого шума не будет. Может, Руперту сходить с вами?
– Не стоит.

ОДИННАДЦАТЬ

Поднимаясь в Красном на четвертый, к Язбро, Квиллер обдумывал, что скажет и как себя поведет, оказавшись лицом к лицу с человеком, спустившим ему шины. Он имел дела со злодеями и знал способы поставить их на колени без излишних хлопот. Будучи хорошим актером, Квиллер мог грамотно сыграть свою роль. Уловка состояла в том, чтобы заставить человека раскрыться, втянув его в ничего не значащую на первый взгляд беседу, увиливая от ответов на вопросы, а затем внезапно обвинить в содеянном, пригрозив не зло, но страшно. Он властно, но не воинственно постучал в дверь номера 4‑K: манера стучать тоже очень важна. Подождал. А потом постучал ещё раз. Из‑за двери послышалось:
– Кто там?
– Мистер Язбро, это сосед, – чарующим голосом отозвался Квиллер.
При своем шестифутовом росте и двухстах фунтах веса он не считал себя малышом, но открывший дверь и полностью заполнивший собой проём великан с пивной бутылкой, выпирающими мускулами и агрессивно выпяченной челюстью заставил его почувствовать себя пигмеем.
– Мистер Язбро? – спросил Квиллер, восхищённо прогнувшись.
– Угу.
– Это ваш микроавтобус стоит в секторе двадцать семь?
– Угу.
Никто никогда не назвал бы Квиллера трусом, но он знал и оборотную сторону доблести и был изобретателен по части скорых придумок.
– Значит, это вы оставили включенными парковочные огни, – заключил он миролюбиво. – Я подумал, что вас это заинтересует. – И, не дожидаясь яростных воплей великана, пошел к лифту и нажал на кнопку вызова Зелёного. Великан вскоре присоединился к нему, громыхая ключами и бормоча себе что‑то под нос, и нажал на кнопку «вниз» Красного.
– В последнее время шли ужасные дожди, – любезно проговорил Квиллер.
– Угу, – откликнулся Язбро, но тут двери Зелёного отворились, и кабинка, стеная и охая, вознесла Квиллера на четырнадцатый.
Сиамцы встретили его у дверей.
– Время обедать? – спросил он. – Ррррррррр, – проворчал Коко.
– Это что, требование принести рррыбу, рррагу или ррростбиф?
– Ррррррррр, – теперь скорее прорычал Коко, и Квиллер открыл банку лосося, отметив, что нужно свести кота к ветеринару, чтобы тот проверил его горло.
Пока сиамцы увлеченно поглощали рыбу, Квиллер анализировал поведение Коко в последнее время. Кроме издавания страшных горловых звуков, кот либо, скучая слонялся по комнатам, либо бегал следом за хозяином. Это было понятно: Юм‑Юм постоянно спала и не составляла ему компании, голубей для развлечения не было, а сам Квиллер практически всё время отсутствовал, а когда присутствовал, то занимался более важными делами вроде скрэбла или отчета «Гринчмана энд Хиллза».
– Ладно, ребятки, – сказал он. – Давайте малость развлечёмся. – И вытащил новые кожаные шлейки.
Коко и раньше выходил гулять на поводке, поэтому спокойно позволил себя "одеть", но Юм‑Юм напрочь отказалась совать голову в непонятную петлю. Обычно восприимчивая к лести и уговорам, она пропустила мимо ушей замечание о том, что голубая кожа прекрасно подходит к её глазам и увеличивает в объёме её бежево‑коричневую шерсть. Кошка заверещала, брыкнулась и зашипела. Когда же Квиллер потянул за поводок, она не только отказалась идти, но даже стоять. Квиллер потянул сильнее, Юм‑Юм опрокинулась на пол и притворилась мёртвой. Он поднял её и поставил на все четыре лапы, но она тут же опрокинулась вновь, словно в её теле не осталось ни мышц, ни костей. И осталась так лежать: недвижимая, с закрытыми глазами.
– Ты ненормальная, неблагодарная девчонка! – воскликнул он. – Я припомню тебе твоё поведение, когда в следующий раз захочешь посидеть у меня на коленях
Пока он возился с Юм‑Юм, Коко скакал по квартире, волоча за собой поводок. Таскать за собой поводок – хорошо знакомое ему дело: все лучшие приключения кота были связаны с двенадцатифутовым нейлоновым шнуром. На сей раз он ясно давал понять, что хочет исследовать террасу.
– Там холодно, – предупредил его Квиллер.
– Йау. – ответил Коко.
– И голубей там нет.
– Йау.
– К тому же темнеет.
– ЙАУ! – рявкнул кот и потянул хозяина к выходу.
Очутившись на террасе, он потянул Квиллера за собой к брандмауэру, затем в обратную сторону, к парапету. В одном месте кот резко остановился. Квиллер крепче сжал поводок, и вовремя, потому что Коко внезапно прыгнул на каменную балюстраду. Покачиваясь на ограждении, он глянул вниз. Уверенно сжав поводок, Квиллер глянул за ним следом. Прямо под ними находился сектор № 18: число было написано поблекшей желтой краской на гудроновом покрытии.
– Невероятно! – воскликнул Квиллер.
– Ррррррр, – прорычал Коко.
– Пошли домой. Здесь холодно.
Но кот отказался двигаться с места, а когда Квиллер взял его поперек туловища, напрягся и круто загнул хвост.
Почему, недоумевал Квиллер, Россу понадобилось идти, бежать или плестись целых сто футов для того, чтобы спрыгнуть именно на машину Язбро? А ещё загадочнее: откуда Коко узнал точное место, где это произошло?
Возвратившись в квартиру, они застали Юм‑Юм спящей на водяном матраце – прямо в шлейке. Квиллер нежно перевернул кошечку, расстегнул замок и снял ошейник. Не открывая глаз, она замурлыкала. Почему нет? Она ведь выиграла. Последнее слово осталось за ней.
– Настоящая женщина, – пробормотал Квиллер.
Пора было одеваться к ужину с Графиней: он вытащил из шкафа синий костюм и белую рубашку, поражаясь тому, что за два дня уже дважды влезал в костюмы. В Мускаунти он надевал их два раза за три года: раз на свадьбу и второй на похороны. Чтобы поднять настроение, он надел к "похоронному" костюму красный галстук. Рубашка в полоску выглядела бы куда живее, но изыски кутюрье лежали вне сферы интересов Квиллера.
Предстоящий ужин не вызывал у Квиллера такого уж острого интереса. Но многолетняя репортерская работа и редакторы‑тираны вышколили его, превратив в автомат, всегда готовый к подобным встречам. К тому же имелась возможность написать книгу о "Касабланке" – симпатичный фолиант, с большими фотографиями, на хорошей бумаге, который выпустил бы Фонд К.
Сегодня днём, припомнил он, собирался совет директоров фонда, и Хасселрич должен был изложить проект реставрации "Касабланки" с обычным своим возбужденным клокотанием и анекдотами о шпинате. И тут же, словно телепатически восприняв его мысли, зазвонил телефон: звонил Хасселрич, который объявил, что совет директоров единогласно проголосовал за выделение денег на спасение "Касабланки", оставив сумму целиком на усмотрение Квиллера.
– И это только начало, – сказал поверенный. – Была принята резолюция о проведении других мероприятий, подобных этому, – для создания нового имиджа Фонда К.
Квиллер посмотрел на часы. Его пригласили к семи, а сейчас не было и шести. Он набрал номер Мэри Дакворт.
– Не заняты? Найдете для меня пару минут? Хочу заскочить к вам, прежде чем вознесусь в розоводеревянной колеснице в ар‑дековский рай. К тому же у меня хорошие вести!
– Заходите! – сказала она. – Позвоните в дверь. Магазин закрыт.
Перекинув через руку плащ, Квиллер отправился вниз на Зелёном лифте. На девятом этаже в кабину зашла рыжеволосая женщина, которая, как он чувствовал, весь путь не сводила с него глаз. Квиллер, расправив плечи, углубился в изучение указателя этажей. Так как некоторые лампочки не зажигались, лифт опустился с восьмого на пятый, затем на второй и наконец остановился на первом. В вестибюле на него с обожающей улыбкой уставилась, оторвавшись от вязания, миссис Таттл. Две старушки в стёганых халатах покосились в его сторону, но не сердито. Всё дело в синем костюме, решил Квиллер и подумал о том, что следует почаще надевать его, а не дожидаться следующих похорон.
Когда он шёл по Цвингер‑бульвару, его остановила дама, выгуливающая далматинца.
– Простите, не подскажете, который час? – спросила она.
– На моих восемнадцать десять.
– Вы ведь здесь живете недавно?
– И временно, – ответил он вежливо и, раскланявшись, отправился дальше.
– Квилл, вы выглядите потрясающе! – воскликнула Мэри Дакворт. – Аделаида просто рухнет! Она мне сегодня позвонила – впервые за всю жизнь, – чтобы сказать, насколько ей понравилось ваше общество. Поблагодарила за то, что я вас привела!
– Наверное, это оттого, что я играю в скрэбл.
– Нет, наверное, это из‑за ваших усов. Или персика. В любом случае вы зажгли огонь в старушкиных глазах.
– Судя по их состоянию, – сказал Квиллер, – у неё катаракта. Почему бы ей не сделать операцию?
– Наверное, потому, что ей вовсе не хочется видеть лучше. Вы заметили, что на окнах матовые стекла? Ей хочется, чтобы время остановилось на отметке «тысяча девятьсот тридцать пять». Но карты и игральные доски она видит замечательно!.. Так какие хорошие вести вы мне принесли?
Они расположились в магазине: Квиллер на настоящем чиппендейловском «угловом» стуле, а Мэри на китайском троне чёрного дерева с перламутровыми инкрустациями.
– Фонд Клингеншоенов дал мне «зелёный свет» на покупку и реставрацию «Касабланки», – сказал он.
– Чудесно! Но это неудивительно. В конце концов деньги всё равно ваши, разве нет? Папа говорит, что в финансовых кругах это ни для кого не секрет.
– Ещё в течение двух лет они не будут целиком моими. Хотя на самом деле это не так важно. Важно на самом деле вот что: смогу ли я убедить Графиню продать здание?
– Думаю, да, – сказала Мэри. – Ждёте с нетерпением?
– Проект мне кажется заманчивым, но окружающая обстановка – угнетающей. Это напоминает шикарный кинотеатр, не показывавший фильмов со времени Второй мировой войны.
– Не забывайте, – напомнила Мэри, – что после шестидесяти лет любой интерьер покрывается патиной, а квартира Пламба – просто музей. Там в гостиной стоит огромная ваза, уснащенная цветами и обнаженными женщинами. Не знаю, заметили ли вы её…
– Заметил.
– Она на рынке сейчас стоит тысячи долларов. Это же Рене Бюфо.
– По буквам можно?
– Б‑ю‑ф‑о. В Хламтауне есть магазинчик, специализирующийся на предметах прикладного искусства, там самая дешёвая вещь отмечена четырехзначным числом.
– Мэри, а как давно вы знаете Графиню?
– Не встречалась с ней, пока не вступила в НОСОК и Ди Бессингер не внесла меня в список игроков в триктрак, но слышала легенду об Аделаиде всю жизнь.
– Что это за легенда? – От любопытства усы Квиллера встопорщились.
– Ничего такого, что бы вы смогли занести в свою книгу, но история известная, и в тридцатых годах – так мама говорила – это была светская сплетня.
– Так расскажите!
– История достоверная, – так начала Мэри, – Вскоре после того как Аделаида впервые вступила в свет, она обручилась с человеком, который нацелился на её будущее состояние. Это был нищий, но обворожительный и очень красивый мужчина из хорошей семьи. Аделаиде повезло, и многие ей завидовали. А затем… экономический спад, банки закрылись, и Харрисон Пламб оказался в стеснённых обстоятельствах. Как говорил мой отец, Пламб никогда не испытывал недостатка в средствах и выбрасывал миллионы на ар‑деко. Но теперь половина квартир в «Касабланке» пустовала, а оставшиеся жильцы мучительно искали деньги для того, чтобы заплатить арендную плату. Тридцать лет здание было его единственной страстью, и вот, похоже, он мог его потерять. И тут произошли одновременно три потрясающих события: Аделаида разорвала помолвку, её отец снова стал платежеспособным, а одна из её пеннимановских кузин вышла замуж за обманутого мужчину.
– Тут, кажется, всё ясно, – заметил Квиллер.
– Естественно. Аделаида променяла жениха на миллионы, которые спасли «Касабланку» и её любимого отца от падения. В то время миллионы дорого стоили.
– Это многое говорит о характере Аделаиды, но я не уверен, что именно, – заметил Квиллер. – Что это было: благородная жертва или холодный расчёт?
– Нам кажется, болезненный жест самозабвения, ведь сразу после этого она покинула светское общество. К несчастью, её отец умер через несколько месяцев после происшествия, и «Касабланке» не удалось восстановить свой престиж.
– Сколько же Аделаиде было тогда лет?
– Восемнадцать.
– Она производит впечатление человека, полностью удовлетворенного сделанным выбором. Кто занимается её финансовыми делами?
– После смерти отца родственники по линии Пенниманов посоветовали ей вложить полученную страховку в эксплуатацию «Касабланки». Сейчас, естественно, те же самые Пенниманы предлагают ей передать…
– …её им, Грейстоуну и Фладду. И вы хотите, чтобы я вступил в борьбу с такими людьми? Да вы мечтательница!
– Для вас хорошей поддержкой является любовь Аделаиды к зданию и памяти отца. Вы сможете её убедить, Квилл!
Он поднялся, пофыркивая в усы.
– Н‑да… Пожелайте мне удачи… А это что такое? – Он указал на небольшое украшение.
– Работа по стеклу – коробочка для пилюль в стиле ар‑деко. Сделана приблизительно семьдесят пять лет назад.
– Ей понравится?
– Ещё как! Даже больше, чем персик.
– Покупаю, – сказал он.
– Мои поздравления. – Мэри сняла ярлык с ценой. – Положу в бархатный мешочек.
С подарком в кармане Квиллер отправился во дворец Пламба на двенадцатом. Пока он ждал кабину лифта у бронзовых дверей, к нему, постукивая палкой и пошаркивая ногами, подошла миссис Баттон.
– Господи! Вы такой красавец! – выкрикнула она высоким надтреснутым голосом. – Мой покойный муж всегда выглядел красавцем в тёмном костюме. По четвергам вечерами он надевал свой вечерний костюм, я – длинное платье, и мы отравлялись в концерт. Сидели всегда в ложе первого яруса. Вы едете играть в карты с Аделаидой? Приятного вам вечера.
Миссис Баттон, одна из многочисленных стариков «Касабланки», совершавших ежедневный моцион в вестибюле, прошаркала до входных дверей, развернулась и прошаркала обратно. Если здание восстановят, подумал Квиллер, что станется со стариками? И студентами? Изабеллой? Миссис Таттл и Рупертом?
Размышляя об этом, в кабине розового дерева он поднялся на двенадцатый, где был встречен Фердинандом, возвышающимся коралловой горой.
– Куриного хаша не будет, – таковыми словами приветствовал его дворецкий. – Будут креветки. Неизвестно почему. По четвергам подают куриный хаш.
Хозяйка вышла Квиллеру навстречу, протянув руки и кокетливо склонив голову набок. Она столько лет кокетливо клонила её набок, что теперь одно её плечо было выше другого. Вчера Квиллер посчитал Аделаиду смешной и жеманной, сегодня, услышав её историю, он испытывал к этой женщине жалость, несмотря на её бирюзовое шифоновое платье, развевающиеся шарфы, квадратно‑граненый оникс и бриллиантовые украшения.
– Так приятно видеть вас снова, мистер Квиллер, – проговорила она.
Он сел в кресло, и Фердинанд подал сильно разбавленный водой грейпфрутовый сок в граненом стакане. Квиллер поднял стакан.
– За изящных дам и заколдованные дворцы! – провозгласил он.
Маленькая печальная Графиня любезно наклонила голову.
– Как вы провели день? – спросила она.
– Я провел его в ожидании вечера, выбирая для вас эту безделицу. – Он подал ей бархатный мешочек.
С восторженными восклицаниями Графиня вытащила оттуда коробочку для пилюль.
– О мистер Квиллер. благодарю! Французский модерн! Я поставлю её в будуаре.
– Думаю, она не выбьется из того стиля, который вы создали. Скажите, на каминной полке – это случайно не ваза работы Рене Бюфо? – блеснул он только что полученными сведениями.
– Да, и она для меня очень дорога. В ней покоится прах моего милого папочки. Он был таким красивыми воспитанным джентльменом! И так любил возить меня в Париж: мы ходили в оперу, музеи, художественные галереи! Посещали светские салоны.
– Вы не встречались с Гертрудой Стайн?
– Были вхожи в её салон. Я помню поразительно красивых людей, которых мы у неё встречали. Думаю, это были писатели.
– Хемингуэй? Фицджеральд?
Она грациозно и беспомощно всплеснула руками.
– Столько времени прошло с тех пор. Простите, но я не помню.
В эту самую секунду объявился Фердинанд и угрожающе прорычал:
– Обед подан!
Обед был подан в круглой столовой, отделанной чёрными, бирюзовыми и зеркальными панелями, по периметру освещенной торшерами. На круглом чёрного дерева столе стояли квадратные тарелки. Подали креветок, которым предшествовал ломтик паштета, после креветок принесли любимое блюдо двадцатых годов, салат «Паради». После чего Фердинанд с медлительной уверенностью и презрительной миной, свидетельствующей о том, что он не считает всё это настоящей едой, приготовил на жаровне бананы по‑фостерски.
Во время обеда разговор то и дело спотыкался; голоса в склепообразном зале звучали глухо. Квиллер почувствовал облегчение, когда они отправились в библиотеку пить кофе и играть в скрэбл. Там он поразил хозяйку тем, что принялся составлять дорогостоящие слова типа «фигляр» и «ферзь», утраивая свою сумму. Графиня играла хорошо и наслаждалась брошенным ей вызовом. За игровым столом она превратилась в совершенно иную женщину.
В конце концов она сказала:
– Это был изумительный вечер. Надеюсь, мистер Квиллер, увидеть вас снова.
– Отбросим формальности, – ответил он. – Вы можете называть меня Квилл. Это слово стоит семнадцать очков.
– Должна вас поправить, – весело откликнулась женщина. – Всего четырнадцать.
– Семнадцать, – настаивал Квиллер. – Я произношу его с двумя «л».
– Тогда зовите меня Зизу, как обращался ко мне только папа. Оно стоит двадцать три! – Её смех был настолько легкомысленным, что в дверях показался встревоженный Фердинанд.
– Зизу, можно попросить вас об одолжении? – спросил Квиллер, пользуясь её хорошим настроением. – Вчера я упомянул о том, что собираюсь написать о «Касабланке» книгу. Может быть, вы позволите сфотографировать вашу квартиру?
– А вы не хотите заснять заодно и её хозяйку? – ответила она шаловливо.
– С удовольствием. Сидящей на диване и разливающей чай.
– Это будет восхитительно. Что же мне надеть?
– Вы всегда обворожительны, что бы ни носили.
– У вас есть фотоаппарат?
– Да, но для такого дела не слишком подходящий. Я найму для этого профессионального фотографа. Он сделает несколько поразительных снимков ваших апартаментов.
– Он будет снимать все залы?
– Все, которые вы разрешите снять.
– Дорогой мой, как бы мне хотелось услышать одобрение моего милого папы!
Квиллер решил ответить за него.
– Он бы горячо это одобрил. К тому же есть ещё кое‑что, что ваш отец посоветовал бы вам сделать. Он прекрасно понимал: здания, как и люди, устают от собственного возраста, и им необходимо обновление. Будь он жив, он увидел бы, что «Касабланка» нуждается в капитальном ремонте: от крыши до подвала.
Шокированная подобным предположением, Графиня принялась перебирать пальцами украшения.
– Я нахожу свою квартиру вполне… вполне удовлетворительной.
– Это потому, Зизу, что вы никогда не выходите за медные двери. Наверное, это больно слышать, но ваш дворец в скверном состоянии, и есть люди, считающие, что его нужно снести.
Она застыла.
– Этого никогда не будет, – наконец произнесла она.
– Некоторые, играющие с вами в бридж, ведь просят вас продать здание? Если вы уступите им, они снесут «Касабланку». Чтобы её спасти, вам необходим партнер – некто, болеющий за здание так же, как и вы («Аккуратнее, – подумал он, – звучит точно предложение руки и сердца. Ферди‑Бык стоит за углом и подслушивает».) Финансовый партнер, – продолжил Квиллер, – который вложит деньги в ремонт и восстановит «Касабланку» в её первоначальной красоте. Ваш отец одобрил бы подобное партнерство. Когда он строил здание в тысяча девятьсот первом году, его партнером был архитектор. А теперь финансовый партнер вдохнёт в «Касабланку» новую жизнь.
По выражению глаз Графини Квиллер понял, что он зря старается: эти мозги были настроены разве что на «большие шлемы» и утроения очков в скрэбле. Лицо оставалось непроницаемым. Она ускользала.
Видимо почувствовав приближение кризиса, неуклюже появился Фердинанд.
– Подать чай?
И снова Графиня кокетливо склонила головку набок и спросила голосом актрисы‑дебютантки:
– Не хотите ли перед уходом, мистер Квиллер, чашечку ромашкового?
– Нет, благодарю, – проговорил он, , поднимаясь. – Это был замечательный вечер, но мне пора, мисс Пламб. – Он поклонился, и угрюмый дворецкий проводил его до дверей.
Пощипывая кончики усов, Квиллер спустился на первый этаж в роскошном лифте, а поднялся на четырнадцатый в гнетущих тисках Зеленого. Не обратив внимания на приветствующего его Коко, он прошёл к телефону и позвонил Полли Дункан.
– Я раздавлен! – провозгласил он без предисловий. – Преподнёс Графине идею реставрации и наткнулся на глухую стену.
– Сочувствую, – проговорила она успокаивающе, но не искренне.
– Шестьдесят лет она не общалась с миром. Не знает и не хочет знать, что происходит на улице,
– Может, это следует считать «звонком» к возвращению?
– Ну нет, я не собираюсь так легко сдаваться. Фонд одобрил сегодня мою идею, и будет очень неприятно…
– Утро вечера мудренее. Завтра станет ясно, что нужно делать, но мой тебе совет: серьезно рассмотри вариант возвращения. Сегодня по радио сообщили о стрельбе в одном из городских офисов: какой‑то мужчина убил управляющего фирмой и его секретаршу.
– Это был уволенный с работы и разочаровавшийся в жизни клерк.
– В следующий раз это будет разочаровавшийся водитель, которому не понравится, как ты переезжаешь с одной полосы шоссе на другую, – проговорила она резко. – Ты должен, нет, просто обязан беречь се6я, как английская королева.
– Хммфф, – вздохнул Квиллер. Прежде чем переменить тему, он какое‑то время потирал костяшками пальцев усы. – Как твои дела?
– У меня неплохие новости, Квилл. Кажется, старая миссис Гейдж с Гудвинтер‑бульвара сдаёт мне флигель.
– Что насчёт Бутси?
– Она не возражает против кошек. Как поживают сиамцы?
– У Юм‑Юм зимняя спячка, а Коко ведёт себя довольно странно.
– Соскучились по Пикаксу, – заявила Полли, вернувшись к теме возвращения домой. Она знала – Квилл мог наплевать на себя, но не на кошек. – Чем занимался сегодня?
– Пообедал в пресс‑клубе: обслуживание – отвратительное, а еда под стать обслуживанию. Потом вывел Коко погулять в садик на террасе, постирал бельё в подвальной прачечной…
Они поговорили как старая супружеская пара.
– Подумай, дорогой, над тем, что я сказала, и позвони, когда примешь решение, – на прощанье бросила Полли. Она знала, что Квиллер любил сокращать междугородние звонки до пяти минут.
– A bientot.
– A bientot.
Его ярость немного поутихла, но чтобы совсем успокоиться, он решил съесть мороженое. Когда он был на полпути к холодильнику, позвонила Эмби и спросила, видел ли он вечерний выпуск «Утренней зыби».
– Вы попали в колонку Саши Криспен‑Шмитт!
– Я не видел газету. Прочтите, что там написано.
– Вам это не понравится, – сказала она и зачитала: – «Угадайте‑ка, кто поселился в «Касабланке» в номере покойной Дианны Бессингер?! Не кто иной, как Джим Квиллер, бывший журналист «Дневного прибоя», унаследовавший многомиллионное состояние и теперь проживающий, согласно завещанию Клингеншоенов, в маленьком городке, о котором никто слыхом не слыхивал. Можете сложить два и два? Наше предположение: Квилл приехал для того, чтобы вложить деньги в реставрацию «Касабланки», которую многие наши денежные воротилы хотели бы снести. Занимайте места, скоро начнется "битва миллионщиков"!»

ДВЕНАДЦАТЬ

В пятницу рано утром Квиллер позвонил Мэри Дакворт.
– Вы видели «Утреннюю зыбь»? – спросил он резко.
– Только что закончила читать. Ненавижу журналистов! Откуда они берут информацию?
– Я обедал с одним репортером в пресс‑клубе, и Саша – как там её фамилия? – подошла к нашему столику. Человек, с которым я обедал, сказал, что я остановился в «Касабланке». Вспоминая происшедшее, теперь я понимаю, что её появление не было случайным. Просочились слухи о том, что Клингеншоеновский фонд собирается поддержать НОСОК, и она искала дополнительные сведения.
– И что теперь будет? – спросила Мэри.
– Строители, разумеется, ускорят проведение кампании. Город, очевидно, поможет им в этом. Вполне допустимо – как ни дико это звучит, – кузены Аделаиды со стороны Пенниманов попытаются объявить её умственно неполноценной. Учитывая их чудовищное влияние на город, это может пройти! Но на самом деле, Мэри, страшно другое. Вчера вечером я ни на йоту не продвинулся в разговоре с Аделаидой. Хотя начало было многообещающим. После скрэбла мы даже стали называть друг друга по имени. Но только я принялся обсуждать – вы ведь знаете ту дипломатичность, с которой я действую, – деловую сторону вопроса, она замкнулась. Всё равно что пытаться спасти тонущего матроса, когда тот даже не подозревает о том, что тонет.
– Как поступим дальше?
– Хочу обсудить все это с Роберто. По вашим словам, он был когда‑то её поверенным. И, разумеется, знает, как её "достать". Когда он свободен?
– В воскресенье.
– Давайте тогда в воскресенье и соберемся. Время! назначьте сами и дайте мне знать.
Квиллеру было не до шуток. Он бродил из угла в угол, то и дело наступая на кошачий хвост, а то и два, прежде чем понял, что яичница с ветчиной, пожалуй, поднимет его настроение. На кухне он первым делом включил радио, круглосуточно передававшее новости и сводки погоды. Оказалось, что в местной школе застрелили ученика, тридцать седьмого по успеваемости, что погода будет тёплой, но довольно влажной, в результате чего сгустятся смог.
Спустившись вниз, он был уже у стола управляющей, когда заметил движение возле чёрного хода: что‑то или кого‑то спускали в грузовом лифте. Вот дверцы лифта раскрылись, и санитары вынесли из кабины покрытое тело.
– Кто же это? – спросил он миссис Таттл.
– Миссис Баттон, упокой Господи её душу.
– Вчера вечером мы с ней беседовали, и она была в отличной форме.
– Так всегда и бывает. Неисповедимы пути Господни. Мистер Квиллер, что вы решили насчёт уборки? По понедельникам миссис Джаспер свободна.
– Хорошо, пришлите её.
– Смотрите‑ка, кто тут у нас – Зелёный лифт прибыл на первый этаж, и из кабины с котёнком на руках – белым, с рыжими головой и грудкой – вышла Изабелла Уилбертон.
– Ну разве это не самый симпатичнейший, веселейший, замечательнейший зверь из всех, что вам доводилось видеть? – выдохнула она.
– Прелестный котёнок! Как же вы его назовете? – спросила миссис Таттл.
– Это она. Хочу назвать её Пышечкой. Мне её дали в номере 9‑В.
– Сколько же ей?
Квиллер бочком отошёл от стола и отправился завтракать.
После завтрака он засел за статью о "Касабланке"; о Графине он больше не думал. Ему предстояло решить нелёгкую задачу: правдиво донести до северных читателей то, во что он сам с трудом верил. На время работы он выставил сиамцев из библиотеки – акт, возмутивший Коко. В знак протеста кот принялся бродить у закрытой двери, то и дело пробуя звук <ррррррррр>. Прослушав в течение получаса нестихающее выступление, Квиллер рывком распахнул двери.
– В чём, собственно, дело? – спросил он.
Коко перебежал в конец прихожей, но его интересовал не выход на террасу, а совсем другое: кровавое мясницкое полотно. Встав на задние лапы и покачивая из стороны в сторону головой, точно кобра, он издал своё утробное ворчание.
– Согласен, мне это тоже не нравится, – сказал Квиллер. Сюжет был отвратителен, а картина висела как‑то криво. Подозрительно покалывало над верхней губой ‑Квиллер решил снять картину с крючка.
Коко вновь встал на задние лапы и принялся нюхать стену. Стена казалась свежевыкрашенной. Квиллер подошёл поближе, провел по ней ладонью, ощущая выбоины и бугорочки, но Коко явно нервничал, стало быть, тут что‑то не так. Квиллер снял с лампы абажур и осветил стену чуть сбоку. Подозрения оправдались. Косой свет выявил грубую штукатурку, положенную поверх свежей краски. Большие квадратные буквы тремя неровными строками кричали:

ПРОСТИ 
МЕНЯ, 
ДИАНА 

И подпись: две поставленные «спиной к спине» буквы «Р».

Так вот оно, признание! Готовясь к приезду Квиллера, управляющая домом замазала сакраментальные слова и повесила поверх них картину. Коко, наверное, учуял свежую штукатурку. А может быть, знал, что под картиной находится нечто достойное внимания. Он великолепно вынюхивал всё, что выбивалось из ровной домашней атмосферы.
– Умница, – похвалил Квиллер кота, который отправился на кухню и теперь неподвижно стоял перед пустой тарелкой. Только Квиллер выдал ему поощрение, как в библиотеке зазвонил телефон.
– Эй, Квилл, только что прочитал о тебе в «Зыби»! – прокричал Арчи Райкер.
– Чёрт бы их побрал! – выругался Квиллер. – Мне так не хотелось, чтобы о моих планах узнали конкуренты! Моя легенда: я пишу книгу о «Касабланке» – что, кстати, почти правда – и скрываюсь в городе от суровой северной зимы.
– Когда выпустишь, пришли нам несколько экземпляров, – сказал редактор.
– Сейчас как раз над ней и сижу. Правда, несколько минут назад мою работу прервал домашний сыщик. Нашёл, понимаешь, несколько улик, относящихся к делу об убийстве‑самоубийстве, которое произошло в этой квартире.
– Какое убийство? Какое самоубийство? Ты мне ничего о преступлениях не рассказывал.
– Говорят, это была ссора влюбленных, но когда мой Нюхалка разнюхивает различные многозначительные свидетельства, поневоле начинаешь подозревать нечто другое.
– Квилл, держись от этого подальше. Не суйся не в своё дело, – посоветовал Райкер. – У тебя есть «Касабланка», вот и занимайся ею. А если уже закончил, то пока дороги ещё открыты – возвращайся. Снега ещё не было, но снегопады на подходе. Лучше бы канадцы экспортировали нам больше сыра и поменьше своей погоды.
Квиллер промолчал: он терпеть не мог, когда ему указывали, что и как делать.
– Если будешь говорить с Полли, не упоминай, пожалуйста, об убийстве. Она разволнуется, потому что считает преступления заразными, как корь, – попросил он друга.
И повесил трубку. Коко, выпрямившись, сидел на столе и внимательно смотрел на хозяина. Квиллер почувствовал себя неудобно. Давным‑давно они с котом изобрели игру со словарём, которая забавляла их обоих.
– Ладно, давай поглядим, что можно сотворить со скрэблом, – обратился он к коту и рассыпал по картонному столику фишки с буквами. – Выуживай буквы, а я попробую составить слово.
Коко близоруким взглядом смотрел на маленькие квадратики, но не двигался. Однако стоило Квиллеру начать самому выбирать фишки, кот тотчас понял идею и вытащил Т, О, К, Л, Д, А и В. Квиллер составил «водка».
– Оно стоит всего тринадцать очков, – пояснил он, – а те, которые я не использовал, стоят два. То есть тринадцать – два в мою пользу. Если хочешь выиграть, нужно использовать согласные типа «ф» или «щ» и поменьше гласных.
Словно поняв, что к чему, Коко так взялся за дело, что чуть не побил Квиллера, однако тому подошло время переодеваться к ужину.
– Без обид, – сказал Квиллер, – но если честно, с Графиней играть куда веселее.

Он взял такси и поехал в центр; поужинал в средневосточном ресторане и отправился на вернисаж в галерею «Бессингер‑Тодд». В каньонах финансового района пятничную тишину нарушали подъезжающие к галерее автомобили всех мастей. Три лакея в красных трико едва успевали подскакивать к дверцам; гул, стоящий внутри помещения, был слышен даже на улице. Гости входили в зал, где в большом количестве присутствовали любители искусства, хотя искусство не являлось главным предметом их интереса. Гости бродили как заведённые, пили шампанское и старались перекричать грохот музыки. Музыканты, в свою очередь, начинали играть громче, стараясь заглушить рев голосов. В центре внимания находился молодой человек с длинными, по плечи, светлыми волосами. Казалось, он возвышался над всеми собравшимися.
Оглядевшись, Квиллер понял, что, кроме Джерома Тодла и кисломордого арт‑критика из «Прибоя», никого не знает. Бар его не интересовал, а буфет аж в четыре ряда осаждали оголодавшие гости. Что касается произведений искусства, то он не увидел ничего такого, что, будь у него перепланированный яблочный амбар, он захотел бы повесить на его стены. Основным пятном экспозиции являлись три больших полотна, на которых прожорливые едоки пожирали закуски: художник, похоже, был тот же самый, который в 14‑А нарисовал оргию со спагетти.
На балконе, вдалеке от толпы, он обнаружил небольшую коллекцию керамики, выдувного стекла, скульптуры из нержавейки и бронзы, а заодно и немного воздуха. Его больше всего заинтересовали выставленные на подставочках керамические диски. Похожие на сплющенную корку пирога, тонкие, как бумага, они были украшены слоями волнистой глины и обожжены в сероватых грибных тонах.
Пока он озадаченно присматривался к ним, из‑за спины раздался энергичный голос
– Чёрт меня раздери, если это не лучшие усы к востоку от Миссисипи!
Квиллер повернулся и увидел высокую стройную женщину с прямыми седеющими волосами и чёлкой, он узнал главу городских керамистов.
– Инга Берри! – воскликнул он. – Какой приятный сюрприз!
– Квилл, я думала, что вы умерли, пока не прочитала о вас в сегодняшней газете. В ней написали правду?
– Никогда не верьте тому, что пишут в «Утренней зыби» – предостерёг он. – Вы не могли бы объяснить, что это такое? – И показал на диски.
– Вам что, нравится эта белиберда? – проговорила она и нахмурилась.
Инга Берри была известна своими огромными керамическими, размещенными на колесах и загадочно расписанными вазами.
– По какой‑то непонятной причине они меня привлекают, – сказал он. – Быть может, из‑за того, что напоминают еду. Я бы даже купил себе штучку.
Керамистка ударила себя кулаком по колену.
– Молодец! Это мои эксперименты с глиной. Я называю их мягкими дисками.
– А как же ваши грандиозные вазы? Она показала изуродованные пальцы.
– Артрит, – сказала она. – Без пальцев невозможно создавать большие вещи, а эти диски и зубочисткой запросто.
– Поздравляю. А что их делает такими аппетитными?
– Неглазированный подпаленный фарфор.
– Инга, ваш бокал пуст. Принести вам шампанского?
Она скривилась от отвращения.
– Этого пойла можно вылакать целый галлон безо всякого эффекта. Давайте‑ка сбежим из этого дурдома и выпьем чего‑нибудь стоящего. – Она нервно откинула со лба челку.
Квиллер, уверенно раздвигая плечом толпу, пошёл к выходу, керамистка, слегка оступаясь, двигалась следом.
– Отличное представление, Джерри! – крикнула она Тодду, и Квиллер на прощанье отсалютовал хозяину рукой, но в этом жесте было больше вежливости, чем искренней благодарности за вечер.
Очутившись на улице, Инга сказала:
– Господи! Я теперь с трудом выношу толпу. Наверное, старею. Вернисажи «Бессингер‑Тодд» никогда ранее не привлекали столько народа, даже несмотря на хорошо организованную рекламу.
– Вы на машине?
– На автобусе. С машиной, особенно в мои годы, в центре города столько проблем.
– Тогда возьмем такси. Служитель, такси, пожалуйста.
– Мне скоро восемьдесят, – проговорила Инга, поправляя челку. – В этом возрасте жизнь только начинается. От тебя никто ничего не ждёт, и всё тебе прощается.
– Вы по‑прежнему преподаёте в школе изящных искусств и ремесел?
– В прошлом году вышла на пенсию. И рада, что вылезла из этой выгребной ямы, в которой только и делают, что мелют языками. Когда мы были моложе, нам было что сказать и мы говорили. Но сейчас…
Квиллер усадил её в такси.
– Может, поедем ко мне в «Касабланку»? У меня есть бурбон.
– Отлично! Мы с вами даже думаем одинаково. В тридцатые годы я провела в «Касабланке» несколько самых ветреных часов своей жизни. Арендная плата была низкой, и в здание переехали художники. Какие безумные вечеринки мы закатывали! Ванны с пивом и голые натурщицы в лифтах! Вот это было время! Мы знали, как развлекаться. – Когда такси остановилось возле входа, она добавила: – Скоро этого дома не будет. Я подписала петицию НОСКа, но всё это без толку. Если Пенниманы и отцы города объединятся, "Касабланку" тотчас снесут.
– Лифт может выдать коленца, – предупредил Квиллер, когда они вошли в кабину Зелёного.
– Вы всё ещё держите своих чудесных кошек?
– Точнее, это они держат меня. В данную секунду Коко знает, что мы поднимаемся на четырнадцатый, и встретит нас у дверей. Вы когда‑нибудь бывали в квартире Бессингер?
– Нет. Но слышала о ней предостаточно. Никак не могла понять, почему её убили. Она была славной женщиной. Не знаю, как там у неё складывались отношения с мужчинами, но с художниками Ди всегда поступала честно, чего не скажешь о большинстве арт‑дилеров. Не скажешь этого и о её муже.
– Не знал, что она была замужем, хотя в некрологе упоминались дочери.
– Конечно, была! Они с Джеромом Тоддом долго жили в Де‑Мойне и, только приехав сюда, развелись.
– Они разошлись полюбовно?
– И да и нет. По правде говоря, я не понимаю, что она увидела в Тодде. Рыба, холодная рыба! Но они остались деловыми партнерами. Она встречалась с художниками, он же взял на себя финансы. С которыми справлялся хорошо – для себя, но отнюдь не для художников.
Наконец Зелёный споткнулся о последний этаж и остановился с таким грохотом, будто врезался в крышу. Квиллер открыл дверь в 14‑А и включил свет в прихожей. Коко не заставил себя ждать. Он вышел их поприветствовать, величественно ступая и держа уши торчком.
– Привет, мошенник ты эдакий, – поздоровалась Инга. – Только взгляните на этот благородный нос, сужающийся хвост. Вот это линия! Вот это дизайн! А где кошечка?
– Наверное, спит на водяном матраце. Керамистка окинула прихожую опытным глазом художника.
– Мило!
– Подождите, здесь есть галерея! – Квиллер открыл двери в гостиную и зажёг подсветку для картин и забитого до отказа бара. – Пить будем в библиотеке, но прежде взгляните на картины.
Инга кивнула.
– Я знала Росса по арт‑школе, – сказала она, – то есть до того, как он "въехал" в грибную тему и нашёл себя. Сейчас его полотна дорогого стоят… Слушайте, что это котик делает? – Коко скреб лапами ковер, лежащий перед баром.
– Просто выражает радость по поводу того, что снова видит вас, Инга. – Он нагрузил поднос бурбоном, минералкой, стаканами и ведерком для льда. – Ступайте в библиотеку и посмотрите альбомы, а я зайду на кухню за льдом, хорошо?
Чуть позже войдя в библиотеку, Квиллер услышал возгласы восхищения.
– Если их будут сдавать оптом и по дешевке – я первая. Только так я смогу заполучить подобные книги.
Квиллер наполнил стаканы.
– Нет, Инга, ничего не выйдет. Убийство придало всем вещам здесь ощутимый вес, и скоро цены на них взлетят под потолок.
– Омерзительно, правда? – сказала она. – Убийство должно шокировать людей. А они на этом зарабатывают. – Она подняла стакан. – Помянем двух хороших ребят. Не могу понять, как Росс мог это сделать.
– Вскрытие показало, что он употреблял наркотики.
Она горестно покачала головой.
– Росс – наркоман?! Невозможно в это поверить. Он был помешан на здоровом образе жизни. Он не качался, не бегал, но очень тщательно подбирал пищу. Почти вегетарианец.
– А каковы были их отношения с леди Ди?
– Самыми‑самыми! – сказала Инга. – По моим сведениям, именно из‑за этой любви и расстроился её брак.
– Говорят, что Росс из‑за ревности убил Ди. Говорят, у неё появился новый друг,
Инга поморщилась.
– Ривейн Уилк. Он был в галерее сегодня.
– Можно по буквам? – попросил Квиллер.
– Р‑и‑в‑е‑й‑н У‑и‑л‑к. Здоровенный блондин с длинными волосами и раздвоенным подбородком. Вы, наверное, видели три его шедевра. Он называет их «Пожиратели пиццы», «Пожиратели хотдогов» и «Пожиратели штуковин». Я одно могу сказать по этому поводу… У Ван Гога с картофелем получалось лучше.
– Подлить вам?
– Никогда не отказываюсь.
– Думаю, вы слышали о признании Росса, которое он написал на стене, – проговорил он, наливая. – Я его сегодня обнаружил. Его закрасили, но буквы видны и под штукатуркой.
– Где? Дайте‑ка взглянуть.
Они отправились в конец прихожей. Коко трусцой бежал впереди, словно знал место назначения. Квиллер снял картину с бойней и осветил стену лампой без абажура.
– Похоже, он выдавливал краску прямо из тюбика и пользовался кисточкой номер двенадцать, – сказала Инга. – Но он допустил ошибку в написании её имени. Бедняжка! У него был талант и будущее, а он выкинул всё на помойку.
– Кстати, о потерянных жизнях, – сказал Квиллер. – Вы знаете Аделаиду Пламб?
– Мы никогда не встречались, но я, конечно, наслышана о ней.
– А вы знаете историю о том, как она продала жениха за миллионы, которые спасли «Касабланку»?
– Это была не её идея, – покачала головой Инга. – Ей пришлось так поступить.
– О чём вы?
– Всё подстроил её отец! Это известно немногим, но я знаю. Я ведь здесь крутилась в тридцатые, не забывайте… Который час? Господи, сижу, болтаю как идиотка, а время позднее, пора домой. Я живу в «Старой башне», и, если не примчусь к одиннадцати, там начнут обзванивать морги.
– Я отвезу вас, – сказал Квиллер.
– Просто вызовите такси.
– Инга, без меня вы никуда не поедете, – очень твёрдо сказал он. – Я доставлю вас в «Старую башню» и сдам с рук на руки.
– Это одно из преимуществ восьмидесятилетнего возраста, – проговорила она, самодовольно пощипывая челку.
Коко отправился за ними к дверям.
– Вернусь через несколько минут, – пообещал Квиллер, и, когда пришёл обратно, кот ждал его. Он повёл его в библиотеку и вожделенно потрогал лапками доску для скрэбла.
– Нет, старина, хватит игр на сегодня, – сказал Квиллер. – Надо кое‑что обсудить.
Коко сел на стол, выпрямился и стал наблюдать за тем, как Квиллер, открыв большие альбомы, изучает их обложки, как, вытащив из ящика браслет, который Коко обнаружил за диванной подушкой, внимательно рассматривает его.
– Инга права, – сказал Квиллер, обращаясь к коту: – Леди Ди подписывала свои книги «Д‑и‑а‑н‑н‑а». Вот альбом Ван Гога, подарок Росса, который он подписал: «Д‑и‑а‑н‑н‑е от Росса». И на браслете то же самое двойное «н». Почему же на стене он написал: Д‑и‑а‑н‑а?
– Йау! – ободряюще мявкнул Коко.
– И зачем ему подписывать своё так называемое признание профессиональным логотипом? Ведь на альбоме и браслете он подписывался "Росс", – Квиллер потрогал усы. – Похоже, самоубийство не настоящее. Кто‑то ввёл ему наркотик и сбросил с террасы, затем пошёл в студию и взял тюбик с красной краской.
– Ррррррррр, – пророкотал Коко.
– Завтра переговорим с лейтенантом Хеймсом: пусть выяснит, кто на самом деле убил леди Ди и скинул её любовника с террасы, оттуда, куда не достигают лучи прожектора.
Кот дважды ударил хвостом по столу.
– В это преступление было вовлечено двое?

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

(Примечание автора: тринадцатой главы в этой книге нет)

В субботу рано утром Квиллер позвонил в отдел по расследованию убийств и оставил записку для лейтенанта Хеймса. Когда несколькими минутами позже раздался звонок, он был готов поздороваться со следователем, но услышал лишь успокаивающий голос Полли Дункан.
– Ты где был вчера вечером? – спросила она. – Я пыталась тебе дозвониться.
– А в какое время ты звонила?
– В одиннадцать, когда стоимость разговора падает.
Чтобы подразнить её, он сказал:
– Я был здесь и разговаривал с женщиной. Мы встретились в арт‑галерее, а затем пришли сюда немного выпить.
Обеспокоенное молчание, затем:
– Кто же она?
– Художница.
– Ты просто… познакомился с ней?
– Нет, мы встречались раньше. Только, Полли, тебе не о чем беспокоиться. Ей восемьдесят лет, и она скрючена артритом. Так о чём ты хотела со мной поговорить?
– О статье в «Утренней зыби». Я прочла её. Ты же знаешь, библиотека получает эту газету по подписке. Но в основном я хотела поблагодарить тебя за красивую сумку. Это самая прелестная сумочка, которая у меня когда‑либо была! Очень мило с твоей стороны, дорогой, но я стала ещё больше скучать.
– Хочу, чтобы ты знала, я думаю о тебе, хотя буквально окружен голыми женщинами, восьмидесятилетними артритками и эксцентричными домовладелицами. – О Винни Уингфут он не упомянул, несмотря на то что облизнулся, вспомнив о ней. – Как там кот с больной лапкой?
– Совершенно безнадежен! Вчера я принесла себе на ужин две бараньи котлетки, но стоило мне развернуть их, как он стащил одну на пол.
– Что решила миссис Гейдж?
– Да, миссис Гейдж позволит мне занять флигель с тем условием, что я стану присматривать за её домом, пока она во Флориде. Так что, Квилл, квартира твоя не занята. Ну а ты что решил?
– Прежде чем вернуться к нашему пикаксскому гуляшу, мне необходимо опробовать ещё восемнадцать ресторанов.
– О Квилл! Неужели всё так скверно?! Где ты ужинал вчера?
– В среднеазиатском ресторане в центре: гуммус, пита, кебаб и таббули.
– В одиночестве?
– В полнейшем, и в качестве доказательства даже взял с собой подписанный чек.
После нескольких ласковых шуточек в том же духе Полли заявила:
– Прошу тебя, дорогой, будь осторожнее. Если с тобой что‑нибудь случится, я этого не переживу.
– Буду, – пообещал он и отправился завтракать.
Субботнее утро для обитателей «Касабланки» – весёлое время. Жильцы шли за покупками, несли белье в прачечную, платили за квартиру, выбирали видеокассеты на уикенд, возвращали книги в библиотеку, бегали трусцой вокруг автостоянки – в общем, делали то, на что не хватало времени в остальные дни недели. Даже немощные старики вертелись внизу, две старушки, обычно бродившие по вестибюлю в стеганых халатах, на сей раз вышли в платьях, объясняя всем, что они едут в дом престарелых навестить подругу. Миссис Таттл не имела ни одной свободной минуты от наседавших жалобщиков и плательщиков, Руперт давал указания какому‑то юнцу, моющему пол. Наполеон с Кисой‑Крохой только успевали уворачиваться из‑под ног.
Взяв в ближайшем магазине несколько деликатесов для своих друзей по квартире, Квиллер вернулся в здание и направился к лифту, но был остановлен человеком, встретить которого хотел меньше всего. Удивительно, но Изабелла Уилбертон выглядела весьма привлекательно в белой блузке и юбке цвета хаки, не то что в замызганном домашнем халате, вечернем платье или вовсе без ничего. Она несла устроившегося в голубом полотенце котёнка.
– Мистер Квиллер, я последовала вашему совету, – сказала Изабелла. – Ну разве не прелесть? Её зовут Пышечка.
– Очень симпатичная киска, – согласился он. – Она вам составит подходящую компанию.
– Не хотите отужинать сегодня с нами? Я готовлю говядину в горшочке. Надеюсь, получится. Сто лет ничего не готовила.
– Прекрасная идея, – сказал он, – но я уже приглашён в другое место.
– А завтра? – спросила она с надеждой.
– К сожалению, в воскресенье я встречаюсь с кураторами НОСКа. Я, видите ли, пишу книгу об истории «Касабланки».
– Да что вы?! Я вам могу столько порассказать! Мои дед и бабушка снимали здесь очень шикарную квартиру в двадцатых. И бабушка любила вспоминать об этом времени.
– Запомню. Благодарю за предложение, – сказал он, внутренне содрогнувшись. – Почтальон приходил?
Изабелла весело помахала конвертом:
– Да, только что.
Понятно, что в конверте лежал заветный чек.
Квиллер пошёл на почту, но вход в неё оказался заблокирован Ферди‑Быком, – надпись на его футболке растянулась до невероятных размеров. Фердинанд бросил на Квиллера зловещий взгляд, который считал проявлением особого благоволения.
– Когда вы собираетесь снимать? – напористо спросил он.
– Квартиру мисс Пламб? В любое время, как ей удобно.
– Ей удобно в любое время. Она не выходит на улицу.
– Хорошо. Я сообщу фотографу, он позвонит, и вы договоритесь с ним на определённый час.
– Она ждёт не дождётся, – сказал дворецкий. – А меня он тоже снимет? – И провел рукой по лысой голове.
– Почему нет?
– В бридж играет?
– Спросите сами, – сказал Квиллер.
Обрадованный положительными сдвигами, он решил серьёзно взяться за книгу. Это будет альбом с тридцатью процентами текста и семьюдесятью процентами чёрно‑белых фотографий: виды пышного вестибюля и «Пальмового павильона», портреты знаменитостей, фото старинных автомобилей и жильцов в старинных одеждах – от эпохи Эдуарда к двадцатым, а затем и ранним тридцатым годам. В середине книги – цветные фотографии с изображениями квартиры на двенадцатом: крупным планом ковер и подушка с кубистским орнаментом, потом снимки медного экрана ручной работы с эбонитовыми вставками, столиков с квадратными ножками, «клубных» стульев со сладострастными обводами, стен, увешанных французскими художественными открытками двадцатых годов в рамках, и, конечно же, фото редкой вазы с пеплом Харрисона Пламба. На фронтисписе – портрет Аделаиды Сен‑Джон Пламб с выщипанными и нарисованными карандашом бровями, завитыми «по‑горячему» волосами; Аделаида сидит на горе диванных подушек и наливает чай – живая реликвия из мутного прошлого «Касабланки».
В качестве текста подойдут интервью со старыми обитателями дома – такие, доживающие свой век среди увядшей роскоши, наверняка отыщутся. Обидно, что миссис Баттон не прожила чуть дольше. Можно даже задать несколько вопросов Изабелле Уилбертон.
Пока он прикидывал различные варианты, дверь Красного лифта отворилась и из кабины вышла светловолосая менеджер из ресторана Роберто, рядом с которой шагал бледный мужчина много моложе её. Это был тот самый человек с повязкой на месте его правого уха.
Шарлот Руп выглядела удивительно жизнерадостна
– Мистер Квиллер! – воскликнула она. – Познакомьтесь, пожалуйста, с моим другом Реймондом Димвитти. Рей, это мистер Квиллер, о котором я тебе столько рассказывала.
Не доверяя ушам, Квиллер попросил:
– Не могли бы вы побуквенно произнести фамилию: не уловил.
– Д‑а‑н‑в‑у‑д‑и, – Сказал мужчина.
Квиллер. обмениваясь приветствиями, делал героическое усилие, стараясь не смотреть на ушную повязку.
– По субботам мы всегда ходим обедать в ресторан, а затем – в кино, – сообщила Шарлот. – Тогда получаешь скидку, но я не хочу оказаться в ресторане до четырёх часов.
– Приятно вам провести время. Погода, кажется, благоприятствует, – учтиво сказал Квиллер.
Красный лифт ушёл без него, пришлось ждать Зелёного. Всё это время он гадал: как встретилась эта странная парочка? Уже далеко не молодая Шарлот с её стародевичьим пылом и белыми волосами, похожими на сахарную вату, и Реймонд Данвуди с пластырем на ухе и тупым выражением лица, мужчина, которому не было и сорока пяти. Когда кабина лифта остановилась и нехотя распахнула двери, какая‑то женщина, поднимавшаяся из прачечной с корзиной белья, весело вскрикнула:
– Ух ты, теперь тут у нас знаменитые богатеи живут! – и громко рассмеялась.
– Будь я богат и знаменит, стал бы я жить в вашей старой развалюхе «Касабланке», – проговорил Квиллер с натянутым добродушием, за которым скрывалось раздражение. Он вышел на третьем, решив воспользоваться лестницей, мысленно проклиная Сашу, как там её, за то, что та посмела раскрыть его финансовое положение. Ему нравилось разыгрывать из себя журналиста в отставке, но играть роль миллионера он не собирался. В какой‑то момент ему даже захотелось переехать в пеннимановскую «Плазу», однако он вспомнил, что гостиницы не позволяют держать в номерах кошек.
Неожиданно внизу завыла сирена «скорой помощи». Что, ещё одна потеря? Кто на этот раз?
Открыв дверь в 14‑А, он увидел подсунутую под створку газетную вырезку с припиской от Эмби: "Вы это видели?" Это была статья из субботней «Зыби»: интервью с одним из директоров «Пенниман, Грейстоун энд Фладд». Рексвелл Фладд утверждал, что будущие площади «Ворот Альказара» уже распределены на пятьдесят процентов и работы начнутся раньше предполагаемого срока. С фотографии смотрело длинное узкое лицо строителя с высокими скулами, обрамлённое ломкими волосами. Квиллер с отвращением смял газету и сунул её в мусорную корзину.
Мгновенно раздалось лёгкое шлепанье бархатистых лапок, и из спальни выскочила спящая красавица Юм‑Юм, которая тут же сунула нос в корзину и выудила смятую бумажку. Звук мнущейся бумаги она расслышала даже во сне. Квиллер отнял вырезку, не желая, чтобы кошка жевала просвинцованную газету. Мельком он ещё раз взглянул на фотографию и подумал о том, что где‑то уже видел это лицо.
Юм‑Юм здорово разозлилась, и, чтобы восстановить мир и порядок, Квиллеру пришлось приласкать её, наговорить ей кучу комплиментов о её красоте, приятности в обхождении и величавости характера. Она муркнула и отправилась обратно на постель.
«Почему она всё время валяется на матраце? – спросил сам себя Квиллер. – Из‑за смога? Или, может быть, она получила стресс?»
Коко всё это время ждал его, восседая на столе для скрэбла, и первые два раунда выиграл с такой легкостью, что бывшему журналисту пришлось изменить правила, по которым они играли: он ввёл в обращение имена собственные, сленг и иностранные слова. Но кот продолжал выигрывать. Человек же получал удовольствие от смакования слов типа «мерси», «пока» и «облом». Почти в самом конце игры он собрал слово «плюх», оказавшееся пророческим.
Вообще‑то он собирался провести весь день в библиотеке, поэтому на пути к центру решил остановиться в пеннимановской «Плазе» пообедать. Кафе находилось на втором этаже. Квиллер только шагнул на эскалатор, как у себя за спиной услышал надтреснутый голос:
– Помогите!
Он повернулся и краем глаза увидел грязную седую бороду. В ту же секунду кто‑то схватил его за руку. Дальнейшее происходило словно при замедленной съемке: его рука тянется к поручню… не дотягивается… тело заваливается назад… ноги оказываются впереди… ступеньки надвигаются, чтобы встретить его позвоночник… эскалатор продолжает работать, а он выезжает на второй этаж вперед ногами.
Более абсурдной позы придумать невозможно. Квиллер растерялся, но вопли окружающих напомнили ему о происшествии в метро. Он собрался с силами и за несколько секунд в очень узком пространстве выполнил сложнейший пируэт: закинул ноги за голову, достал коленями ступеньки, распрямился и встал. Когда он сходил с эскалатора на площадку второго этажа его встретили заботливые руки.
– Сэр, вы не ушиблись? – спросил его охранник.
– Не думаю, – ответил Квиллер. – Скорее удивился.
– Позвольте, сэр, отвести вас в кабинет управляющего.
– Сначала я хотел бы присесть, выпить чашку кофе и сообразить, что же всё‑таки произошло.
– Кофе можно выпить прямо здесь, в баре, сэр. Вы уверены, что с вами всё в порядке? – Охранник в форме отвёл Квиллера в притемнённый зал. – Пойду сообщу менеджеру, сэр. Пусть отправит кого‑нибудь вниз.
– Мистер Квиллер, что стряслось? – воскликнул бармен с рыжими усами, и Квиллер узнал бегуна из «Касабланки».
– Честно сказать, не знаю. На сцене появился ещё один охранник в форме.
– Я был внизу и всё видел. Один из этих бродяг, которые вечно слоняются где ни попадя, едва держался на ногах, а хотел попасть на эскалатор. Я сказал ему, что нельзя, вот тогда он и схватил этого мужчину за руку.
– И я поехал вверх ногами, – пояснил Квиллер бармену. – Конечно, бывало, что я двигался вверх ногами в куда более сложных ситуациях, но надо заметить, что ощущение сейчас презабавное.
– Вам следует крепко выпить. Что налить?
– Мои деньки с крепкой выпивкой давно в прошлом, но я не откажусь от чашки крепкого кофе.
– Один момент.
Квиллер с удовольствием отхлебнул из чашки душистого напитка, охранники увивались рядом, поджидая прихода начальства.
– Моё имя вам известно. А как зовут вас? – спросил Квиллер бармена.
– Рэнди. Рэнди Юпитер. Помню вашу колонку, когда вы писали для «Прибоя», – обзор ресторанной жизни. Я их вырезал все до одной и проверял в выходные. Вы оказывались всегда правы. Во всём!
Квиллер пригладил усы. Любимой похвалой были замечания о том, что его колонку вырезают.
– С тех самых пор в городе открылось множество самых разных кафе, баров, ресторанов, – сказал он. – Меня здесь не было три года.
– И не говорите! Похоже, теперь дома никто не готовит. Как долго вы здесь пробудете? Могу порекомендовать несколько неплохих заведений.
– Точно сказать не могу. Я пишу книгу о «Касабланке», поэтому всё зависит от того, сколько времени уйдёт на подбор материалов.
– В «Зыби» написали, будто вы собираетесь купить это здание, – с ухмылкой произнёс Юпитер.
– Не верьте тому, что печатается в «Зыби». Держитесь лучше за «Прибой», мой мальчик.
– Кажется, вы говорили, что живёте на четырнадцатом?
– В14‑А.
– Это ведь квартира Бессингер. Никогда там не был, но, говорят, это класс.
– Да. Уникальная квартира, – согласился Квиллер.
Появилась помощница менеджера, и Квиллер заверил её, что не ушибся и не видит никаких причин обвинять в чем бы то ни было гостиницу. Он охотно снабдил представительную молодую женщину нужной для отчёта информацией и принял ваучеры в ресторан и химчистку. Когда сделка была закончена, бармен заметил Квиллеру:
– Неплохо получилось.
– Ну, она могла бы сходить со мной в ресторан, – парировал Квиллер.– Тогда в езде вперёд ногами был бы смысл. Давно ли вы живете в «Касабланке»?
– Всего несколько месяцев. Любите джаз?
– В колледже сходил по нему с ума, но в последнее время практически ничего не слушал. – Квиллеру было приятно разговаривать с барменом, что не противоречило его теории, по которой мужчин с большими усами тянуло к мужчинам с большими усами, толстяков – к толстякам, длинноволосых и бородатых – к длинноволосым и бородатым.
– У меня отличная коллекция старых джазовых исполнителей, – похвастался Юпитер. – Если захотите послушать таких величайших музыкантов, как Джерри Ролл, Дюк…
– А Чарли Паркер у вас есть?
– Есть. Просто постучите. Я живу в 6‑А.
– В моей квартире стоит фантастическая стереосистема с безумными колонками, – сказал Квиллер. – Может, захотите послушать какие‑нибудь пластинки.
– Запросто.
– Я с вами свяжусь.
– Звоните или сюда, или домой. – Юпитер нацарапал два номера телефона на салфетке.
– Хорошо. Ну, я, кажется, созрел для обеда.
Обед в кафе прошёл без курьёзов и неприятностей. Затем в тиши исторического отдела публичной библиотеки он отобрал нужные фотографии и подписал бланк заказа на изготовление копий.
Дома его тоже ждала тишина. Подозрительная. Коко флегматично наблюдал за тем, как Квиллер нарезает ростбиф, принесенный из деликатесной, а Юм‑Юм вообще не пожелала выйти. Пришлось Квиллеру самому отправиться за ней в спальню.
– Быть может, Клеопатра соблаговолит подняться с дивана и почтит нас своим присутствием? Ужин подан, – сказал он.
Но следовало помнить о том, что флегматичное поведение Коко предвещает бурю.

ПЯТНАДЦАТЬ

Странное поведение Коко во время приготовления обеда означало, что в его коричневой симпатичной головке бродят озорные мысли. Голова же Квиллера была забита житейскими проблемами, например, что надеть на ужин к Кортни Хэмптону. Эмби предупредила, что костюм должен быть небрежным. Вспомнив надменное «только что из глухомани», Квиллер намеренно надел кашемировый пуловер, вещь, долженствующую потрясти всякого, кто знает цену свитеров. В назначенное время он спустился на восьмой и постучал в дверь Эмби Когда она открыла, Квиллер мельком увидел комнату, заваленную картонками и бумажными пакетами из‑под продуктов.
– Вы давно въехали? – поинтересовался он, пока они шли по длиннющему коридору.
– Я здесь уже два года, но, похоже, так никогда и не обустроюсь, – ответила Амберина, беспомощно передёрнув плечами. – Давайте‑ка я вам расскажу о квартире Кортни, чтобы вы не совсем обалдели. Это очень старая квартира, и когда Кортни задаёт вечеринки, то нанимает повариху для стряпни и официанта для того, чтобы он подавал блюда. Но вот мебели у него совсем нет.
– Вкусную еду я готов есть где угодно и как угодно, – сказал Квиллер. – К тому же любопытно посмотреть на квартиру, отличающуюся и от моего пентхауса, и от музея декоративного искусства на двенадцатом.
– Да, а как вы поладили с Графиней?
– Замечательно. Играли в скрэбл, и я позволил ей чуточку выиграть.
– Мужчины так приятны… когда проигрывают.
Возле двери с номером 8‑А стояли два топиари.
– Эти деревья говорят о том, что в доме рады гостям, – пояснила Эмби, стуча в дверь,
– Надеюсь, перед сном он вносит в квартиру этот латунный молоток? – поинтересовался Квиллер. – Вчера кто‑то украл мой пластиковый контейнер для мусора.
Дверь отворил худощавый седой человек в белом официантском сюртуке – один из тех, кого Квиллер видел в вестибюле или в лифте, а может быть, в прачечной. За его спиной хозяин в чёрном шёлковом костюме китайских кули приветствовал гостей в восточном духе.
– Только поглядите на него! – воскликнула Эмби.
– Чистили рис? – поинтересовался Квиллер. Они вошли в большой зал с тёмными стенами, освещённый свечами, и Эмби прокомментировала:
– Смотрю, миссис Таттл снова вам электричество отключила.
Кортни оставил комментарий без ответа.
– Вы можете видеть, – проговорил он надменно обращаясь к Квиллеру, – одну из тех, первых квартир, которую в течение шестидесяти лет занимал судья‑холостяк. Я лишь покрасил стены венецианской краской Чёрные ореховые панели и паркет остались с тех времен. Прошу простить за недостаток мебели. Когда её делают по спецзаказу  , уходит много времени на то, чтобы дождаться окончания работы.
– Конечно, ведь для этого выращивают спецдеревья, – съехидничала Эмби.
Когда глаза Квиллера попривыкли к полумраку, он понял, что комната в пятьдесят футов в длину пуста настолько, что вполне могла бы служить танцплощадкой. В одном углу стояли два диванчика, покрытые бахромчатыми испанскими ковриками и подушечками, вышитыми в народном стиле. Диванчики, как потом понял Квиллер, на самом деле оказались армейскими лежаками. Коктейльным столом служил квадратный кусок толстенного стекла, поставленный на бетонные блоки, под которыми виднелся вытертый персидский ковер – единственное напольное покрытие во всем зале. Три длинные белые гвоздики в высокой хрустальной вазе смотрелись здесь чересчур современно. При зажженных свечах уголок выглядел практически шикарно.
– О, появился новый ковер, – отметила Эмби.
– Полуантикварный «табриц», дорогуша: приобрёл в этом месяце у нашей общей знакомой – Изабеллы.
– Он имеет в виду Изабеллу Уилбертон, – пояснила Эмби. – Систематически грабит квартиру бедняжки.
– Я помогаю бедняжке держаться на плаву  , – сказал Кортни высокомерно. – Приобретение прошлого месяца – вон та картина над буфетом, американская, разумеется. Возможно, работа школы «Хадсон‑ривер». Музейный куратор придет завтра, дабы установить это неопровержимо, – Туманный пейзаж в золочёной раме висел над «буфетом», составленным из двух больших деревянных ящиков, на котором стоял серебряный чайный прибор. – Не выпить ли нам «Маргариту»?
– Квилл не пьёт, – сообщила Эмби.
– «Эвиан»? – спросил хозяин.
– Прекрасно, – сказал Квиллер, – если нет «Скуунка».
Эмби и Кортни вопросительно посмотрели на него. Никто, кроме жителей Мускаунти, слыхом не слыхивал о минеральной воде «Скуунк». Кортни повернулся к белосюртучному официанту.
– Хопкинс, принесите нам две «Маргариты» и «Эвиан» для джентльмена. – Белый сюртук растворился в полумгле дальнего конца комнаты, и хозяин продолжил: – Сначала квартира эта состояла из данной гостиной, большой спальни, совершенно без шкафов, и огромной ванной комнаты. Где, интересно, люди держали свою одежду в тысяча девятьсот первом? И что делали в ванной таких размеров? К счастью, судья снабдил кухоньку несколькими шкафчиками.
– Вы бы видели предыдущую квартиру Корта, – обратилась Эмби к Квиллеру. – Она походила на камеру в Ливенвортской тюрьме!
– Кортни!  – поправил он её, нахмурясь. Хопкинс, двигавшийся словно в трансе, поставил перед гостями напитки и серебряную вазу с орешками.
– Как игра в среду? – спросил Квиллер Кортни.
– Ничего особо мучительного, хотя я вполне мог бы прожить без ромашкового чая и тминного кекса. Графиня играла со мной на пару. Несмотря на свой преклонный возраст, за карточным столом это настоящий убийца  .
– Кто ещё присутствовал? – спросила Эмби.
– Винни Уингфут и этот настырный  Рэнди Юпитер. Он, наверное, подмаслил  Ферди, чтобы тот включил его в список приглашённых, – закончил Кортни, поджав губки.
– А мне кажется, что Рэнди человек очень оригинальный, – вступилась за бармена Эмби.
– Чересчур  оригинальный. Не доверяю таким. К тому же он бегает  трусцой!
– Какой же ты, Корт, сноб всё‑таки!
– Кортни  , пожалуйста!
– Рэнди по крайней мере живой и дружелюбный, ‑гнула своё Эмби. – А большинство жильцов этого дома – наполовину мертвецы.
– Кстати, это мне напомнило, – сказал хозяин. ‑Угадай, кто сегодня умер?
– Ладно, с двадцати вопросов. Мужчина?
– Нет.
– Значит, женщина. У неё был слуховой аппарат?
– Нет.
– Ей было лет восемьдесят?
– Нет.
– Семьдесят?
– Нет. Никогда не догадаешься, Эмби.
– Жила на седьмом?
– Нет.
– Это она в прошлом году сломала бедро?
– Сдавайся, Эмби, сдавайся! Ни за что не догадаешься! По сведениям мадам Дефарж, которая, сидя за своим пуленепробиваемым окном, вяжет и подсчитывает тела, они вынесли Эльпидию  .
– Что?! – вскрикнула Эмби.
– Кто такая Эльпидия? – спросил Квиллер.
– Личная служанка Графини, – ответила она. – Что стряслось, Кортни?
– Говорят, пищевое отравление, но лично я считаю, что передозировка. Работа у Графини кого хочешь посадит на таблетки.
– Я не видел у неё ни служанки, ни домработницы, – сказал Квиллер.
– Служанка была малость того, а вот домработница ничего, приятная, – проинформировала Эмби, – Мать Ферди. У неё собственная квартира на втором, но Ферди живет у Графини.
– Каждый день она таскалась на двенадцатый, чтобы испечь свой фирменный тминный кекс, – добавил Кортня. – Да, кстати, я попросил Винни заглянуть к нам, прежде чем она отправится куда‑нибудь на вечеринку. Квилл, вы знакомы с Винни? Могу я называть вас Квиллом?
– Бога ради… Нет, я не знаком с мисс Уингфут, но видел её. Красавица!
– Стоит мне поглядеть на Винни, – сказала Эмби, – как сразу хочется отправиться домой и передозироваться.
Послышался удар латунного молотка, и пульс Квиллера участился. Он разгладил усы и вскочил, когда Хопкинс ввёл в зал затянутую в шелка манекенщицу. Она вплыла, держа в руке меховую накидку.
– Винни, ангел мой, – сладко пропел хозяин, – позволь представить тебе Квилла, о, простите, мистера Квиллера, который собирается купить "Касабланку",
– Это неверно, – проговорил Квиллер, чуть дотрагиваясь губами до протянутой в его сторону изящной руки.
– Наши пути уже пересекались, – напомнила Винни. – На автостоянке, при зловещих обстоятельствах. Надеюсь, ваши затруднения были благополучно разрешены.
– Благодаря вашей незамедлительной помощи, мисс Уингфут.
– Винифред, – поправила она его.
– Ангел мой, не угодно ли «Маргариту»? – спросил хозяин.
– С огромным удовольствием.
Она присела на армейскую койку рядом с Квиллером, который отчетливо ощутил опьяняющий аромат её духов и не спускал взгляда с её длинных стройных ножек.
– Сегодня погода была просто великолепная, – сказал он, понимая, насколько глупо прозвучит подобное замечание.
– Я бы сказала – бодрящая, – отозвалась Винни.
– Ну, купила ты рояль у Изабеллы? – спросил её Кортни. – Она говорила, тебе он понравился?
– Да, я подумываю об этом.
– Вы музицируете? – спросил её Квиллер.
– Да, вполне сносно, – ответила она, задержав восхищённый взгляд на его усах.
– На этой неделе умерла миссис Баттон, и мадам Дефарж уверяет, что будет распродажа её вещей, – сообщил Кортни. – Надеюсь, она не ошиблась. Говорят, у неё есть рисунок Рубенса?
Из тёмного угла зала материализовался Хопкинс с подносом "Маргарит".
– Изабелла завела котёнка, – сказала Эмби. – Я, может быть, тоже скоро сломаюсь – возьму себе кошку. Прошлой ночью в спальне за стеной опять шуршала мышь.
– Амберина, дорогуша, если ты сделаешь большую уборку у себя, то решишь эту проблему, – проговорил Кортни. – Когда будут вывозить недвижимость Бессингер, Квилл?
– Понятия не имею. Я всего лишь снимаю её квартиру и работаю над книгой о «Касабланке».
– Квилл – известный журналист, – пояснил Kopтни красавице манекенщице.
– Как это замечательно! – воскликнула она.
– Хочу взять интервью у старых жильцов этого дома. Можете кого‑нибудь порекомендовать?
– Миссис Джаспер! – в унисон сказали Эмби и Кортни.
– Она когда‑то убирала в «Касабланке», – объяснила Эмби, – и знает кучу разных историй.
Винни, закончив с «Маргаритой», поднялась.
– К сожалению, мне придётся расстаться с вашей замечательной компанией, – сказала она. – Я приглашена на ужин.
Пока хозяин провожал её до дверей, Квиллер тихонько заметил Эмби:
– Думаю, у неё не возникает проблем с приглашениями на ужин.
– А я, похоже, занимаюсь не тем, чем надо, – прошептала Амберина.
Кортни зажег свечи в дальнем конце зала, там, где поперек бетонных блоков были положены доски, образовавшие длинный узкий стол.
– Хопкинс, скажи повару, пусть подаёт, – сказал он.
Стульями служили оранжевые паковочные клети, обитые бархатом и поставленные вертикально.
– Осторожно, не посадите занозу, – предупредила Эмби Квиллера.
Оригинальная аранжировка из белых гвоздик и сорняков с автостоянки украшала центр стола. Оловянные тарелки и кубки стояли прямо на голых досках, четыре оловянных подсвечника освещали приборы и цветочную композицию.
– Где это ты всё стянул? – поинтересовалась Эмби, но Кортни оборвал её осуждающим взглядом.
На первое подали суп из водяного кресса, затем – крабовые пирожки с грибами шитаки, маленькие свеклы в апельсиновой глазури и дикий рис. Салат из сердцевин и побегов артишоков был подан на тарелках от Лалика как отдельное блюдо, а закончился ужин шоколадным суфле. «Недурно, – подумал Квиллер, – для клети‑блочного окружения».
– Каждый год на Четвёртое июля Кортни устраивает вечеринку на крыше, – поведала Эмби Квиллеру. – В корзины для пикника кладутся жареные куры, вино и вишнёвые пирожные. С крыши потрясающе виден фейерверк.
– И как попасть на крышу?
– С четырнадцатого туда ведёт лестница. На двери написано: «ХОДА НЕТ», но она не закрыта. Крыша – отличное место для принятия солнечных ванн. Летом, разумеется.
– Кортни, как истинный знаток «Касабланки», может быть, вы ответите мне на несколько вопросов? – обратился Квиллер к хозяину дома. – Как получается, что Руперт никогда ничего не делает, а просто ошивается поблизости?..
– На самом деле он охранник, – пояснил хозяин, – и под этой идиотской курткой у него целый арсенал.
– А чем занимается жилец по фамилии Язбро, с четвёртого этажа?
– Грузчик, получивший известность после того, как тело Росса грохнулось прямо на его машину. Может, кофе попьём в гостиной? Если хотите, можно послушать немного Ноэля Кауарда. – Кортни двинулся к оранжевой клети с кассетами и компакт‑дисками.
– Поставь кассету с твоим выступлением, Кортни, – попросила Эмби и повернулась к Квиллеру. – Он продюсирует оригинальный мюзикл под названием «Кошкин дом из "Касабланки"», и первый номер в нём – блеск!
– Я написал стихи, но покамест не нашел подходящего композитора, – сказал импресарио. – Киистра занимается хореографией. Квилл, вы, должно быть, слышали о Киистре Хедрог и её "кишкотанцорах". Она проживает в 14‑В.
– Они что, исполняют танец живота? Я слышал какое‑то странное буханье за стеной.
– Они свободные выразители чувственности, – покровительственно пояснил Кортни.
– Поставь первую вещь, Корт, – напомнила Эмби.
– Кортни!  – поправил он её. – Музыку придётся дофантазировать самим.
Начала крутиться пленка, и голос Кортни с подчёркнутым английским произношением провозгласил:
– Представляем вашему вниманию мюзикл в двух актах. Автор Кортни Хэмптон. «Касабланкин кошкин дом». Акт первый, сцена первая.
Раздались стихи:

Жил‑был дом, какой ругали и считали его злом,
Потому что был он старым, уготованным на слом. Да…
Крыша текла, коридоры воняли,
Лифты ломались, потолки осыпались.
Но не так уж был он жалок, как подумали бы вы.
Переплёты, правда, гнили, в кранах не было воды.
А бывало, что из раковин неприятнейше несло,
Но не так уж неприятно, просто киселью, и всё.
Н‑да…

«Касабланкин кошкин дом» – места лучше не найдём!
А какие тут жильцы – молодцы и удальцы!
Стриптизерш прогнали сразу ‑
Не увидите ни разу.
Пьяница, что их гонял, мертвяком давно уж стал.
Есть мадама на десятом, и, похоже, ничего,
Только жаль, вот мойщик окон
Бухнулся во двор.
Ого!..

«Касабланкин кошкин дом» – замечательно живём!
Мышей здесь становится всё меньше.
Шик и блеск повсюду, как в древних королевских
замках Богемии.
Но мы обходим друг друга, словно во времена
эпидемии
Когда же нас бьют по щеке, мы радостно подставляем
другую.
Быть нормальным, милым (о чем я тоскую) ‑
извращение.
О…

Почему‑то у нас здесь полно чудаков с палками
и костылями,
Одиноких шлюх и любителей поохотиться
за новостями,
Мужчин и женщин всех сортов: солидных щеголей,
юнцов,
Супермоделей в мехах и брильянтах и обыкновенных
официанток.
Н‑да…

Как приятно нам жить в «Касабланке»!
В остальных местах города – разве это житье?
Репутация у дома, правда, не ах.
Никто не баллотируется в Конгресс, никто
не содержит яхт,
Но стало лучше с тех пор, как Гаса убрали.
И вертолёт всегда кружит над нами!

Последовала пауза. Заскрипела пленка. Кортни нажал на кнопку и испытующе взглянул на гостя.
– На Бродвей вы, пожалуй, не попадёте, – заявил Квиллер, – но на крыше «Касабланки» вас ждёт успех. – В основе сюжета – убийство Бессингер, – пояснил автор.
Квиллер смотрел в пустоту. Затем потер усы костяшками пальцев и вскочил на ноги.
– Мне необходимо подняться к себе! Прошу простить, – сказал он и кинулся к выходу. – Удивительный вечер! Прекрасный ужин! – Вторую фразу он закончил уже в коридоре и тут же бросился по лестнице на четырнадцатый. Покалывание над верхней губой указывало, что в номере 14‑А творится что‑то неладное.
Открыв дверь, он услышал шлёпанье и плюханье воды. Кинувшись по коридору к спальне, он по пути зажёг все имеющиеся на стенах выключатели. Возле самой двери почувствовал, что пол мокрый. "Водяной матрац!" – подумал он, но плюханье доносилось из ванной. Квиллер включил свет. Наводнение! Раковина переполнилась, краны были включены на полную мощь, а на унитазе, обозревая свое достижение, восседал Коко.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Прибежав в 14‑А и обнаружив, что вода струится по полу, а Коко восседает на унитазе; Квиллер не стал тратить времени на анализ мотивов поведения кота. Он скинул ботинки, содрал носки и набросал на пол полотенец, которые тут же принялся отжимать, – это представление Коко очень понравилось. Квиллер рявкнул на него, Коко посмотрел на босого человека с выражением «мы по‑английски не понимэ».
Завершив уборку, Квиллер понёс полотенца в сушилку, но прачечная оказалась закрытой на ночь. Зато у него было время – пока он спускался вниз на Красном, а поднимался на натужном Зелёном – подумать о бесчинствах кота. Коко тёрся челюстью о рычаг крана… Кот скучал и хотел привлечь к себе внимание… Юм‑Юм постоянно спала, и Коко не хватало погонь, прыжков, борьбы и обоюдных ласк, совершенно необходимых каждой сиамской парочке.
«Моя вина, – подумал Квиллер, – это я повёз их в город, несмотря на то что они хотели остаться в Пикаксе».
Когда он вернулся с мокрыми полотенцами, его поджидал Коко.
– Прости, старина, – сказал Квиллер. – Завтра воскресенье. Проведём день все вместе. Найдем какое‑нибудь интересное занятие. Если погода позволит, может, отправимся погулять на крышу?
– Йау! – сказал Коко, прищурившись.
Выдав кошкам перед сном копченого лосося, он уже облачался в пижаму, как вдруг его что‑то насторожило. Он прислушался. Вроде бы что‑то шуршало под полом.
– И это не мышь, – сказал он громко. – Крыса!
Сиамцы тоже услышали шуршание: Коко, принюхиваясь, закружил по полу, Юм‑Юм насторожилась.
Квиллер кинулся к телефону на кухне и набрал номер управляющей. Ответил Руперт.
– Руперт! Это Квиллер с четырнадцатого! У нас тут крысы под полом!.. Крысы! Я и говорю: крысы! Да, я слышу, как они возятся под полом спальни. Кошки тоже их слышат… Да? Серьёзно? Хмммм… Понятно. Очень жаль, конечно… Простите, Руперт, что побеспокоил. Доброй ночи.
Он вернулся в спальню.
– Это водопроводчик возится между этажами, ‑проинформировал он сиамцев. – Заделывает протечку. Вода просочилась в квартиру Графини. Ты не чувствуешь за собой никакой вины, Коко?
Кот с раздражающей беззаботностью вылизал себе пятнышко на грудке.
Случись такая беда над любой другой квартирой, подумал Квиллер, управляющая подождала бы до понедельника.
Держа слово, воскресенье он провёл с сиамцами. Сначала он помассажировал их новой щёткой с резиновыми зубчиками, обнаруженной в магазине для животных. Затем стал читать вслух из «Эотена», причём Юм‑Юм заснула во время главы о каирской чуме. Примерно в полдень, надев на Коко шлейку, он вывел его на прогулку: по коридору, мимо лифтов, прямо к двери «ХОДА НЕТ», вверх по двум пролетам ступеней и на крышу. Коко маршировал как солдат, подняв хвост трубой.
С крыши открывался великолепный вид на город и убегающую к югу реку. Кот жадно нюхал воздух и тянул за поводок: ему хотелось походить по парапету. У Квиллера были иные намерения: он подтолкнул Коко к стеклянному куполу пентхауса. Стеклянные окошки купола со временем помутнели, но те, что заменили недавно при ремонте крыши, сияли чистотой. Сквозь них был виден длинный диван, и большие картины, и несколько посаженных в горшки деревьев. Вечером, когда зажигали свет в квартире, то, что происходило в гостиной, мог увидеть любой забравшийся на крышу.
Квиллер подумал, а что, если… Что, если кто‑нибудь находился на крыше в момент убийства Ди Бессингер и видел настоящего убийцу? Почему тогда он не заявил в полицию, не выдал информацию? Из‑за страха за собственную жизнь? Или унюхал возможность подзаработать шантажом? Но такие вещи скорее происходят в детективных романах, а не в реальной жизни.
Коко стеклянный купол совершенно не заинтересовал, кот предпочитал узкий парапет вдоль крыши. Он прошёл по нему по всему периметру, после чего вместе с Квиллером спустился вниз для следующего развлечения – игры в скрэбл.
Не успела игра начаться, как зазвонил телефон. Квиллер надеялся услышать Винни Уингфут, надеялся на продолжение их короткого вчерашнего знакомства. Но, к его разочарованию, трубный глас Шарлот Руп вопросил:
– Вы не заняты, мистер Квиллер? Надеюсь, ни от чего вас не отрываю?
– Я собирался прогуляться, – сказал он, – но могу и подождать.
– А я надеялась – если это не будет нахальством с моей стороны – подняться к вам и проведать ваших замечательных кошек.
Когда они жили на Речной, она не проявляла особого интереса к сиамцам.
– Разумеется, – проговорил Квиллер безо всякого пыла. – В котором часу вы хотели бы зайти?
– Ну, в ресторане мне нужно быть в четыре. Что, если я зайду в половике четвертого?..
– Хорошо, – согласился он, сообразив, что таким образом она не сможет пробыть здесь слишком долго. – Буду ждать вас в половине четвертого. Я живу в 14‑А.
– Ничего, если я приду с другом?
– Ничего.
Что ещё он мог ответить?
– Шарлот, твоя старая подруга, зайдёт в три тридцать, – обратившись к Коко, сообщил Квиллер. – Постарайся вести себя как джентльмен. – Во время их последней, совсем короткой встречи кот вышел из себя и совершенно шокировал женщину. Правда, в те времена Шарлот было легко шокировать.
Они продолжили играть в скрэбл. Коко прицепился к букве «О», поэтому Квиллер составлял шедевры типа «фото», «лото», «окот», «окно», «шок», и тут снова зазвонил телефон. Ну на этот раз точно звонит Винни Уингфут, – увы, это оказалась Изабелла Уилбертон, В невменяемом состоянии.
– Чё делаем? – спросила она сонно.
– Работаю, – ответил он холодно.
– Может, я… поднимусь?
– Боюсь, сейчас не слишком удачное время для визита. Я обдумываю одну проблему…
– Может… спуститесь?
– Я же сказал вам, мисс Уилбертон, я сейчас невероятно занят, – с ноткой раздражения произнёс он,
– Почему бы не звать меня Изабеллой?
– Хорошо, пусть так. Изабелла, как я уже сказал вам, я не могу сейчас оторваться от работы.
– Не нравлюсь, да?
у него возникло мучительное желание повесить трубку, но вместо этого он проговорил как можно вежливее:
– Не то чтобы вы мне не нравились, просто звоните в неподходящее время.
– А на мою киску взглянуть не желаете?
– Я уже её видел, Изабелла. В вестибюле, вчера. Милая маленькая киска.
– Может, пойдём куда‑нибудь поужинаем?
Он постарался подавить раздражение:
– Вероятно, вы не помните, я вам говорил, что сегодня ужинаю с членами НОСКа.
– Никто не хочет со мной ужинать! – вздохнула она. – У меня нет друзей. Я с крыши брошусь!
– Слушайте, Изабелла, прекратите так говорить. У вас вся жизнь ещё впереди. Сколько вам лет?
– Сорок два… или три – не помню.
– Помните разговор в прачечной? В ваши годы со мной было всё то же самое, что сейчас с вами, поэтому я понимаю, что вы ощущаете и как себя чувствуете. И я знаю, что вы, так же как и я тогда, найдете поддержку и сможете начать новую жизнь. Есть группы, в которые вы можете войти и в которые входят люди с такими же проблемами, как у вас
– Нет у меня никаких проблем. Просто нет друзей. Незачем жить. Остаётся одно – крыша и вниз.
– Изабелла, в последний раз, когда мы виделись, вы шли через вестибюль с синим одеялом, в котором был завернут котёнок, и казались вполне счастливой. Кстати, как назвали киску?
– Пышечка. – Слово вышло каким‑то смазанным.
– Вам с ней хорошо?
Ответа не последовало. Ему показалось, будто в трубке всхлипнули.
– Чем вы её кормите?
– Чем‑то из банки, – ответил дрожащий голос.
– Вы с ней играете? Котята очень любят играть. Привяжите на нитку бумажный бантик и крутите вокруг себя – пусть побегает, половит. – Разговор был дурацкий но Квиллер старался любым способом отвлечь её от страшного намерения. – А где она спит?
– На моей кровати.
– Она счастлива?
– Наверное.
– Мурлычет? – Он надеялся каким‑либо образом заинтересовать её.
– Не знаю.
– Котятам нужны любовь и внимание. Им нравится, когда их гладят, чешут за ушком. Вы её гладите? – Квиллер промокнул лоб. И что он так старается? Зачем весь этот бред? Она ведь даже не слушает.
– Хотите… ко мне выпить? – пробормотала Изабелла.
– Вы сегодня что‑нибудь ели?
– Спрыгнуть с крыши… и делу конец.
– Послушайте, Изабелла, вы не должны этого делать. Подумайте о Пышке! Вы ей нужны! Что с ней станет без вас? Она всего лишь беспомощный котёнок!
– Возьму её с собой.
На мгновение он замолчал. Затем:
– Изабелла, не вешайте трубку. Слышите: не вешайте! Я сейчас!
Кинувшись на кухню, он схватил трубку служебного телефона.
– Изабелла Уилбертон угрожает спрыгнуть с крыши! – прокричал Квиллер. – Я говорю с ней по телефону!
– Старайтесь удержать подольше, – сказала миссис Таттл. – Я сейчас к ней поднимусь.
Квиллер бегом вернулся в библиотеку, но из трубки доносились только гудки. Неужели она уже на крыше – с котёнком? Грохнув дверью, он выскочил из квартиры и, перепрыгивая через три ступеньки, вылетел наверх – никого. Немного подождал, но Изабелла так и не появилась. Вдруг она успела раньше него? Нет, это невозможно! И всё же он опасливо выглянул за парапет. В лицо ударил порыв ветра, и он быстро отступил назад.
«Что я делаю в этой "Касабланке"? – спросил он сам себя. – Живу в постоянном нервном напряжении: допотопные, вечно ломающиеся лифты, холодная вода из душа, текущие батареи, кишкотанцоры, не пойми что на автостоянке, безумная Графиня и теперь вот Изабелла!» Подождав минут десять‑пятнадцать, он в полной уверенности, что её перехватили внизу, начал спускаться. Но у подножия лестницы его ждал неприятный сюрприз – стальная дверь, ведшая на крышу, была заперта!
Поначалу он отказался этому верить. Затем понял, что миссис Таттл послала Руперта запереть дверь, дабы самоубийца не воспользовался ею. Квиллер забарабанил кулаком что было сил, надеясь, что Киистра Хедрог проводит воскресный день в тиши и уединении и услышит грохот. Ответом ему было приглушенное мяукание из‑за двери 14‑А. Коко знал, что хозяин попал в беду, но это ничего не могло изменить.
Квиллер вернулся на крышу и выглянул из‑за парапета, хотя навряд ли кто его заметит на такой высоте. На автостоянке – никого: воскресенья в "Касабланке" были настолько тихими, насколько безумными были субботы. Квиллер обошел крышу, надеясь увидеть или прохожего, выгуливающего собаку, или бегуна, носящегося вокруг здания, или жильца, выкидывающего мусор в бак. Никого, и, главное, становилось холодно.
Он медленно вернулся к лестнице и стал спускаться. Послышался звук работающих механизмов и знакомое позвякивание. Это означало – либо Красный либо Зелёный приближается к пентхаусу. Кабина лифта остановилась. Квиллер птицей слетел по ступеням и замолотил в дверь.
– Господи, – проговорил робкий голос. – Кто там?
– Я заперт на лестнице! Приведите управляющую пусть откроет дверь!
– Боже! Мистер Квиллер, это Шарлот. Мы как раз пришли вас проведать… Реймонд, спустись и скажи, я подожду здесь.
Лифт поехал вниз.
– Как же это произошло, мистер Квиллер? – спросил пронзительный, но показавшийся в тот момент таким успокаивающим и приятным голос.
– Вы мне ни за что не поверите. Расскажу, когда отсюда выйду, – пообещал он из‑за двери.
– Роберто ожидает вас сегодня к ужину. Просил вас подняться к нему в квартиру, когда придете.
– Я вас задерживаю? Не хочу, чтобы вы из‑за меня опоздали на работу.
– Нет‑нет, сейчас всего тридцать пять четвёртого. Уверена, Реймонд скоро кого‑нибудь приведёт.
Квиллер всегда испытывал неудобство, разговаривая с Шарлот, даже без железной двери между ними, поэтому он обрадовался, услышав натужный стон прибывшего лифта. Руперт открыл дверь.
– Меня никто не предупредил, что вы на крыше, – сказал сторож.
– Никто об этом и не знал. Спасибо, Руперт. А то я уж собрался провести ночь на лестнице. Кстати, откройте заодно и дверь в мою квартиру: я ключ забыл.
Шарлот и её друг с нашлёпкой на ухе стояли рядом с Квиллером, пока Руперт открывал квартиру. Квиллер испытывал благодарность к ним обоим и прилив жалости к Данвуди, не понимая, зачем тот носит такой заметный знак собственного уродства. Вероятно, не может позволить себе ухо‑протез.
– Заходите, – наконец пригласил он. – Добро пожаловать в сады «Касабланки».
Пара вошла, удивлённо озираясь.
– Вы здесь не бывали ранее? – спросил Квиллер.
– Нет, – ответила Шарлот. – Никогда.
– Где это произошло? – поинтересовался Данвуди.
– Что именно произошло?
– Убийство.
– Не знаю, – покривил душой Квиллер, распахивая двери в галерею. – Здесь когда‑то был бассейн, теперь нечто среднее между гостиной и галереей. Пожалуйста, входите и располагайтесь как удобнее. Только осторожно – ступеньки. А я попробую отыскать кошек.
С благоговейным трепетом пара вошла в залитую светом волшебную страну деревьев в горшках и гигантских грибов по стенам.
Юм‑Юм Квиллер обнаружил в спальне дремлющей на матраце, а Коко – в ванной, сидящим в латке – просто сидящим в латке.
– Прошу без комментариев, – обратился Квиллер к коту.
Вернувшись в галерею с сиамцами под мышками, он застал своих посетителей прильнувшими друг к другу. На огромном диване они казались детишками, затерявшимися в пустыне.
– Вот и они! Это у нас Коко, мужчина, а это Юм‑Юм – женского пола, – пояснил он, осознавая всю глупость подобного замечания.
– Какой они породы? – спросил Данвуди.
– Сиамцы. Очень умные.
Юм‑Юм тут же показала весь свой ум, проскакав вверх по ступеням, скользнув между деревьев и вернувшись на исходную, на матрац. Коко задней лапой почесал за ухом – от этого его глаза сошлись на переносице, а клыки обнажились. Это была самая неприятная из всех возможных поз.
– Что будете пить? – спросил Квиллер.
– Я – ничего, – сказала Шарлот.
– А я не откажусь от пива, – сказал Данвуди, и на его тупом лице мелькнул огонек заинтересованности.
Извинившись, Квиллер вышел на кухню и через пару минут вернулся с подносом.
– На всякий случай, если решите передумать, – обратился он к Шарлот, – вот бокал белого виноградного сока. – Он не стал уточнять, что сок взят из личных запасов Коко: замечание могло её оскорбить. Данвуди весело потянулся к стакану с пивом. – Ваше здоровье! – хмуро произнёс Квиллер, поднимая собственный стакан виноградного сока.
– Необычная комната, – заметил Данвуди.
– Эта квартира переделана из ресторана, называвшегося «Пальмовым павильоном». У здания очень интересная история. Думаю написать о нем книгу.
Шарлот обратилась к своему приятелю:
– Мистер Квиллер блестящий писатель. – И оба с восхищением воззрились на него.
– Вы тоже занимаетесь ресторанным бизнесом? – спросил Квиллер спутника Шарлот.
– Нет, работаю в городе.
– Он инженер, – с гордостью объявила Шарлот. – Мистер Квиллер, как вам нравится житье в Мускаунти?
– После того как я привык к свежему воздуху, безопасным улицам и отсутствию дорожных пробок – очень.
– А я всегда жила в большом городе. Реймонд тоже, правда ведь, милый? – Она повернулась к своему компаньону и просияла.
Квиллер с трудом удержался от того, чтобы не взглянуть на часы,
– Вы давно живёте в «Касабланке»? – обратился он к Шарлот.
– С тех самых пор, как строители взорвали дома на речной. А Реймонд въехал… дорогой, когда ты въехал?
– Четыре месяца назад.
– Это удобнее для нашей работы, – пояснила она.
– Большое преимущество, – поддакнул Квиллер.
– Автобусная остановка прямо у входа, – вставил Данвуди.
Все трое переглянулись. Квиллер отчаянно пытался найти тему для разговора. Это были самые длинные десять минут в его жизни.
Снова заговорил Данвуди:
– Что делает эта кошка?
Коко пытался забраться под коврик перед баром.
– Коко, прекрати! – прикрикнул Квиллер. Он вытащил кота и расправил коврик, дабы закрыть кровавое пятно. – Что за дурная привычка! Ещё пивка, мистер Данвуди?
– Мне пора на работу, – сказала Шарлот. – Идём, Реймонд. Большое спасибо, мистер Квиллер.
– Вы мне доставили огромное удовольствие. Слава богу, что вы оказались рядом. – Он очень обрадовался, когда они пришли, а теперь радовался тому, что уходили!
Гости пробормотали слова прощания и вышли из квартиры. Если бы Квиллер выпивал, он сделал бы сейчас двойной скоч. Вместо этого он достал неаполитанское мороженое и положил себе большую порцию, а кошкам – маленькие. Сиамцы вылизали ванильное, но неодобрительно отнеслись к клубнике и шоколаду, «закопав» и то и другое, словно указали; «Убери это и зарой где‑нибудь!»
Устав от событий этого дня, Квиллер порадовался когда настало время одеваться к ужину и отправляться к Роберто. Он надел серый костюм и в шесть тридцать покинул «Касабланку», чтобы зайти за Мэри в «Голубой дракон».
На пути к ресторану Мэри сказала:
– Квилл, объясните мне кое‑что. В прошлый понедельник вы сказали, что не играете в настольные игры а три дня спустя выиграли у Графини в скрэбл.
– Знаете, Мэри, меня это самого поражает. Сначала Юм‑Юм обнаружила пустую фишку, затем Коко – скрэбл, я прочитал инструкцию и решил попробовать. И если мне удалось выиграть, то это счастье новичка, ‑добавил он скромно. – Но в игре, которую я нашёл, не хватает нескольких костяшек. Интересно, что с ними произошло?
– У Ди был кот, он крал их и пихал под холодильник.
– Я не знал этого.
– Перс, по имени Винсент, – в честь Ван Гога, разумеется.
– И что с ним стало?
– Его забрал бывший муж. Теперь Винсент живет в галерее.
– Ди нравился скрэбл или она играла только для того, чтобы развлечь Графиню?
– Она была завидным игроком. По воскресеньям они устраивали скрэбл‑бои. Я иногда бывала четвёртым.
– Вы были там… в воскресенье вечером… когда она умерла?
Мэри кивнула.
– Больно об этом вспоминать. Когда я уходила в восемь вечера, ничего не предвещало беды.
Квиллер хотел ещё кое о чём спросить, но они подошли к ресторану, по ступеням которого перед ними поднимались ещё две пары, что создало определенную сутолоку в фойе, где гостей приветствовала Шарлот.
– Шарлот, мы пройдём наверх, – сказала Мэри.

СЕМНАДЦАТЬ

Баклажанового цвета ковёр из ресторана поднимался наверх до квартиры Роберто.
Вы не узнаете вкуса Роберто, настолько кардинально он изменился, Квилл, – проговорила Мэри, по своей привычке чуть приподняв брови. – В Италии он открыл для себя международный модерн! – Как обладательница чиппендейла, она явно это не одобряла.
– Я тоже люблю модерн, – отозвался Квиллер. – С того самого времени, когда снимал квартиру Гарри Нойтона на «Вилла Веранда».
– У Нойтона по сравнению с тем, что вы сейчас увидите, просто викторианская готика.
Баклажановый ковёр закончился на последних ступенях лестницы, и дальше пол представлял собой лоснящийся каток желтоватого мрамора. Тут и там на зеркальной поверхности катка стояли конструкции из стальных прутьев, штырей и трубок, объединённых в геометрические узоры со стеклом или кожей, – по‑видимому, это были столы и стулья. Роберто появился в дальнем конце зала, где, по разумению Квиллера, находилась байроническая гарсоньерка, обставленная диванами красного бархата с наваленными на них подушками.
Адвокат, ставший поваром, выглядел впечатляюще: массивные плечи закруглились от долгого сидения над книгами по закону и стояния над разделочной доской. В одежде он предпочитал классику, а разговаривал так, словно выступал в суде, выдерживая необходимые паузы, зато руки его стали красноречивее, чем до отъезда в Италию, прежде он ими так не размахивал.
– Приятно… видеть вас снова, – сказал он. Ни намека на пылкое европейское объятие: слишком многого Квиллеру хотелось от бывшего Роберта Мауса,
– Роберто, это великая честь, – сказал Квиллер. – Мы встречались три года назад, но, кажется, прошло тридцать лет. Позвольте сказать, что ресторан ваш просто великолепен, а еда восхитительна.
– Я кое‑чему научился, – проговорил хозяин. – Присаживайтесь. Мы выпьем аперитив… и немного побеседуем… а затем сойдем вниз, где для нас будет накрыт столик.
Квиллер выбрал группу штырей и планок, казавшихся совершенно неподходящими для сидения, но обнаружил, что на такой конструкции не только можно сидеть, но весьма удобно сидеть. Двое других членов компании расположились на некотором расстоянии друг от друга и от Квиллера. Пространство было частью дизайна этого прохладного, спокойного и пустого зала.
– Обслуживание в ресторане, – продолжил Квиллер, – изумительное. Где вы отыскали таких замечательных официантов?
– Это студенты‑законники, – пояснил ресторатор. – Я предлагаю им считать наших посетителей… господами присяжными заседателями.
– Очень хорошо, что в качестве менеджера вы наняли Шарлот Руп. Она, похоже, совершенно счастлива и несколько оттаяла.
– Это не только оттого, что у неё появилась работа, – вставила Мэри. – Ведь впервые в жизни она встречается с мужчиной.
– Да, конечно, – согласился Квиллер.– Я с ним уже познакомился. Кто‑нибудь знает, что случилось с его ухом?
– Взрыв динамита, – сказал Роберто. – Хорошо ещё, что… бедняжка остался в живых.
– Ему очень долго делали пластическую операцию, – добавила Мэри.
Они обсудили метаморфозы Хламтауна, Цвингер‑бульвара, Речной дороги и города в целом. Затем Роберто сказал:
– Как я понимаю, мистер Квиллер, у вас возникла проблема… с «Касабланкой».
– Действительно, но это не касается финансовых возможностей, ибо Фонд К. согласился выделить деньги на реставрацию здания. Загвоздка в самой мисс Пламб. Мне показалось сначала, что между нами возникло некое взаимопонимание, но, стоило мне упомянуть о реставрации, она тотчас отстранилась, словно опустила занавес Может быть, вы знаете, как до неё достучаться? Ведь вы были её поверенным, – кстати, как долго?
Роберто сделал глубокий вдох и подчеркнул свои слова отчаянной жестикуляцией.
– Двенадцать лет! Двенадцать ужасных лет неблагодарной работы. Я бы предпочёл… начинять тортеллини.
– А как она отреагировала на ваше предложение, Квилл, написать книгу? – спросила Мэри.
– Сомневаюсь, что она поняла суть, но ей понравилась идея сфотографироваться. Да бог с ней, с книгой, меня волнует другое. У НОСКа очень сильные противники, а поскольку в печать просочились сведения о том, что НОСОК имеет средства, наши соперники могут пойти на отчаянные меры. Им всего‑то нужно, чтобы мисс Пламб передала имущество по наследству. Если это произойдёт, то старушку может настичь сердечный приступ, или церебральный паралич, или сальмонеллез.
– Достаточно… мерзкая… гипотеза, – проговорил Роберто.
– Вам известно, что вчера внезапно скончалась её служанка?
– Эльпидия? – удивилась Мэри.
– Эльпидия. Пищевое отравление. Так говорят. Может быть, куриный хаш? Или же она стянула Шоколадные конфеты, предназначенные для Графини?
– Вы подозреваете, что на мисс Пламб готовится покушение? – напряженно спросил Роберто. – Но, простите, я не вижу, на чём основаны ваши подозрения.
– Смерть Графини выгодна строителям, банкам, городской казне…
– Но речь идёт об уважаемых бизнесменах и гражданских руководителях… а не о бандитах.
– Я знаю, что Пенниманы и Грейстоуны – уважаемые фамилии, покровители искусств и всякое такое, но кто такой Фладд?
Роберто обменялся взглядом с Мэри, они помолчали. Затем Мэри всё же выдавила:
– Все предположения Квилла в прошлом оказывались верными, даже когда заходили слишком далеко.
– Я никого не обвиняю, – сказал Квиллер. – Просто хочу задать несколько вопросов. Кто таков, например, этот гротескный дворецкий Графини? Можно ли ему доверять?
– Фердинанд, – пылко проговорила Мэри, – преданный слуга, не важно, насколько абсурдным может казаться его внешний вид. Его мать долгие годы была у Графини экономкой.
– Ну а кто сейчас когда вы, Роберто, вышли из игры, занимается делами мисс Пламб? Кто переписал завещание после смерти Ди Бессингер?
– Моя бывшая нотариальная контора.
– Почему после смерти Графини всё её имущество отойдёт к разным благотворительным организациям?
Зачем они это сделали? Разве они не поддерживают дело «Касабланки»?
– Они подвержены влиянию Пенниманов… – начала объяснять Мэри.
– Я вот что хочу сказать, – перебил её Квиллер. – Против нас играют очень сильные противники. Обычно я с дистанции просто так не схожу, но сейчас я уверен, что восстановление «Касабланки» – дело безнадёжное. Меня лишь волнует безопасность этой маленькой жалкой женщины на двенадцатом. Что можно сделать для её защиты?
Роберто хмурился, он не ожидал подобного поворота в деле.
– Вы можете считать мои подозрения необоснованными, – продолжал Квиллер, – но три года назад на Речной, когда вы мне не поверили, помните, что случилось?!
– Может быть, Квилл и прав, – сказала Мэри.
– И ещё хочу сообщить, что злые силы, угрожающие Графине, уже совершили два убийства, для того чтобы достичь своей цели.
Что… вы… имеете в виду? – потребовал ответа Роберто.
– У меня есть повод считать, что Бессингер, как наследница «Касабланки», была убита человеком, который хотел от неё избавиться, а Росса Расмуса просто подставили.
– Вы располагаете доказательствами?
– Их достаточно, чтобы ими заинтересовался мой Друг из отдела по расследованию убийств. – Квиллер уверенно пригладил усы. – В настоящий момент я не имею права сообщать об этих свидетельствах и раскрывать источник информации. – Ему вовсе не хотелось рассказывать любителю тартинок и тортеллини о сигналах, которые посылали ему собственные усы, и о способностях Коко раскрывать преступления.
Тут появился официант и объявил, что их столик готов, поэтому Роберто, обрадованный возможностью прекратить неприятный разговор, быстро повёл их вниз,
В ресторане, где среди других посетителей был одетый во фрак человек с длинным лицом и высокими скулами, Роберто и его гости заговорили об итальянской кухне, антикварном шоу в Филадельфии, о жизни в Мускаунти, а в конце ужина Роберто сказал:
– То, о чём вы мне поведали наверху, мистер Квиллер, заставляет меня всерьёз заняться этим делом.
Провожая Мэри Дакворт до «Голубого дракона», Квиллер держал в руках пакетик из фольги, завёрнутый в салфетку. Какое‑то время шли молча, затем Квиллер произнес:
– Расскажите о том дне, когда убили Дианну. Кто играл с вами в скрэбл?
– Это был праздничный уикенд, – ответила Мэри. – Ди пригласила кучу народа к пяти часам. Роберто не пошёл. Он очень капризен во всём, что касается еды. Так что я отправилась одна. Там был, естественно, Росс. И Илана Тарг, обозреватель артколонки в «Прибое». И Джером Тодд. И Ривейн Уилк, последнее открытие Ди: он пишет омерзительные портреты обжирающихся людей. Были ещё художники. – Она назвала фамилии, которые ничего Квиллеру не говорили. – И ещё эта штучка, Кортни Хэмптон, которого я просто не выношу! Ди считала его безумно умным. И жильцы "Касабланки".
– До которого часа продолжалась вечеринка?
– Уходить начали где‑то около восьми. Я тоже ушла. Ди просила остаться на партию в скрэбл, но я обещала Роберто отужинать с ним. Он стал мне дорогим и хорошим другом.
Квиллер про себя отметил, что эти двое – прекрасная пара. А вслух сказал:
– Никто не ответил на мой вопрос о Фладде. Кто он такой?
– Мозговой центр, напичкан идеями. Пенниман и Грейстоун приняли его в свою компанию несколько месяцев назад. Они всегда, вы понимаете, были довольно консервативны, а Фладд растормошил их.
– «Ворота Альказара» – его затея?
– Видимо, да.
– Он часто ужинает у Роберто?
– Не знаю. Никогда его в ресторане не видела.
– Он был там. Сегодня вечером.
Они попрощались у «Голубого дракона». Квиллер, пригладив усы, решил поутру позвонить Мэтту Фиггамону.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

В понедельник рано утром Квиллеру позвонили из отдела по расследованию убийств, но говорил не лейтенант Хеймс. Голос принадлежал его гнусавому напарнику Войчеку, упёртому полицейскому, которому не хватало воображения лейтенанта и у которого надоедливые журналисты и коты‑экстрасенсы вызывали презрительное хмыканье.
– Это Войчек, – рявкнул он. – Вы звонили Хеймсу. Что‑нибудь срочное?
– Я ему задолжал обед, вот и всё. Он поблизости?
– Его пару дней не будет в городе.
– Спасибо, что дали знать. Позвоню ему попозже. – Про это обещание Квиллер решил забыть.
На завтрак кошкам он размельчил кусочки консервированных креветок, смешав их с крабовым мясом и поставил тарелку на пол.
– Gamberi ripieni alla Roberto, – объявил он. – С наилучшими пожеланиями от шеф‑повара. Buon арреtito!
Сиамцы жадно накинулись на еду. Может быть, их поведение в последние дни и было ненормальным, но зато аппетит знатоков хорошей еды оставался в полном порядке.
Наблюдая за сиамцами, он не услышал, как в дверь постучали, после чего в замке повернулся ключ и седовласая розовощекая женщина в линялом джинсовом комбинезоне влетела в прихожую.
– Ой, вы всё ещё дома? Утро доброе. Я миссис Джаспер, – проговорила она. – Миссис Таттл сказала, что я могу убирать здесь по понедельникам.
– Очень рад, что вы пришли. Я как раз собирался пойти позавтракать, поэтому мешать не буду. Вы знаете, где что?
– Конечно! Я убиралась у мисс Бессингер, и она была довольна. Ковры я чистила специальными приспособлениями, так как они ручной работы. ВЫ ПЕРЕДВИНУЛИ ОДИН! – воскликнула она, нахмурясь.
– Предпочитаю, чтобы он лежал именно тут, – сказал Квиллер. – Вы польёте деревья? Я на них целую неделю внимания не обращал.
– Деревья поливаю, постели убираю, отношу белье и полотенца в прачечную, включаю посудомойку и пылесос, – перечислила она. – Только окна не мою. – Она прошла на кухню и сунула голову в посудомойку, которая оказалась пустой.
– Я ем вне дома, – пояснил Квиллер. – На полу миска для кошек. По квартире может валяться кошачья шерсть. У меня два сиамца.
Упоминать об этом не было необходимости. Коко с напряжённым интересом кружил вокруг женщины и принюхивался к её туфлям,
– Ничего страшного. У мисс Бессингер был перс, да у меня и у самой кот, хотя его лучшие деньки скоро отойдут в прошлое. Видели, наверное, Наполеона, вот это он. Мы живем на первом этаже. Наполеон – известный драчун.
Она отправилась в галерею с пылесосом и приспособлениями, которые Квиллер вызвался нести. Её манера речи напомнила ему говор старожилов Мускаунти.
– Миссис Джаспер, могу я спросить, откуда вы родом? Вы ведь не городская?
– Да где там, приехала из крохотного северного городка под названием Чипмунк. У моего папаши была картофельная ферма.
– Я очень хорошо знаю Чипмунк. Потому что сам живу в Пикаксе.
– Ой ты, Пикакс! Папаша, бывало, ездил туда в своем фургоне за едой да семенами. А по воскресеньям рыбачили в Перпл‑Пойнте. Как‑то раз мы видели певческое представление в Содаст‑сити. Если где и хорошо, жить, так это там. Спокойно. А то сегодня по радио передали: в Пеннимановой гостинице трое застрелены насмерть, а ещё какой‑то на шоссе убил другого водителя, застрелил. Да, в Чипмунке всё иначе!
– И когда же вы уехали из Мускаунти? – спросил Квиллер, втыкая вилку пылесоса в розетку.
– Мне тогда было лет пятнадцать. А на следующий год мне исполнится семьдесят шесть, но по силе и бодрости я многим молодым фору дам. На ферме приходилось и картошку сажать, и кур разводить, и корову доить, и овощи выращивать к столу – и всё это начиная лет с восьми.
– Зачем же вы уехали?
– Хотелось большой город посмотреть. Папаша позволил мне поехать пожить к тете Флорри. Она работала поварихой у каких‑то здешних постояльцев и подрабатывала прислугой. Потом я сама здесь проработала семь лет, потом вышла замуж за Эндрю, создала семью. Он был почтальоном. Три мальчика и девочка родились у нас. Один – мётвенький. Я готовила прибирала, стирала, гладила и шила, а потом подошла пора – и все разлетелись. Тогда я снова стала прибирать в квартирах, а когда Эндрю помер – земля ему пухом! – переехала сюда, на первый этаж, да так и работаю.
– Вам нравилось работать у мисс Бессингер?
– Ещё бы, она была такая чистюля. Некоторые такие замарахи, но только не она. Какая жалость, что всё так произошло.
– А в соседней квартире вы тоже прибирались?
– Ага. Вот у него был настоящий кавардак, но человек он был добрый. Из деревни приехал, он‑то. Выращивал даже на террасе помидоры, кукурузу, бобы, а вертолёт всё кружил и кружил над ней, покоя не давал: горожане ведь не знают, что такое кукурузные стебли, не понимают.
– Вы, наверное, испугались, узнав, что он убил мисс Бессингер?
– Ой как! Я в ту ночь допоздна не ложилась, смотрела телевизор и вдруг услышала с улицы страшный крик и громкий удар. Это когда он свалился на машину. Выглянула, но было так темно, хоть глаза выколи. Затем приехала полиция, "скорая", и я вышла в вестибюль. Постояльцы все стояли в ночной одёже, а миссис Таттл уговаривала всех разойтись. Какой ужас! Никто тогда не знал, что она лежит там, наверху.
Миссис Джаспер замолчала и включила пылесос, Квиллер отправился искать сиамцев. Юм‑Юм лежала на водяном матраце, уставившись в одну точку. Коко нервно выхаживал, разговаривая сам с собой, издавая утробные звуки и закручивая хвост штопором, чего раньше никогда не делал. Квиллер позвонил вниз узнать насчёт ветеринарной лечебницы.
– Кошечки заболели? – спросила миссис Таттл.
– Нет, просто ведут себя вяло. Хочу свозить их провериться.
– Ближайшая лечебница на Речной, в восьми милях отсюда. – Она назвала номер дома и название клиники. – Вам придётся договориться о приеме заранее. Как справляется миссис Джаспер?
– Для своих лет – отлично.
– Не понимаю, откуда у неё берётся энергия. Кстати, если вы ей дадите повод, она заговорит вас до смерти. Надеюсь, с кисками всё в порядке.
Квиллер позвонил в лечебницу и сказал, что хотел бы проверить двух сиамцев.
– А в чём, собственно, дело? – спросила регистраторша.
– Мы приехали из северного городка, и, пока живём здесь, кошки ведут себя странно. Я хочу, чтобы их посмотрели, послушали… Они мне очень дороги.
– Если так, то мы сможем втиснуть вас в сегодняшний дневной график, скажем, в четыре часа. Как их зовут?
– Коко и Юм‑Юм. Меня – Квиллер. Живу в «Касабланке».
– У нас множество пациентов из этого дома.
– До четырех.
Но это обещание он не сдержал.
Прежде чем отправиться на завтрак, он включил радио – не только затем, чтобы узнать о погоде, но и затем, чтобы ему подтвердили сообщение миссис Джаспер о трёх убийствах в гостинице Пенниманов. Странно: упомянули об убийстве на шоссе, но о тройном убийстве в «Плазе» – ни слова. Непомерно возросшее любопытство заставило Квиллера отправиться завтракать именно в эту гостиницу. По пути он купил номер «Утренней зыби» – газета об убийствах молчала. Конечно в большом городе пресса сообщает не обо всех убийствах – это он прекрасно знал, – но убийство трёх человек в гостинице с претензиями на роскошь – подобное должно было быть на первых полосах всех газет.
В кафе он заказал комбинацию стейка, яиц и картошки, что в Мускаунти называлось «завтраком охотников на уток», а в «Плазе» – «энергетическим завтрако‑обедом». Подождав, пока официантка нальёт ему третью чашку кофе, Квиллер наконец спросил о тройном убийстве. Но она не поняла, о чём он говорит.
Тогда Квиллер направился в бар. Он открывался в одиннадцать, и Рэнди Юпитер как раз готовился к приёму посетителей. Квиллер уселся на высокий табурет.
– Слышал, Рэнди, у вас тут было веселье послеуикенда.
– У нас? Я с субботнего вечера не работал.
– В гостинице произошло тройное убийство. Неужели не слышали?
Бармен покачал головой.
– По радио сообщили.
– Уверены? Может быть, в какой‑нибудь другой гостинице? – Юпитер огляделся по сторонам и быстро нацарапал на салфетке: «Не могу говорить». – Кофе закипел. Налить чашечку?
– Нет, благодарю, я уже выпил три в кафе. – Он соскользнул с табурета. – Если всё ещё заинтересованы в джаз‑сейшне, приходите сегодня вечерком?
– Отлично! Какие‑нибудь пожелания?
– Ваш выбор, только давайте обойдемся без вопящих труб. От них кошки в штопор входят. Я лично предпочитаю саксофон. Давайте часиков в восемь, идёт?
Перед тем как выйти на эскалатор, Квиллер огляделся в поисках возможных неприятностей, затем съехал вниз, размышляя над тем, что радиостанция, на которую настроен его приёмник, как и «Зыбь», принадлежит Пенниманам. Чтобы узнать о тройном убийстве, следовало подождать выхода «Прибоя», визита бармена с джазовыми пластинками или возвращения Хеймса.
Вернувшись в 14‑А, он увидел миссис Джаспер на кухне, где за каждым её движением наблюдал Коко.
– Кажется, он мне указывает, что и как делать, – сказала она. – Я сейчас понесу полотенца и бельё в прачечную и, прежде чем вернусь, перекушу.
Квиллер направился в библиотеку просмотреть заметки, которые он сделал, разглядывая фотографии в публичной библиотеке. Коко отправился следом и, запрыгнув на стол, занял обычный пост на альбоме репродукций Ван Гога. Он мог бы сесть на альбомы Сезанна, Рембрандта или любого другого гения, но предпочитал сидеть на Ван Гоге, самодовольно умываясь. Квиллеру пришло в голову, что Винсент, перс Бессингер, наверное, тоже сидел на этом альбоме, выжидая время, для того чтобы стырить фишку от скрэбла.
Из своих заметок он смог восстановить романтическое прошлое «Пальмового павильона». Харрисон Пламб праздновал день рождения дочери, устроив концерт, на котором выступал струнный квартет из Пеннимановской консерватории. Уилбертоны приглашали на лекции профессора антропологии из университета. Пенниманы – французского посла. Мистер и миссис Дьюксбери давали обед в честь губернатора. Никакой реставрацией и никакими вложениями средств Клингеншоеновский фонд никогда не сможет возродить былое волшебство «Касабланки» первой четверти века. Это волшебство может проявиться только в книге со снимками и текстом: эта мысль напомнила ему о фотографе. Квиллер позвонил Соргу Бутре, и ему сообщили, что фотограф на выезде. Квиллер оставил послание, с тем чтобы Бутра ему перезвонил.
Этого звонка ему не суждено было дождаться.
Когда миссис Джаспер вернулась с корзиной белья, он пригласил её в библиотеку и спросил:
– Миссис Джаспер, когда вы впервые пришли работать в «Касабланку»?
– Прямо перед кризисом двадцать девятого года. Тогда многие с крыш попрыгали. Жуть что творилось.
– Идите сюда, присядьте. Вы не вспомните фамилий людей, на которых вы тогда работали?
Она с пылающими щеками села на краешек стула, поставив корзину на колени.
– Только на одну семью я работала тогда, их было двое: отец и дочь. Он был милым человеком с небольшими усиками. Мистер Пламб – вот как его звали.
– Его дочь всё ещё здесь живет!
– Ага, на двенадцатом, мисс Аделаида. Мы с ней одного возраста.
– Дайте‑ка сюда эту корзину. Устраивайтесь поудобнее, – проговорил он с внезапным порывом гостеприимства. – Хотите кофе?
– Я только что выпила хорошую чашку чая внизу, но всё равно спасибо.
– Что же вы делали для Пламбов?
– Работала прислугой. У меня была – только представьте себе! – собственная комнатка, это у молодухи из Чипмунка. В то время они нанимали много народа. Жилось привольно.
– А какой была Аделаида в молодости?
– Ох, вот уж она была красотка! Мистер Пламб её страшно баловал. Купил ей на день рождения автомобиль, и привратник возил её по Цвингер‑бульвару взад‑вперед, как княгиню. Помню, её первый выход в свет и то платье, что она надела, – сплошь бисер и перья и заканчивалось над коленками. Такая тогда была мода. После этого события отбоя не стало от молодых людей, все цветы да коробки шоколада приносили. И тут же мы узнали, что она обручена с самым красивым из всех них. – Миссис Джаспер печально покачала головой. – Но закончилось всё очень плохо.
– Что случилось?
– В общем, уже и день свадьбы назначили, и приглашения разослали, и в Париже подвенечное платье заказали. И вдруг что‑то стряслось – как гром среди ясного неба. Мистер Пламб стал угрюмым, а мисс Аделаида надулась – прислуга на цыпочках ходила, боясь рты открыть. Я спросила экономку, и та сказала, что у мистера Пламба туго с деньгами. Потом он продал автомобиль и уволил нескольких слуг, а мисс Аделаида сидела в своей комнате и отказывалась выходить, хоть потолок тресни. Экономка сказала, что мистер Пламб заставил дочь расторгнуть помолвку. После чего он заболел и умер. – Миссис Джаспер наклонилась вперёд и широко распахнула глаза. – Но только мне кажется, что мисс Аделаида его отравила!
Квиллер, расслабившись от журчания женского голоса, едва не выскочил из кресла,
– С чего вы взяли?
– Она со мной всегда по‑приятельски говорила, мы ведь одногодки.
– И что сказала?
– Она ненавидела его за то, что он сделал! Так она мне кричала, топая ногами и кидая всякие предметы. Такая распущенная была. Всегда получала что хотела и делала что хотела. Поэтому и отравила отца‑то.
– Откуда ей было взять яд?
– В подвале хранился крысиный яд. Сторож хранил его в своем шкафчике в банке с черепом и костями.
– Миссис Джаспер, – укоризненно сказал Квиллер, – неужели вы можете себе представить «касабланковскую» красотку, тайком пробирающуюся в подвал, для того чтобы стащить крысиный яд?
– Зачем? Его не она взяла, а домашний врач, если хотите знать моё мнение. Это был молодой человек, похожий на кинозвезду, и она ему всё время улыбалась. Экономка говорила, что хорошего из этого ничего не выйдет.
– Очень интересно, – фыркнул Квиллер в усы. Его благосклонное отношение к людям толкало их на разговор – правдивый или лживый, не важно, – в данном случае это, конечно же, были домыслы.
– Ещё бы не интересно, – продолжила миссис Джаспер. – После того как мистер Пламб умер и она получила страховку, врач купил себе авто! Откуда у молодого прощелыги в те времена взялись бы деньги на подобную покупку?
– Миссис Джаспер, сколько раз вы пересказывали эту историю?
– Я рассказывала это только моему Эндрю после женитьбы, и он предупредил, чтобы я больше никому ничего не рассказывала, но сейчас Графиня уже совсем старая, и это ничего не значит. А мне всегда хотелось с кем‑нибудь поделиться.
– Большое спасибо, – сказал он. – Уже начало четвертого, и мне пора везти кошек к ветеринару.
– Сейчас полью деревья, и на сегодня всё, – ответила миссис Джаспер.
Квиллер заплатил ей и сказал, что увидится с нею в следующий понедельник, – ещё одно обещание, которое ему не удалось сдержать.
Оба сиамца лежали на матраце.
– Всем подъём! – крикнул он весело. – Покупайте 6илеты на поездку на «Спелой сливе»! – Он ни словом не обмолвился о клинике, но кошки о ней уже знали! Никакими уговорами их было не заставить влезть в контейнер.
Сначала Квиллер попытался пропихнуть Коко в маленькую дверцу: так… передние лапы, голова, и вдруг кот уперся задними лапами в решётку, раздулся и принялся лупить хвостом, словно хлыстом. Несмотря на всё своё мастерство, Квиллер не сумел сунуть внутрь клетки одновременно четыре лапы, голову, хлещущий хвост и извивающееся тело. В изнеможении он отказался от дальнейших действий и взял коробку с мороженым. Когда несколько минут спустя он вернулся в комнату, сиамцы, довольные друг другом, сидели рядышком в контейнере.
– Кошки! – прорычал Квиллер. – КОШКИ! Он вынес контейнер из квартиры и вызвал лифт.
– Не смей визжать, когда лифт будет опускаться, – предупредил он Юм‑Юм. – Помнишь, наверное, что из‑за этого вышло. – Всё время, пока Зелёный опускал их на первый этаж, Квиллер старался не дышать.
– Прощайте, киски, – сказала миссис Таттл, оторвавшись от вязания, когда вся компания проходила мимо пуленепробиваемого окна.
Две старушки, по своему обыкновению в стёганых халатах, беседуя, жаловались на жизнь.
– Выезжаете? – прокаркала одна похоронным голосом.
– Нет, просто едем к врачу, – ответил Квиллер. Эту миссию ему так и не удалось завершить.
Резкий ветер дул по Цвингер‑бульвару, натыкаясь на «Касабланку». Квиллер, сняв куртку, набросил её на контейнер и как можно быстрее прошёл к стоянке, стараясь не наступать на выбоины. Пройдя половину пути он оторвал взгляд от земли и увидел, что № 28 свободен. «Слива» исчезла.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Квиллер вернулся в здание с двумя смущенными сиамцами, болтающимися в контейнере. – Миссис Таттл! – крикнул он в окошко. – Моя машина исчезла! Её украли!
– Ой господи! – воскликнула она вовсе не таким уж обеспокоенным, как следовало бы, голосом. – А вы двери все заперли? У одного жильца украли кассеты, но он оставил двери 
– Я всегда закрываю все двери!
– Это была новая машина?
– Нет, но в превосходном состоянии.
Руперт, услышав шум, высунулся из сторожки и оперся на стойку.
– Хорошую машину найти нелегко.
В Миссис Таттл предложила позвонить в полицию. – Не стоит, – проговорил Квиллер раздражённо. – Я поднимусь к себе и сделаю это сам. Я просто хотел вас предупредить. – Несмотря на то что у него не было к «Сливе» никакой симпатии, ему было неприятно, что её украли.
Поднимаясь наверх, Квиллер сказал обитателям контейнера:
– Вам страшно понравится такой поворот событий мы не едем к ветеринару.
Он позвонил в клинику и отменил приём.
– У меня украли машину, – пояснил он регистраторше.
– А у меня две, – успокоила она его. – И теперь я катаюсь в консервной банке.
Следующий звонок был в полицейский участок, и скучающий сержант записал информацию, сказав, что постарается прислать полицейского.
После чего Квиллер позвонил Мэри и рассказал ей новости.
– Сочувствую, – проговорила она. – Сама я больше не держу машину. Когда нужно куда‑нибудь поехать, беру такси или в прокат.
– Обещали прислать полицейского.
– Не очень‑то рассчитывайте на это, Квилл.
Внезапно он почувствовал невыносимый голод и, покормив на скорую руку кошек, отправился в закусочную. Красный подъехал к четвёртому и остановился. В кабину вошёл Язбро и зло уставился на Квиллера: вспомнил.
– У меня только что угнали машину, – сообщил Квиллер, надеясь вызвать у человека сочувствие.
Тот что‑то прохрюкал.
– Она стояла в секторе номер двадцать восемь, рядом с вашей. Вы утром, когда выезжали, не видели её?
– Не заметил.
Квиллер отправился в деликатесную. Он намеревался съесть чашку куриного супа с мацой, сандвич с пастрамой в два дюйма, тарелку рисового пудинга и поразмышлять о жизни в городе. Пресс‑клуб был теперь совсем не тот, что раньше. Журналисты «Прибоя» – сплошь все новые и неинтересные. Здесь, в Центре, не осталось ни одного человека, компания которого доставляла бы ему хотя бы вполовину того удовольствия, которое он испытывал от общения с Полли Дункан или Арчи Райкером, не говоря уже о таких личностях, как Ларри Ланспик, шеф полиции Броуди, Джуниор Гудвинтер, Роджер Мак‑Гилливрей, и дюжине других. «Касабланка» таила в самой себе беду, а Графиня ни за что бы не согласилась продать здание Фонду Клингеншоенов. Последней каплей стала кража автомобиля.
Даже перспектива написать книгу о «Касабланке» постепенно теряла свою привлекательность. На данное мгновение у Квиллера была лишь единственная причина остаться; ему хотелось отобедать с лейтенантом Хеймсом, как только тот снова окажется в городе. Он очень хотел рассказать ему о находках Коко: кровавом пятне, браслете и настенном признании, хотел объяснить, как кот обнаружил точное место, откуда художник "сбросился" вниз. Затем он поведал бы лейтенанту свою теорию, согласно которой кое‑кто из заинтересованных в «Касабланке» лиц опустился до криминальных методов расчистки места для «Ворот Альказара» – убийства наследницы «Касабланки» и её любовника после того, как обоих накачали наркотиками. Однако, стараясь свалить всю вину на Росса, они поставили на его якобы «признании» не ту подпись и в имени Дианны сделали ошибку. И по крайней мере один из жильцов слышал крики, когда тело художника летело вниз. Работая репортером, Квиллер несколько раз был свидетелем самоубийства и знал, что решившиеся на это люди прыгали с крыш или мостов в болезненном молчании.
Он медленно шёл домой. На сей раз разбитые ступеньки показались ему отвратительными, вестибюль – мрачным, жильцы – тоскливыми, а Красный – оскорблением человеческого достоинства. Коко, как обычно, встретил его у дверей; как обычно, протрусил в библиотеку, где как обычно, занял командное положение на томе Ван Гога, закрутив хвост в штопор.
– Что ты хочешь мне сказать? – спросил его Квиллер. – Это что, был любимый насест кота Винсента? – Мелькнула мысль о том, что перс был свидетелем убийства, и появилась довольно дурацкая мысль ещё разок сходить в галерею «Бессингер‑Тодд».
Он позвонил, ему мгновенно ответили.
– Галерея всё ещё открыта? – спросил он. – Это Джим Квиллер из «Касабланки».
– Только что закрыл двери. Говорит Джерри Тодд. Чем могу быть полезен?
– У меня так и не выдалось возможности поговорить с вами о вещах, которые я мог бы выставить в моем амбаре… Я скоро уезжаю.
– Если хотите подойти, я подожду, – сказал дилер.
– Сейчас буду.
Квиллер сбежал вниз, посчитав, что так спускаться и быстрее, и безопаснее. Взяв такси, он через несколько минут очутился в галерее.
Дверь открыл Тодд:
– Вы быстро.
– Однако вы много что продали, – сказал Квиллер, обозревая пустые стены.
– Да, вернисаж удался, – весело подтвердил дилер. – «Едоки» ушли оптом в одни руки: их купила сеть ресторанов быстрого обслуживания. Они хотят повесить картины в центральном офисе, который займет целый этаж «Ворот Альказара». Вам что‑нибудь понравилось на выставке?
– Честно говоря, для амбара я не увидел ничего подходящего.
– Может быть, если у вас много деревянных панелей, вам понравятся современные гобелены? У нас есть художница, разрабатывающая тему природы в абстракционистском стиле. Могу показать её работы – И он достал альбом цветных репродукций.
Квиллер, который на самом‑то деле не испытывал ни малейшего желания переделывать старый амбар, был поражён и очарован.
– Какого они размера?
– Есть очень большие гобелены, они украшают гостиничные вестибюли. Глядя на такие масштабные работы, невозможно догадаться, что художница очень мала ростом. Вот её фотография.
Квиллеру понравилась лукавая грибообразная физиономия художницы.
– Ваше предложение стоит обдумать, – сказал он. – Я проконсультируюсь со своим архитектором.
– Уверен, он одобрит её гобелены. Ведь они скорее подчеркивают, а не соревнуются с архитектурой, а её восприятие измерений просто удивительно. Чувство цвета – потрясающее, и, естественно, она сама красит нити.
В этот момент в комнату вошёл, помахивая пушистым хвостом, сероватого цвета перс.
– Это Винсент? – спросил Квиллер.
– Да. Он принадлежал Дианне, и я его приютил. В моей "обители" кошек держать не разрешают, но он счастлив жить здесь, в галерее, да и покупатели его полюбили, – проговорил Тодд, пощипывая себя за нос.
Винсент, покачивая хвостом, с достоинством прошёлся вокруг мужчин.
– Как вы думаете, он не получил психологическую травму после инцидента в День труда?
– По‑моему, нет. Когда Ди бывала не одна, она всегда закрывала кота в спальне. Ему нравилось валяться на водяном матраце, поэтому он не протестовал. Я даже купил ему маленький водяной матрац, когда он переехал в галерею.
– Серьезно? Где вы купили? У меня есть кошка, обожающая водяные матрацы.
– Я заказал его по каталогу. Если интересуетесь, могу достать необходимую информацию.
– Буду благодарен. Кстати, пока Винсент жил в «Касабланке», у него не было привычки сидеть на каком‑нибудь одном альбоме?
– Только не он! Этот кот всегда искал самое мягкое место в доме.
Квиллер прокашлялся:
– Я вам кое‑что должен сказать, мистер Тодд, и надеюсь, вы не будете на меня в обиде. Живя в пентхаусе, я обнаружил улики, говорящие о том, что Росс не убивал вашу бывшую жену и не кончал жизнь самоубийством.
Тодд сглотнул и нервно защипал себя за нос.
– И что же это за улики?
– Этого я сказать не могу, пока не поговорю с приятелем, работающим в отделе по расследованию убийств.
– Господи! Стало быть, всё начнется сначала: вопросы, расспросы… Но хватит с нас дурной славы! Смешно, меня знают не как директора галереи, а как бывшего мужа убитой женщины! Клянусь, есть люди, считающие убийцей меня!
Квиллер продолжил очень мягко:
– Как я понимаю, в тот самый праздничный вечер в пентхаусе состоялась вечеринка. Если вы на ней присутствовали и запомнили кого‑либо из гостей, то это могло бы подтвердить некоторые мои подозрения.
– Да, я был там! – мрачно сказал Тодд. – Ди пригласила массу людей, включая девушку из газеты, поэтому я чувствовал себя просто обязанным прийти. Илана Тарг. Отвечает за культуру.
– В котором часу вы ушли?
– Примерно в десять. Хотел было уйти раньше, потому что один из приглашённых принёс пластинки с джазом, а я от джаза начинаю просто на стену лезть, но тут начался дождь, настоящий ливень. Начал протекать потолок, пришлось всем расставлять горшки и вёдра,
– Кто оставался, когда вы уходили?
– Ди с Иланой, Россом и ещё одним мужчиной из "Касабланки", играли в скрэбл. Несколько человек сидели в гостиной, выпивали, курили. Не помню, кто именно.
– Четвёртый игрок в скрэбл – как его звали или как он выглядел?
– Симпатичный такой… вылизанный… похожий на манекенщика.
– Что же, не буду вас больше задерживать, – сказал Квиллер. – Спасибо за помощь. Когда вернусь в Пикакс обязательно позвоню вам насчёт гобеленов. Думаю, мы договоримся.
Вернувшись домой, он переоделся, зажёг свет в галерее, наколол лёд в ведерко, поставил его на стойку бара, а чашку с кешью – на коктейльный стол.
– Пока ждём, может быть, поиграем в скрэбл? – спросил он Коко.
Кот только этого и ждал. (Неудивительно, подумал Квиллер, ведь он всегда выигрывает!) В этот раз Коко выбирал преимущественно малоочковые буквы типа «р», «с», «т», «л», «н», и Квиллер уже хотел было в очередной раз изменить правила, но тут бархатная лапка вытянула «ю», «п», «и», «е» – и Квиллер мгновенно составил «Юпитер», слово, принесшее ему четырнадцать очков, тогда как на долю Коко осталось лишь семь.
– Клянусь Юпитером! – обратился он к коту. – По‑моему, мы прорвались!
В ту же секунду раздался неуклюжий удар в дверь. Квиллер смел фишки в коробку и отправился встречать гостя.
Бармен из пеннимановского отеля был до отказа нагружен кассетами и пластинками.
– Успокойтесь! – воскликнул он. – Я не собираюсь сидеть у вас несколько дней. Принёс всё, чтобы вы могли выбрать по вкусу.
– Заходите. Я вас давно жду.
– Знаете, неплохо! – сказал Юпитер, восхищённо обозревая прихожую. – И выходит прямо на террасу!
– Вы здесь никогда раньше не были?
– Не приглашали.
– Сейчас ещё увидите гостиную, – сказал Квиллер, открывая двери. – Стереоустановка прямо внизу. Давайте возьму у вас часть ноши.
Они перетащили записи в галерею и выложили их на огромный коктейльный стол. Гость, посматривая по сторонам, стоял в середине «бассейна», засунув руки в карманы.
– Думаю, вы досыта наелись грибами.
– Не трогайте грибочки, – сказал Квиллер. – После убийства эти картины покрылись золотой пленкой. Конечно, они не мои, я ведь только снимаю квартиру. Давайте выпьем. Что вам налить? – Услышав звяканье кубиков льда, в дверях появился Коко. – А вот и властитель замка.
– Симпатичный кот, – сказал Юпитер. – Куда лучше, чем все эти крысоловы, что носятся по дому.
Коко словно взбеленился, услышав сравнение с крысоловами. С этой самой минуты он принялся терроризировать посетителя. Но сначала выпил блюдце виноградного сока.
Юпитер взял водку со льдом, Квиллер налил себе содовой, и они расположились на огромном диване.
– Сегодня у меня угнали машину. Прямо со стоянки, – пожаловался хозяин гостю.
– Случается, – отозвался гость, пожав плечами.
– Жильцы этого дома как‑то странно спокойно относятся к угону машин! – пожаловался Квиллер. – Даже старушки в вестибюле обсуждают ограбления так как у нас в Мускаунти обсуждают погоду.
Коко вспрыгнул на спинку дивана и прошёлся по ней, словно манекенщица по подиуму. Проходя обратно, он остановился, чтобы понюхать волосы гостя.
– Эй, что там такое?! – воскликнул Юпитер, шлёпая себя по затылку.
– Простите, – извинился Квиллер, спихивая кота с дивана. – Ему понравился ваш шампунь… А теперь расскажите, что случилось в гостинице…
– Сегодня об этом напечатали в «Прибое», и это больше не тайна. На последнем этаже в одном из номеров нашего отеля двух мужчин и женщину расстреляли из пистолетов. Говорят, это была казнь. Полагают, это как‑то связано с наркотиками. Гостиницы подобные происшествия стараются скрыть, чтобы не отпугнуть туристов и людей, приезжающих на деловые встречи… Эй, что он делает?!
Коко сидел на коктейльном столе, пожевывая уголки конвертов, в которых лежали пластинки. Квиллер поддал ему по мягкому месту, отослав в другой конец гостиной, следующие десять минут кот провёл в молчании, демонстративно зализывая место, по которому его шлепнули.
– Как вы собрали такую коллекцию, Рэнди?
– Мне повезло. У меня был дядюшка – ударник джазового бибоп‑квартета. Он не пробился в звезды, но заинтересовал меня джазом, а когда умер, после него остались все эти пластинки. Пожелания будут?
– Я говорил, что люблю саксофон – Сидни Беше, Джимми Дорси. Стен Гец, Чарли Паркер, Колтрейн. Если бы я на чем‑нибудь играл, то, конечно же, на саксофоне. Он похож на человеческий голос.
– Хорошо, начнём с Чарли… А что это за буханье?
– Это у нас Киистра Хедрог и её «кишкотанцоры». Каждый понедельник у них в 14‑В репетиции. Я закрою дверь, и они нам не помешают.
Коко, стоя на пороге – половина тела в гостиной, половина в коридоре, – даже не пошевелился, когда Квиллер подошёл к нему и спросил:
– Ты заходишь или нет?
Коко размышлял, не зная, как ему поступить, и тут легкий пинок ботинка сорок третьего размера запулил его в галерею, прямо в «бассейн», из которого кот выскочил на поребрик и забегал по нему как заводной, набирая скорость, а под конец кот пронёсся по коктейльному столу, расшвыряв в разные стороны кассеты и пластинки.
– Ничего себе! Как торнадо! – ухнул Юпитер, подбирая коллекцию.
– Извините… Что‑то с ним сегодня не то… Коко! Веди себя прилично или вылетишь отсюда!
Кот прыгнул на крышку бара, очутившись среди бутылок и графинов, и стал следить оттуда за посетителем. Некоторое время вечер шел вполне нормально.
Прозвучало несколько композиций, исполненных в стилях от бибопа к свингу, далее к чикагскому джазу и биг‑бэндам, затем прозвучали диксиленд, блюз и регги. После третьего стакана Юпитер принялся колотить воображаемыми палочками в воображаемые барабаны, и это безумное выступление заставило Коко забраться под дхарри,
– Чего это он? – спросил бармен.
– Коврик закрывает пятно крови Дианны Бессингер в том месте, где её зарезали.
– Серьёзно?
– Да, это случилось на уикенд Дня труда. Вы в «Касабланке» давно живете?
– Переехал… дайте‑ка вспомнить… на уикенд Дня поминовения.
– Вы знали Дианну или Росса?
– Нет, в бар они никогда не заходили, а я никогда не интересовался всем этим. – Юпитер махнул в сторону картин.
– После переезда в эту квартиру, – сказал Квиллер, – я обнаружил кое‑что, касающееся убийства. Вы знаете, что в городе есть солидные люди, которым была выгодна смерть Дианны?
– Серьёзно?
– Вполне.
Юпитер сказал, что выпьет ещё, и, налив ему, Квиллер продолжил:
– Я даже обнаружил свидетельство того, что Росс не убивал Дианну.
– Не может быть!
Коко вернулся на спинку дивана и снова стал нюхать голову бармена, шея которого налилась кровью. Бармен смахнул кота, словно тот был надоедливой мухой.
– Да, я совершенно уверен в том, что всё это было подстроено, – сказал Квиллер. – Я назначил на завтра встречу с детективами из отдела по расследованию убийств, чтобы передать им улики.
– Как же вы все раскрыли? – Лицо Юпитера стало точь‑в‑точь, как цвет его усов.
– Я любопытен от природы и имею некоторый опыт в раскрытии преступлений – это во‑первых. Во‑вторых, есть жильцы, утверждающие, что слышали вопли Росса, перед тем как тот рухнул на машину Язбро. Убийца Дианны перекинул художника через ограждение после того, как оттащил его в тёмный конец террасы. – Квиллер внимательно наблюдал за гостем, рука которого нырнула в карман куртки. – Ещё льда? – спросил Квиллер, подойдя со своим стаканом к бару. Чувствуя себя в безопасности за массивной мебелью, он продолжил: – Но самое главное вот что: видите этот застеклённый потолок? Во время убийства там сидел человек. И всё видел!
Юпитер, шатаясь, поднялся на ноги. Квиллер подумал: он в шоке. Бармен нетвердыми шагами прошествовал к бару и встал на дхарри. Руку из кармана он так и не вытащил. Мужчины стояли молча друг против друга, пока тяжелая тишина не разбилась, как стекло. С воем между ними пролетел Коко и, выгнув спину, распушив хвост, прижав уши и обнажив клыки, приземлился на стойку бара.
Выиграв несколько секунд, Юпитер скользнул за стойку и вытащил из кармана маленькую трубочку, которую поднял вверх. Раздалось "клац!", и из трубочки выскочило лезвие. Квиллер, не отрывая глаз от ножа, взял бутылку за горлышко. Какое‑то мгновение противники, не шевелясь, наблюдали друг за другом. И вдруг размытый ком шерсти, вновь скользнув между ними, приземлился на плечо бармена. Хлыстообразный хвост дважды махнул туда‑сюда. Раздался вопль, и бармен поднял руку к глазам. Другой он попытался метнуть нож, но Квиллер изо всей силы ударил по руке бутылкой, следующий удар пришёлся Юпитеру по голове. Бармен рухнул на пол, Квиллер ногой откинул нож подальше и встал над поверженным противником.
Двери распахнулись! Появились двое мужчин, один из которых держал пистолет!
– Замри! Ты у меня на мушке!
Квиллер начал было поднимать руки и только тогда сообразил, что у человека с пистолетом на голове красная шапка гольфиста. А у второго, стоявшего за его спиной, – грузная фигура Арчи Райкера.
– Вызовите полицию! – крикнул Квиллер.
Румяное лицо Райкера побледнело.
– Квилл! Ты же должен быть покойником!

ДВАДЦАТЬ

– Мне надо выпить! – сказал Райкер после того, как полиция увела пленника.
– Сначала объясни, какого чёрта ты тут делаешь! – потребовал Квиллер.
– Приехал кошек накормить! И освидетельствовать в морге твои останки!
– Не понял.
Райкер спокойно пояснил:
– Сегодня рано утром здешняя полиция связалась с Броуди. Сказали, что в тебя стреляли на шоссе, что твою машину и тебя вместе с ней смяли в лепешку. Остались только номера, по которым они и установили имя владельца.
– Да у меня просто машину угнали! И всё.
– Как скажешь. Я взял у доктора Золлера твою стоматологическую карточку и первым самолётом вылетел сюда. Мускаунти скорбит.
Квиллер пошёл к телефону:
– Нужно Полли позвонить.
– Нет! Она с ума сойдет от радости. Не шучу. Она же считает тебя мёртвым. Лучше я позвоню Броуди, и он принесёт ей хорошие вести. Ещё мне необходимо связаться со своими ребятами из отдела новостей и сообщить на радио. Если расщедришься, можешь налить мне двойной скоч.
Квиллер приготовил напитки, и друзья расположились в библиотеке.
– Интересно, эпизод на шоссе – случайность? Или же метили именно в меня? – в раздумье произнёс Квиллер.
– А зачем кому‑то тебя убивать?
– Долго рассказывать.
Коко с чисто кошачьим безразличием вошёл в комнату так, словно вечером вообще ничего не случилось. Вспрыгнув на стол, он уселся на альбом Ван Гога.
– А где Юм‑Юм? – спросил Райкер.
– В спальне, спит без задних лап. Нужно отвезти сиамцев обратно в Пикакс Что‑то в здешних местах не стыкуется с их настроением.
– Если в тебя стреляют и угрожают тебе ножом, тебе самому, дружище, стоит вернуться. И вообще, чем ты тут занимался, что снова влип в историю? Вынюхивал, наверное, то, что тебе знать не положено?
– Хочешь услышать историю полностью, Арчи? Или предпочтёшь читать мне проповеди?
И он рассказал об убийстве‑самоубийстве так, как это было отражено в прессе, а затем описал находки Коко.
– Это браслет, – сказал он, вытаскивая его из ящика стола.
– Что за смысл в этих цифрах?
– Думаю, простейший код любовников. Цифра – цена буквы в скрэбле. Возьми, например, 1‑1‑4‑1‑3‑2, получишь «любовь». Конечно же, можно представить ещё какое‑нибудь слово, только зачем…
– Откуда у тебя такие познания в скрэбле?
– Знаешь, Арчи, мне кажется, это совсем неплохая игра. А ещё я подучил Коко играть в разновидность скрэбла, назвав его «царап‑скрэбл». Именно эта игра навела меня на размышления. Я подумал, вдруг Росса подставили? Сначала, конечно, заподозрил бывшего мужа Дианны.
– Бедные мы, бедные, бывшие, – сказал Райкер. – Всегда нас первыми подозревают. Живу в смертельном страхе, что кто‑нибудь прикончит Рози.
– Бывший муж имел привычку щипать себя за нос, что я приписал чувству вины, но затем понял, что он просто не переносит кошачью шерсть.
– Слава богу, что бывший муж вычеркнут из списка подозреваемых!
– Арчи, история только начинается. Мне продолжать?
– Безусловно. Это куда лучше телесериалов.
– Прекрасно. Так вот. Внезапно я понял, что у строителей, которые хотят разрушить «Касабланку», мотивов убить Дианну куда больше, чем у бывшего мужа, и стал подозревать одного из них, парня по имени Фладд. Это Коко меня надоумил, но как – не скажу, всё равно не поверишь. В общем, я связался с одним человеком из «Прибоя», и он мне кое‑что поведал из прошлого Фладда – ничего убийственного, так, неразборчивость в средствах, всякие грязные трюки. А что если, подумал я, у Фладда в «Касабланке» есть свой человек, который совершил двойное убийство да ещё и на меня нацелился? И тут у меня в скрэбле выскочило слово «Юпитер».
– «Трюк», «Юпитер» – эти слова сидели у тебя в подсознании, вот ты и составил их, – проворчал Арчи.
– Когда Юпитер пришёл сегодня ко мне на джаз‑сейшн, я, расставив ему ловушки и поймав на нескольких неувязках, понял, что этому человеку есть что скрывать, поэтому решил сделать ход конём. После того как он выпил и стал терять контроль над собой, я сказал ему, что во время убийства Дианны некто сидел на крыше и сквозь стекло видел, как всё происходило. Это доставило Юпитера раскрыться, и, если бы Коко не ударил его хвостом по глазам, я бы сейчас с тобой не разговаривал.
– Йаy, – подтвердил Коко, которому нравилось упоминание его имени.
– Кстати, о хвостах: Коко начинает передавать информацию, прибегая к языку хвоста, так же как люди перелают её с помощью языка жестов. Несколько последних дней он закручивал хвост штопором.
– Хочешь сказать, что кот знал, что убийца – бармен? Если так, он тоже чокнутый. Что может Коко знать об орудиях труда бармена?
– Кошки обладают интуицией сродни человеческому уму – подобный факт нам трудно воспринять, – а интуиция Коко оттачивается с каждым годом.
– Ты сегодня действительно вымотался! – Райкер поднял стакан. – Подлей немного. И я пойду спать. Денек выдался не из легких, а мне завтра первым самолетом лететь обратно. А ты как? Что решил с «Касабланкой»?
– Я отступаю. Передам все улики лейтенанту Хеймсу, затем возьму напрокат машину и отвезу кошек обратно в Пикакс. Спокойной ночи, Арчи. Гостевая комната дальше по коридору, первая справа. Просто сбрось кошачью подстилку с кровати.
Квиллер, решив оставить город и «Касабланку» на произвол судьбы, эту ночь спал спокойно. Примерно до трёх часов, когда ему стало сниться, что кто‑то лупит его по животу. Открыв глаза, он увидел, что Коко прыгает с кровати на кровать, толкает его и дико вопит при этом. Когда кот пулей вылетел из спальни, Квиллер отправился следом. Миновав гостевую комнату, в которой мирно посапывал Райкер, они очутились в прихожей. Там Коко принялся яростно скрести паркет, напружинив и закрутив хвост. В следующую секунду он уже носился как бешеный, сваливая вещи и врезаясь в мебель.
Квиллер прислушался. И услышал то, что так взволновало кота: шебуршание, потрескивание и тревожное гудение под полом!
Ворвавшись в гостевую, Квиллер завопил:
– Арчи! Арчи! Вставай, ну вставай же! Быстро! Нужно отсюда убираться! – Подскочив к служебному телефону, он набрал номер управляющей. – Дайте пожарную тревогу! – закричал он. – Выведите всех! Графиню выводите! Между двенадцатым и четырнадцатым – огонь!
В прихожей появился сонный Райкер:
– Что такое? Что?!
– Без разговоров! Быстро накинь на себя что‑нибудь! – Квиллер сунул в контейнер Юм‑Юм, Коко безропотно полез следом. – Ничего не бери! Нет времени! – Надев поверх пижамы брюки и свитер, он пихнул Райкера к дверям. – По лестнице вниз! Бери кошек и беги! Быстрее!
Он задержался ровно настолько, чтобы разбудить 14‑В.
– Кто там? – завопил голос.
– Дом горит! Уходите, быстро! – крикнул Квиллер и кинулся вниз по лестнице.
Раздался яростный визг пожарной тревоги. На десятом этаже на лестницу стали вылезать, пошатываясь, недовольные, недоумевающие жильцы.
Квиллер догнал Райкера и сказал:
– Давай мне кошек и дуй вниз. Постарайся поймать такси.
– Что?..
– Ни о чём не спрашивай. Делай что говорят!
На первом этаже жильцы, держа в руках пожитки и кошек, страшно возмущались. Квиллер поверх голов прокричал миссис Таттл:
– Вы можете вывести миссис Пламб?
– Мы звонили ей, и Руперт отправился наверх. Задняя дверь была распахнута, со всех сторон выли сирены. Не обращая внимания на знакомые лица, Квиллер выбежал из парадной двери и увидел Райкера, останавливающего машину. Сунув контейнер на переднее сиденье, Квиллер крикнул водителю:
– Пеннимановская «Плаза»! – и полез на заднее. Райкер зло спросил:
– Ты мне скажешь, что всё это означает?
– Не знаю. – Квиллер потер усы костяшками пальцев… – Боже мой! 
Раздался оглушительный взрыв. Столб огня осветил Цвингер‑бульвар. Посмотрев в заднее окошко, они увидели полыхающую «Касабланку».
– Ни фига себе! – вскрикнул водитель. – Да у меня ветровое стекло лопнуло! – И он начал выворачивать к тротуару.
– Не останавливайтесь! Сейчас посыплется!
Через секунду по крыше такси забарабанили осколки. Оглушительно выли сирены. Улицу заполнили синие и красные огни. У отеля «Плаза» охрана высыпала на тротуар, смотря на запад.
Оставив Райкера в машине, Квиллер подбежал к регистрационной стойке и узнал, что мотель у аэропорта – ближайшее заведение, позволяющее постояльцам держать кошек. Такси повернуло к шоссе. Пассажиры молчали, обессиленные масштабностью катастрофы и ошеломленные собственным чудесным спасением. В кошачьем контейнере всё было спокойно.
Наконец Квиллер выдавил:
Тот звук, который я услышал… шум, который первым уловил Коко… под полом… В общем, было похоже, словно кто‑то что‑то поджигает в проёме между этажами… Теперь‑то я понимаю, что они ставили часовую мину. – Его мысли перескочили на тех, с кем он в последние дни соприкоснулся:
Графиня…  Успели или нет вытащить её из «дворца»? Руперт со своим пистолетом и Фердинанд со своими бицепсами, конечно, могли с ней справиться, но в их распоряжении имелось всего несколько минут. Вряд ли кто из них спасся.
Изабелла…  Жила на десятом. Была ли она трезва настолько, чтобы понять, что именно ей грозит? Если нет, её беды уже позади.
Винни Уингфут…  Тоже жила на десятом, но, вполне вероятно, гуляла всю ночь.
Киистра Хедрог…  О ней нечего беспокоиться. Такая улетит откуда угодно на своей метле.
Амберина Каубел…  Бедная, расстроенная Эмби! По крайней мере, теперь ей не придётся распаковывать восемьдесят четыре сумки и гору коробок.
Кортни…  Он, наверное, вполне спокойно вышел, прижимая к груди картину хадсоновской школы.
Но как же безымянные дамы в стеганых халатах? И те, с палочками и тростями?
Он вздохнул и сказал:
– Знаешь, Арчи, было бы неправильно выгнать обитателей «Касабланки» на улицу, превратив её в роскошный заповедник для супербогачей.
– Но теперь они все точно на улице, – отозвался Райкер.
Водитель включил приёмник, настроенный на волну круглосуточных новостей. Сказав несколько слов о женщине, арестованной за продажу собственных детей, и о трех трупах, обнаруженных в пеннимановском отеле, диктор объявил:
– Свежие новости! Взрыв, потрясший весь Западный район в три часа восемнадцать минут, уничтожил верхние этажи многоквартирного дома «Касабланка». Причина взрыва пока не установлена. Пожарные и спасатели прибыли на место, пострадавшие эвакуируются. Взрывом выбило окна во всем Хламтауне, и осколки разлетелись на несколько кварталов в округе. На данный момент отсутствуют какие‑либо сведения о количестве жертв. Оставайтесь с нами.
«Причина взрыва не установлена», – горько усмехнулся Квиллер и вспомнил слова Эмби: «Город обрадуется, если с "Касабланкой" случится что‑нибудь кошмарное». Вспомнил, что Реймонд Данвуди работал на городские власти и однажды взрывом ему оторвало ухо. Может быть, именно он подложил динамит в пространство между двенадцатым и четырнадцатым этажами? Если он, то по чьему приказу? Квиллер почувствовал покалывание над верхней губой – знакомое ощущение, свидетельствующее, что он на верном пути. Человек с пластырем вместо уха обедал с неким солидным бизнесменом в японском ресторане: щедрым хозяином был, как теперь точно знал Квиллер, Фладд. Весной Фладд присоединился к компании Пеннимана и Грейстоуна, а Данвуди последние четыре месяца жил с Шарлот Руп. Шарлот без задней мысли обсуждала с ним разговоры, которые велись у Роберто, и Данвуди докладывал хозяину обо всем, что творилось в НОСКе. Юпитер переселился в «Касабланку» в День поминовения. Они оба работали на Фладда!
Вблизи мотеля Райкер сообщил:
– У меня хватило ума захватить кредитки, зато ни носков, ни бритвы, ни остальных нужных вещей я не взял!
– У меня та же беда, – вздохнул Квиллер. – Бумажник – и всё, даже кошачьего туалета нет.
– У нас есть номера с водяными матрацами, – сказал им служащий мотеля.
– Мне не надо, – сказал Райкер.
– Я возьму, – согласился Квиллер. – А у вас нет какого‑нибудь корытца для кошек?
Очутившись в номере, он открыл дверцу контейнера и рухнул на постель. Кошки с видом заядлых путешественников осматривали комнату. Буквально через пару минут кто‑то стукнул в дверь ногой, и на пороге возник Райкер с двумя бумажными стаканчиками.
– Включай телевизор! Идет прямой эфир «Ночных новостей». Вот тебе бесплатный кофе.
Диктор в парке – заснятый на фоне пожарных машин, карет «скорой помощи» и полицейских автомобилей – говорил:
– Пожарные всё ещё борются с пламенем, охватившим «Касабланку» после взрыва, прозвучавшего в три восемнадцать утра. Разрушены три этажа здания, которому почти сто лет.
Камера наехала на верхушку почерневшего дымящегося дома, а голос продолжал вещать:
– Сорок два человека отправлены в больницу с ранами разных степеней тяжести, многие пропали без вести. Джессика Таттл, управляющая "Касабланки", уверяет, что невозможно установить точно, сколько людей находилось в своих квартирах во время взрыва.
Лицо миссис Таттл – угрюмо‑деловитое – с сунутым в её сторону микрофоном мелькнуло на экране.
– У нас проживало около двухсот постояльцев. Но кто был в здании, а кого не было – мы не знаем. Мы благодарны за своевременные действия по спасению людей. Все работы проводятся быстро и эффективно… Нет, я не знаю, кто это сделал. Быть может, Господь пытается нас вразумить.
Надтреснутый голос за кадром прокаркал:
– Он тебе говорит, что пора снести этот дом!
На экране возникла картинка с каретой «скорой» и автобусом, забитым несчастными жильцами в ночной одежде, кутающимися в одеяла. Голос диктора продолжал:
– Спасённых людей перевозят во временные жилища. Обитателей «Касабланки», которых не было в здании во время взрыва, просят срочно позвонить по следующему номеру, это необходимо сделать, чтобы составить список пропавших…
– Вон миссис Джаспер с Наполеоном садятся в автобус! – сказал Квиллер. Старушка, подняв кошачью лапу, помахала ею в камеру. – А это Язбро, тот, который проколол мне шины!
Мужчина в красной шапке для гольфа помогал старикам влезть в автобус. Когда камера проехалась по окнам, показывая напряжённые испуганные лица, Квиллер приметил выщипанные бровки, завитые волосы и кокетливо наклоненную набок головку. Вздох облегчения более походил на стон.
– Интересно, цела ли бедняжка Шарлот? – забеспокоился Квиллер. – И ушёл ли выбраться живым её дружок? Если нет, то на этом задании он потеряет куда больше одного уха.
– Йау! – сказал Коко. Он сидел на телевизоре и умывался – точно так же, как недавно восседал на альбоме Ван Гога, вылизывая правую лапку и намывая мордочку, усы и в особенности правое ушко.
– Поразительный кот! – пробормотал Квиллер, ничего не объясняя своему скептически настроенному другу.
– Ну, я увидел всё, что хотел, – проговорил Райкер. – И теперь отправляюсь спать.
Стоило ему выйти, как сиамцы принялись весело гоняться друг за другом, понимая, что возвращаются домой. Квиллер, усевшись поудобнее, с удовольствием наблюдал за их игрой.
Потом Юм‑Юм прыгнула ему на колени. Она избавилась от апатии и смурного настроения. Может быть её беспокоила «опаловая дымка», висящая над городом словно удушающее одеяло? Или её нервировала жизнь на четырнадцатом этаже (бывшем на самом деле тринадцатым)? Существовала, правда, вероятность и того, что она просто‑напросто использовала свою кошачью хитрость, чтобы делать то, что ей хочется. Квиллер погладил мягкую шелковистую шёрстку и назвал кошечку маленькой любимицей, она же в ответ подняла бархатную лапку и дотронулась до его усов, не переставая при этом щуриться и мурлыкать.
Коко же, запрыгнув на кровать, тотчас уснул. Ночка выдалась напряженной. Он спас около двухсот человек.