Лилиан Джексон Браун
Кот, который разговаривал с привидениями

Кот, который... – 10

OCR&Spellchecker nvi@nm.ru http://lib.aldebaran.ru
«Кот, который разговаривал с привидениями: (романы) / Лилиан Джексон Браун; (пер. с англ.Е.Кисленкова)»: Амфора; СПб; 2006
ISBN 5‑367‑00091‑6
Оригинал: Lilian Braun, “The Cat Who Tolked to Ghosts”
Перевод: Е. Кисленкова

Аннотация 

Два мертвых тела подряд могут вызвать истерику даже у Коко и Юм‑Юм. У Коко есть шанс выйти на след серийного убийцы и тем самым снять подозрение с Квиллера. После всего этого встреча с привидениями – сущий пустяк.

Лилиан Джексон Браун
Кот, который разговаривал с привидениями

Посвящается Эрлу Беттингеру, мужу, который,..

ОДИН

Джим Квиллер – очень богатый человек. Точнее сказать, самый богатый в Мускаунти. Как известно, жители Мускаунти сами про себя говорят, что до них из любого места ещё четыреста миль на север ехать. Глухое это местечко окружено со всех сторон горами и находится на безопасном расстоянии от организованной преступности, уличных заторов, грязи и смога больших городов, расположенных южнее. Местные жители с оттенком пренебрежения называют их Центром.
В те времена Квиллер ещё не получил в наследство громадного состояния, а был журналистом в Центре, двадцать пять лет вёл в крупнейших газетах криминальную хронику. Его фамилия, которую неоднократно – то ли по недоразумению, то ли из озорства – набирали как «Киллер», его фотографии со знаменитыми роскошными усами были известны миллионам читателей. Затем, дожив почти до пятидесяти, когда силы стали уже не те, он унаследовал капиталы Клингеншоенов и отошёл от дел, поселившись в Мускаунти.
Сейчас он довольно скромно живет в городе Пикаксе, центре этого округа с населением 3000 жителей, деля свою холостяцкую квартирку с двумя сиамскими котами, ведёт колонку в местной газете, ездит на автомобиле из тех, что съедают поменьше бензина, и встречается с библиотекаршей, словно не отдавая себе отчёта в том, что владеет половиной Мускаунти и солидным кусом в Нью‑Джерси. В Пикаксе частенько видят, как этот высокий и крепкий мужчина с пышными усами разъезжает на велосипеде, обедает в недорогих ресторанчиках и покупает книги в лавке букиниста. Он много читает, и хотя печальное выражение глаз и вислые усы придают ему скорбный вид, на самом же деле он безмятежен и вполне доволен жизнью.
При всём том Квиллер сохранил прежний интерес к преступлениям, что неудивительно, когда обладаешь природным любопытством и профессиональным цинизмом журналиста, который чует жареное, как кошка чует мышь. Например, недавно у него возникли подозрения относительно одного события, всеми остальными воспринятое как каприз судьбы. Впрочем, лучше мы приведём обстоятельства дела в собственном изложении Квиллера. Вот что записал он на пленку сразу после той ночной поездки в Норд‑Миддл‑Хаммок:

…Я знал, что сейчас зазвонит телефон. Я знал это ещё за добрых десять секунд до того, как он прервал первый акт «Отелло». В тот воскресный вечер в начале октября я сидел в пижаме, расслабившись и слушая кассету, которую привезла мне из Англии Полли Дункан. Коты тоже расслабились, хотя это не значит, что они слушали. Коко сидел на кофейном столике, выпрямившись и слегка покачиваясь, с остекленевшим выражением раскосых синих глаз. Оперная музыка всегда приводит его в транс. Юм‑Юм свернулась клубочком у меня на коленях и прикрыла уши лапками – так она наверняка по‑своему, по‑кошачьи, высказывала отношение к Верди. Я и сам‑то не очень люблю оперу, но Полли пытается обратить меня в свою веру, и я готов согласиться, что «Отелло» Верди – сильная штука.
Вдруг в самый разгар событий, как раз перед сценой пьяной драки, Юм‑Юм напряглась и чуть‑чуть выпустила когти. В то же мгновение глаза Коко широко раскрылись, а уши повернулись в сторону телефона. Десять секунд спустя… раздался звонок.
Я бросил взгляд на часы. Не многие в Пикаксе отваживаются звонить после полуночи.
– Да, – ответил я нарочито грубо, ожидая услышать в трубке сквозь шумное obbiigato ночного бара пьяный голос, требующий Надин, или Дорин, или Клорин. Или того хуже – раздастся: «Эт'хто?» В таких случаях я с достоинством отвечаю: «А кого  вам нужно, сэр?» И звонивший, даже не выругавшись, немедленно вешает трубку. Ни одно из известных мне слов из четырех букв не отбивает так быстро в подобных ситуациях охоту продолжить беседу, как словечко «кого  ».
Однако это не был очередной пьянчужка. Мне показалось, что это Айрис Кобб, хотя её голос – обычно такой жизнерадостный – явно дрожал, и я почувствовал, что с ней что‑то неладное.
– Извините, что звоню так поздно, мистер К., но я… мне ужасно не по себе.
– Что случилось? – быстро спросил я.
– Я слышу… у меня в доме какие‑то странные звуки, – всхлипывая, сказала она.
Миссис Кобб жила одна на старой ферме довольно далеко за городом, где шум – вещь необычная, а ночью любой шорох кажется странным. Щёлкнет что‑нибудь в камине или в электрическом насосе, и кажется невесть что, а если уж начнет стучать незакрытый ставень, тут от страха и на стену полезешь.
– На что это похоже? – спросил я. – На шум неисправного прибора? На стук оторвавшегося ставня?
– Нет,., нет… не то… – неуверенно проговорила она, по‑видимому прислушиваясь. – Вот! Опять!
– Так на что же, миссис Кобб? – Тут уже мне стало любопытно.
– Он пугающий! Какой‑то… потусторонний! – поколебавшись, робко произнесла она.
Что я мог на это сказать? Миссис Кобб всегда говорила, как славно, когда в старинном особняке есть своё домашнее привидение, но в ту ночь в её голосе звучал откровенный страх.
– Вы не могли бы описать звуки поточнее?
– Как будто стучат в стены… треск… стоны… а иногда – вскрик.
Я потрогал усы – в такие моменты они буквально стоят дыбом. На дворе был октябрь, а в Мускаунти Хеллоуин обычно празднуют весь месяц. В каждом доме на парадном крыльце уже стояла тыква, а с деревьев, как привидения, свешивались белые простыни. Шутники могли начать орудовать заранее – скажем, та же детвора из Чипмунка, расположенного неподалеку и известного своими озорниками.
– Надо позвонить в полицию, – посоветовал я. – Скажите, что подозреваете, будто в дом лезут воры.
– Я уж позапрошлой ночью им звонила, – сказала она, – но когда приехал шериф – никаких звуков. Мне было так неудобно…
– Как долго это продолжается? То есть когда вы в первый раз услышали эти звуки?
– Недели две назад. Поначалу просто что‑то постукивало – так, иногда, тихонько.
Она уже почти справилась со своим голосом, и я подумал, что, если продолжу разговор, она, может быть, выговорится и перестанет бояться.
– А кто‑нибудь из соседей знает? – спросил я.
– Д‑да… Я рассказала одной семье, которая живет в конце улицы, но они не придали этому значения.
– А если сообщить Ларри или мистеру Тиббиту? – Да как‑то не захотелось.
– Отчего же?
– Ну… днём, мистер К., когда солнышко светит и всё такое, мне самой всё это показалось таким глупым. Мне бы не хотелось, чтобы люди подумали, будто я впадаю в маразм.
Понятное дело, не хочет.
– Я полагаю, на ночь вы включаете фонари во дворе.
– Всегда! И то и дело выглядываю, но никого не видно. Кажется, шум где‑то внутри, в доме.
– Да, всё это очень непросто, миссис Кобб, – сказал я, стараясь показать, что заинтересован и готов помочь, но не разделяю её опасений. – Знаете что – садитесь‑ка вы за руль, съездите в Индейскую Деревню, переночуете у Сьюзан. А утром мы во всём разберёмся. Наверняка найдётся какое‑нибудь логическое объяснение.
– Н‑не могу! – вскрикнула она. – У меня машина в сарае, а я боюсь выходить. О мистер К., я не знаю, что делать!.. О боже! Вот, опять!
И она закричала так, что у меня по спине побежали мурашки.
– Там за окном что‑то есть! 
– Возьмите себя в руки, миссис Кобб, – твёрдо сказал я. – Я вас отвезу в Индейскую Деревню. Позвоните Сьюзан и предупредите, что приедете к ней. Собирайтесь. Буду у вас через двадцать минут. И выпейте тёплого молока, миссис Кобб.
Я натянул брюки и свитер прямо на пижаму, схватил ключи от машины и пиджак и выбежал из квартиры, чуть не споткнувшись о подвернувшегося под ноги кота. Миссис Кобб не отличалась крепким здоровьем, и звуки вполне могли быть плодом её воображения, но пусть даже у неё просто шумит в голове от лекарств – ей от этого не легче.
Ферма в Норд‑Миддл‑Хаммоке находится в тридцати минутах езды от моего дома, но я долетел за двадцать. К счастью, машин на дороге не было. В этот поздний воскресный вечер весь Мускаунти сидел по домам и дремал перед телевизорами.
Старая булыжная мостовая Мейн‑стрит, мокрая от недавнего ливня, блестела, как в ночной сцене из фильма ужасов. Я пронёсся через три центральных квартала Пикакса на скорости шестьдесят пять миль в час. проскочив один раз на красный свет. За городом фонари кончились. Луна скрылась за облаками, и на шоссе стало темно как в аду. В девятнадцатом веке здесь был шахтёрский район. Теперь вдоль шоссе остались только заброшенные шахты, гниющие сараи и красные таблички «Опасно», но в эту безлунную ночь даже их не было видно.

Я ехал с зажженными фарами, нащупывая дорогу жёлтой полосой света, и старался не пропустить единственный ориентир – дорожный бар «Грозный пёс», который не закрывается всю ночь. Наконец я увидел слабый свет, с трудом пробивавшийся через грязные окна. За баром – перекресток, где надо сворачивать на шоссе «Скатертью дорога». Оно было прямое и ровное. Я выжал восемьдесят пять.
За дощатым Старым мостом дорога стала кривой и шла то вверх, то вниз, и я благоразумно снизил скорость до шестидесяти пяти, помня о женщине, которая ждет от меня помощи. Слишком много трагедий выпало на долю бедной миссис Кобб. Несколько лет назад, когда я жил в Центре и писал для «Дневного прибоя», она была моей квартирной хозяйкой. Я снимал в небогатой части города меблированную комнату над её антикварным магазином. После того как убили её мужа, она продала магазин и переехала в Пикакс, где её опыт пригодился в музейной работе. Она стала смотрителем музея «Ферма Гудвинтера» и поселилась там же, в западном крыле старинного здания.
Неудивительно, что в отчаянии она позвонила именно мне. Мы были добрыми друзьями, хотя наши отношения оставались немного официальными – мы всегда обращались друг к другу «миссис Кобб» и «мистер К». Я подозревал, что ей бы хотелось завести со мной более тесную дружбу, но она была не в моём вкусе. Я восхищался ею как деловой женщиной и знатоком антиквариата, но когда дело касалось мужчин, она всегда старалась виться вокруг них плющом, и это порой надоедало. Правда, на кухне она творила чудеса. Признаюсь, перед её тушёным мясом и кокосовым пирогом я не мог устоять, а кошки за её мясной хлебец готовы были на убийство.
Итак, я мчался к Норд‑Миддл‑Хаммоку в пижаме, чтобы спасти беспомощную женщину, попавшую в беду. На какое‑то мгновение мне пришло в голову, что её отчаянный телефонный звонок всего лишь уловка, повод выманить меня посреди ночи. С тех пор как я получил в наследство эти проклятые деньги Клингеншоенов, я остерегаюсь женского расположения. И с того самого момента, как миссис Кобб приехала в Пикакс с целым вагоном кулинарных книг и стала выказывать мне восторженное внимание, я был начеку. Хорошо поесть я люблю, а лучшей хозяйки, чем она, и не пожелаешь, но в остальном она вкусом не отличалась: слишком много розового и слишком много оборочек – не говоря уже об этих очках с оправой, усыпанной поддельными бриллиантами. Кроме того, я встречался с Полли Дункан, интеллигентной, образованной, волнующей, преданной… и ревнивой.
Искать в темноте Норд‑Миддл‑Хаммок пришлось буквально вслепую. В прежние времена, когда шахты работали, район процветал, но экономический кризис после Первой мировой войны превратил его в мёртвый город, в нагромождение поросших сорняками камней. В безлунную ночь тут не было видно ни зги. Ни уличных фонарей, ни хоть каких‑то ориентиров, только деревья и кусты, да и те ночью кажутся совершенно одинаковыми. Наконец фары моей машины выхватили из темноты изгородь фермы Фагтри, и я мысленно поблагодарил тех, кому пришло в голову покрасить её в белый цвет. Проехав ещё немного в темноте, я увидел такой же белый домик, в окне которого мерцал свет, – кто‑то смотрел телевизор. Отсюда начиналась улица Чёрного Ручья, которая другим концом упирается во владения Гудвинтеров. Я вздохнул с облегчением.
Старинный дом Гудвинтера достался миссис Кобб в наследство от Герба Флагштока, её третьего мужа, после того как их семейная жизнь так стремительно оборвалась. Она немедленно продала дом Историческому обществу с тем, чтобы в нём открыли музей, – продала за один доллар! Вот такая она – добрая и невероятно щедрая.
Проезжая по гравиевой дорожке, я заметил, что двор, которому полагалось быть залитым светом, погружён в темноту. Дом тоже. В Мускаунти частенько случаются перебои с электричеством… но ведь на ферме Фагтри свет горел, и кто‑то смотрел телевизор в доме на углу. У меня привычно закололо на верхней губе.
Обогнув вытянутое здание, я подъехал к западному фасаду, остановился так, чтобы луч света от фар падал на дверь в квартиру смотрителя, и взял из бардачка фонарик. Сперва я постучал в дверь медным молоточком, а когда никто не ответил, потянул её на себя и не удивился, что она оказалась незапертой. В Мускаунти многие так делают. Обведя фонариком прихожую, я нашёл на стене выключатель и решил попробовать – может, и вправду отключили электричество. Но свет был – по крайней мере в прихожей: под потолком в железной люстре зажглись четыре электрические свечки.
– Миссис Кобб! – крикнул я. – Это Квиллер!
Мне никто не ответил – и ни стуков, ни громыхания, ни стонов. И уж подавно никаких криков. Наоборот, в комнатах стояла тревожная тишина. Налево уходил коридор со сводчатым потолком. Он вёл в гостиную, обставленную старинной мебелью, и, как только я отыскал выключатель, стало светло. Почему, спрашивал я себя, перепуганная до смерти женщина вдруг взяла и всюду повыключала свет? Усы предсказывали неладное, бременами меня начинает раздражать их излишняя чувствительность.
Распахнутая дверь в дальнем углу комнаты вела в спальню. На кровати стояла наполовину собранная сумка. Дверь в ванную была закрыта.
– Миссис Кобб! – крикнул я ещё раз, немного помешкав, открыл дверь и заставил себя заглянуть в душевую.
Продолжая звать её, я прошёл через гостиную в старомодную кухню с камином, большим обеденным столом и сосновыми шкафами. Я включил свет и в ту самую секунду уже знал, что увижу. На кухонном столе стоял пакет молока, а на полу неподвижно лежала женщина в розовой юбке и розовом свитере, глаза её были широко раскрыты, круглое лицо искажено болью. Она не подавала признаков жизни.

ДВА

Когда Квиллер обнаружил безжизненное тело миссис Кобб, он был скорее опечален, чем удивлён. Он предчувствовал худшее, ещё когда свернул на улицу Чёрного Ручья и увидел, что дом и двор погружены в темноту. Сейчас, глядя на фигуру в розовом, – опять этот вечный розовый цвет! – он с грустью и бессильной злобой проводил рукой по усам. Разум не соглашался с тем, что эта добрая женщина ушла в расцвете лет, в разгар своей деятельности, в момент, когда жизнь наконец приносила ей только радости. Она завоевала любовь всего города; её последний муж оставил её состоятельной женщиной; в возрасте пятидесяти пяти лет она впервые стала бабушкой. Но, напомнил себе Квиллер, Судьба, как известно, не умеет выбирать подходящий момент.
Найдя на кухне телефон, он набрал номер полиции и сообщил о случившемся – кратко, без эмоций, только необходимые детали. Аппарат стоял на деревянной парте с чугунным основанием – реликт, отыскавшийся в здании старой школы откидная крышка, желобок для ручек и карандашей, подставка для чернильницы. Вся поверхность была изрезана инициалами нескольких поколений учеников. Рядом с телефоном на парте лежала записная книжка с номерами телефонов, открытая на букве Э. Квиллер позвонил Сьюзан Эксбридж в Индейскую Деревню, и она подняла трубку после первого же гудка.
– Сьюзан, это Квилл, – хмуро сказал он. – Айрис тебе сейчас не звонила?
– Да, бедняжка была чем‑то до безумия напугана. С трудом можно было разобрать её лепет, но я поняла, что ты привезешь Айрис сюда ко мне переночевать, Я только что постелила розовые простыни в комнате для гостей.
– Так мы с ней и договаривались. И я сейчас на ферме. Только она не приедет.
– Почему? Что случилось, Квилл?
– Я нашёл её в кухне на полу. Не дышит. Пульса нет. Я вызвал полицию.
Сьюзан зарыдала в трубку.
– Ужасно! Ужасно! Как же мы без неё? Я в отчаянии! – Она порой переигрывала, но сейчас у неё имелась причина быть безутешной. Они с миссис Кобб начали собственное дело, и на витрине нового магазина в центре Пикакса только что выведенная золотой краской надпись гласила: «Эксбридж и Кобб. Антиквариат». Официальное открытие было назначено на субботу.
– Поговорим завтра, Сьюзан, – сказал Квиллер. – Шериф будет здесь с минуты на минуту.
– Я могу что‑нибудь сделать?
– Отдохни; завтра будет тяжёлый день. Я сейчас позвоню Ларри. Вот ему наверняка потребуется твоя помощь.
Ларри Ланспик был президентом Исторического общества и директором музея «Ферма Гудвинтера», а также владельцем местного супермаркета. Коммерсант, один из влиятельных людей города и талантливый актер, член Пикакского театрального клуба, он привносил кипучую энергию во всё, за что брался. Квиллер набрал номер загородного дома Ланспика в модном районе Вест‑Миддл‑Хаммока, и, хотя было почти два часа ночи, Ларри ответил бодро, как в разгар рабочего дня.
– Ларри, это Квилл. Извини, что побеспокоил. У нас беда. Я звоню из музея. Некоторое время назад мне позвонила Айрис. Она была просто в истерике, и я помчался сюда. Ты ведь знаешь, что у неё неважно с сердцем. Я приехал слишком поздно. Я нашел её в кухне на полу. Её больше нет. В полицию я уже позвонил.
На другом конце провода последовало долгое молчание.
– Ларри?..
– Этого не может быть! – глухо проговорил Ларри. – Она нужна нам! И ведь она ещё совсем не старая!
– Ей было столько же лет, сколько нам с тобой, – мрачно произнёс Квиллер. Ларри можно было понять.
– Сейчас я что‑нибудь на себя наброшу и постараюсь поскорее приехать к тебе. Боже! Ужасная новость. Кэрол будет потрясена!
Только Квиллер включил во дворе фонари и выключил фары, как на улице показалась машина шерифа.
Из неё вышел молодой полицейский в широкополой шляпе.
– Это вы заявляли о найденном трупе?
– Да, умерла миссис Кобб, смотритель музея. Она позвонила мне, вся в панике, и я приехал, чтобы посмотреть, не могу ли чем‑нибудь помочь. Я Джим Квиллер из Пикакса.
Помощник шерифа кивнул. Кому же не были знакомы удивительных размеров усы, которые принадлежали самому богатому человеку Мускаунти.
Они вошли в дом, и Квиллер показал, как пройти на кухню.
– «Скорая помощь» уже выехала, – сказал помощник. – Тело отвезут в городскую больницу Пикакса. Свидетельство о смерти должен подписать патологоанатом.
– Может быть, ему будет интересно поговорить с доктором Галифаксом, он лечил её. У неё было больное сердце.
Помощник кивнул, заканчивая писать рапорт.
– Миссис Кобб позвонила мне, потому что слышала странный шум и боялась оставаться здесь одна, – пояснил Квиллер.
– Она обращалась в полицию несколько дней назад. Я съездил на вызов, но ничего подозрительного не обнаружил. Во дворе никаких следов грабителей. Вы её наследник?
– Нет. У неё есть сын в Сент‑Луисе. Он и будет решать, что делать дальше. Я, пожалуй, позвоню ему.
В этот момент подъехала карета «Скорой помощи», и молчаливые санитары унесли облачённые в розовое останки той, чья щедрость, жизнерадостность и энциклопедические познания по части антиквариата покорили всех. И ещё её кулинарное искусство, подумал Квиллер. Перед каждой благотворительной ярмаркой или приёмом миссис Кобб всю ночь пекла печенье – шоколадную стружку, уйму лимонно‑кокосовых квадратиков, ореховых меренг, полумесяцев с абрикосами и миндалём, всего и не упомнишь. Какая ирония судьбы, что многие жители Мускаунти будут помнить Айрис Кобб главным образом из‑за её печенья!
Квиллер листал лежавшую на парте записную книжку, пытаясь найти телефон её сына. Как назло, он не мог вспомнить имя молодого человека. Он смутно припоминал, что его звали Деннис. Фамилия его была не Кобб и произносилась не то Гоф… не то Хоф… не то Гаф, а писалась совсем иначе. На букву «Г» он нашёл телефон с кодом Сент‑Луиса. Ответил сонный мужской голос. Квиллеру не раз доводилось сообщать печальное известие ближайшим родственникам покойного, и он делал это с тактом. У него был низкий бархатный голос, которому он умел придать мягкие и сочувственные интонации, и у собеседника создавалось впечатление искреннего сопереживания.
– Деннис? – произнёс он сдержанным, ровным тоном. – Извините, что разбудил вас в такое время. Я Джим Квиллер, друг вашей матери, я звоню из Норд‑Миддл‑Хаммока.
Молодой человек сразу насторожился.
– Что случилось? – спросил он. Было слышно, как он громко сглотнул.
– Около полуночи мне позвонила Айрис. Она боялась оставаться на ферме одна, и поэтому я предложил отвезти её к приятельнице…
– Что произошло? Скажите мне, что произошло! 
– Она лежала в кухне на полу. Похоже на сердечный приступ. Мне больно говорить вам об этом, Деннис.
Деннис застонал.
– О боже! Я собирался к ней завтра лететь – то есть я хочу сказать, уже сегодня. Её врач сказал, что мне надо приехать.
– Её смерть – большая для нас потеря. Она здесь со многими подружилась и завоевала всеобщую любовь.
– Я знаю. Она писала мне, как она счастлива. Впервые в жизни она почувствовала, что действительно нашла своё место.
– Тогда насчёт похорон, Деннис. Что будем делать? Решать, разумеется, вам, хотя Мемориальный фонд Клингеншоенов сочтёт за честь оплатить все расходы. Айрис когда‑нибудь говорила, где бы ей хотелось быть похороненной?
– Бог мой. Да нет, конечно, – сказал её сын. – Она жила такой насыщенной жизнью! Не знаю, что и сказать. Всё это настолько неожиданно. Мне надо подумать, обговорить с Шерил.
– Перезвоните мне сюда, на ферму, как только сможете. В больнице ждут распоряжений.
Положив трубку, Квиллер заметил на стене полку с кулинарными книгами в мягких обложках – скудная замена тем трём десяткам им подобных, но в твёрдых переплётах, которых она лишилась после страшного пожара. На других полках располагались старинные оловянные тарелки, миски и кружки, с потолочных балок свисали медные горшки и корзины, вокруг камина стояла кованая железная утварь, которой пользовались в те времена, когда готовили на открытом огне. Тёплое и уютное местечко. Миссис Кобб любила свою кухню.
Он рассеянно листал её телефонную книжку, записи в которой были сделаны толстым пером, крупными печатными буквами, – зрение у неё портилось. В книжке были записаны в основном номера добровольных помощников музея… и ещё кто‑то по имени Кристи… и Винс и Верона – интересно, кто бы это мог быть… доктор Галифакс… Записаны и его домашний, и его рабочий телефоны. В Пикаксе врачу можно было позвонить домой хоть среди ночи. «ХБ и Б», очевидно, юридическая фирма Хасселрича, Беннетта и Бартера. Они наверняка занимались её наследством и составили для неё завещание. После смерти своего третьего мужа миссис Кобб получила немалое имущество, однако предпочла не брать его имя.
Ожидая звонка, Квиллер бродил по квартире в поисках разгадки последних минут её жизни. В открытой сумке на кровати лежала розовая ночная рубашка и розовые шлепанцы. Пакет с молоком всё ещё стоял на кухонном столе, и он убрал его в холодильник. В микроволновой печке осталась кружка молока; печка была выключена, но молоко ещё не остыло. Он вылил его в раковину и ополоснул кружку. Дверь, ведущая из кухни в помещения музея, оказалась незапертой, он прошёл туда и стал рассматривать экспонаты. Зазвонил телефон. Ему понравилось, что Деннис перезвонил так скоро. Однако он услышал женский голос
– Это Кристи с фермы Фагтри, – сказала она. – С Айрис всё в порядке? Я видела, как по улице проехала полицейская машина, а за ней «скорая помощь».
– Миссис Кобб, – официальным тоном сообщил он, – скончалась в результате сердечного приступа.
– О нет! Какое несчастье. Я знала, что она ходит к доктору Галу, но у меня и в мыслях не было, что это так серьезно. Это мистер Ланспик?
– Нет, просто один её друг из Пикакса.
– Как это случилось? – задыхаясь от волнения, спросила молодая женщина.
– Думаю, подробности будут в завтрашней газете.
– А… Какое горе, какое горе! Я сидела с моими больными детками и увидела мигалки, поэтому я не могла не позвонить.
– Да, конечно,
– Спасибо вам. Как ваше имя?
– Джим Квиллер, – пробормотал он.
Большинство женщин отреагировали бы восхищенным «Ооооо!», узнав, что говорят с очень богатым холостяком, – завидная партия! – но эта молодая женщина просто сказала:
– Меня зовут Кристи Уоффл.
– Вы правильно сделали, что позвонили. Спокойной ночи.
Он услышал, как на двор въезжает машина, и пошёл встретить Ларри Ланспика. Несмотря на своё высокое положение в обществе, он имел совершенно незаметную внешность. Средний рост, ничем не примечательные черты и цвет лица придавали ему безликость, которая давала ему возможность воплощать много разнообразных персонажей на сцене Театрального клуба.
– Какая трагедия! – покачав головой, сказал он с выверенными актерскими интонациями. Он прошёл в дом уверенными широкими шагами человека, который хочет казаться выше своего роста. – Никому даже не под силу оценить, сколько эта женщина сделала для нашего города! И не брала за это ни цента! Мы никогда не найдём такого смотрителя, как…
Телефонный звонок прервал его.
– Это, должно быть, её сын звонит из Сент‑Луиса, – сказал Квиллер, снимая трубку, но первые слова, которые он услышал, заставили его вздрогнуть.
– Алё! Это Винс Бозвел! – Голос был громким, резким и немного гнусавым. – Я звоню, чтобы выяснить насчёт Айрис. С ней что‑то случилось? Мы с женой… Ну, мы тут видик смотрели и увидели «скорую помощь».
Квиллер ответил холодно:
– Мне очень жаль, но миссис Кобб скончалась в результате сердечного приступа.
– Да вы что! Чёрт, вот беда‑то! – посетовал оглушительный голос и, отвернувшись от трубки, кому‑то пояснил: – Какой‑то парень говорит, что Айрис умерла от сердечного приступа, дорогая! – И снова прокричал в трубку: – Мы чертовски любили Айрис, моя жена и я. Мы можем что‑нибудь сделать?
Квиллер держал трубку в шести дюймах от уха.
– Думаю, что нет, но спасибо, что позвонили,
– Мы тут, по соседству, если потребуется какая‑нибудь помощь в музее, ладно? Раз такое дело – я всегда рад подсобить.
– Вы очень любезны. Спокойной ночи, мистер Босворт.
– Бозвел, – поправил мужчина. – Мы с женой тут в домике на углу. Ларри Ланспик – наш друг.
– Понимаю. Спокойной ночи, мистер Бозвел. Мы признательны вам за ваше участие.
Квиллер повесил трубку и сказал Ларри:
– Кто такой Бозвел?
– Ты разве не знаешь Винса и Верону? Она – один из наших добровольных помощников, а Винс составляет каталог старинных печатных станков в амбаре. Он пишет книгу об истории книгопечатания.
Квиллер задумался о том, нужна ли миру ещё одна книга по истории книгопечатания.
– Где вы отыскали этого парня, Ларри?
– Он приехал сюда из Питсбурга. Должно быть, был тренером у «Стилеров», подумал Квиллер.
Ларри тем временем продолжал:
– Винс сказал, что не будет брать денег за работу, и мы предоставили им бесплатное проживание. Поселили их в домик наёмного работника. Теперь, когда Айрис нет, нам из соображений безопасности нужно, чтобы кто‑то жил на территории фермы. По‑моему, Бозвелы подойдут.
– Я могу переехать сюда, пока вы не найдёте постоянного смотрителя, – сказал Квиллер.
– Это очень любезное предложение, Квилл, но это означало бы навязывать тебе дополнительную работу.
– Вовсе нет. Я всегда хотел какое‑то время пожить в музее, особенно из‑за собрания документов, – поискать материал для моей колонки.
– Если ты серьезно. Квилл, то это решило бы наши проблемы, а работой в музее тебе заниматься ни к чему. Есть отдельная телефонная линия, а наши добровольные помощники приходят и уходят со своим ключом. Тебя никто не побеспокоит.
– Только я бы, конечно, хотел взять с собой моих сиамцев, – добавил Квиллер. – Коко назначил себя начальником моей охраны, а Юм‑Юм однажды отличилась тем, что поймала музейную крысу. Айрис время от времени приглашала их сюда, и они ни разу ничего не попортили.
– Об этом я не беспокоюсь, – сказал Ларри. ‑Я знаю, они хорошо себя ведут. Они могли бы устроить себе вечернику, пригласить котов из сарая, полакомиться полевками.
– Они комнатные кошки, – поспешил заверить его Квиллер. – Я стараюсь не выпускать их на улицу.
Снова зазвонил телефон, и на сей раз это был Деннис:
– Мы всё обговорили, мистер Квиллер, Шерил и я думаем, что панихида и похороны должны быть там, у вас, где у мамы было столько друзей. Я прилечу сегодня, как и собирался, а вы тем временем можете решить всё, что нужно. Она всегда писала о вас в письмах. Вы были очень добры к ней.
– Хорошо, что вы прилетаете, Деннис. Я встречу вас в аэропорту и закажу вам номер в гостинице Пикакса, только я не знаю вашей фамилии.
– Пишется «Хауф» – «х‑а‑у‑ф», а произносится «Гаф».
– Вы летите пятичасовым рейсом из Миннеаполиса, так?
– Всё правильно… и, мистер Квиллер, мне нужно непременно рассказать вам, что происходило с мамой последнюю неделю или две. Это было связано с музеем. Ей было очень неспокойно.
Квиллер потрогал усы.
– Конечно же, обязательно расскажете.
– Спасибо за всё, мистер К. Ведь так вас всегда называла мама?
– Почти все называют меня Квилл. Называйте меня так же, Деннис.
Он медленно повесил трубку. У него снова возникли подозрения о психическом состоянии Айрис Кобб. Скорее всего это от лекарств.
– Ну что он решил? – спросил Ларри.
– Все организуем мы. Панихида и похороны здесь. Деннис прилетает сегодня вечером. Я распоряжусь, чтобы Фонд Клингеншоенов покрыл все расходы, и я хочу, чтобы всё было сделано как следует.
– Согласен. Воспользуемся похоронным залом Динглбери, а службу закажем в Старой Каменной Церкви.
– Будь добр, сделай необходимые телефонные звонки, пока я раздобуду кофе, – попросил Квиллер. – Нам надо заказать зал и сообщить в больницу. Если захотят узнать имя наследника, то это Деннис Гаф, а пишется «Хауф» – «х‑а‑у‑ф». Затем я позвоню на радио и ночному дежурному в газету. Пусть они напечатают сообщение на первой странице, а ко вторнику напишу некролог.
– Сообщи им, что музей всю неделю будет закрыт, – прибавил Ларри.
Они сидели за обеденным столом на кухне, отодвинув в сторону розовые свечки в подсвечниках из матового стекла, потягивали кофе из керамических кружек и обсуждали детали: Динглбери будет открыт для родных и близких во вторник вечером, отпевание в церкви на Пикакской площади в среду утром, пригласить для сопровождения процессии городской похоронный оркестр. Как бывший президент торговой палаты, Ларри гарантировал, что утром в день похорон все коммерческие учреждения будут закрыты. Как действующий президент совета по образованию, он будет просить, чтобы школы также были закрыты в первую половину дня.
– Всех учеников с первого класса по двенадцатый водили на экскурсии в музей, – сказал он, – и у Айрис для ребят всегда было печенье и лимонад.
Уже около ста лет похороны были для Пикакса важным событием. Все жители города приходили отдать покойным последние почести и сосчитать количество машин в процессии. Эта статистика становилась фактом истории, её запоминали и приводили в разговорах: девяносто три машины на похоронах Гудвинтера Старшего в прошлом году; семьдесят пять – когда хоронили капитана Фагтри. Самыми пышными из всех были похороны Эфраима Гудвинтера в 1904‑м: пятьдесят две двуколки, тридцать семь карет, более сотни человек пешком и семнадцать на велосипедах. «Не хватало только верблюдов и слонов», как сказал по этому случаю один непочтительный прохожий. Эфраима, владельца шахты Гудвинтер, сильно не любили, и его похоронная процессия напоминала триумфальный марш, но это долгая история, окутанная слухами и предубеждениями, – Квиллер рассчитывал когда‑нибудь ею заняться. Далее возник вопрос, заказывать или не заказывать цветы.
– Я уверен, что Айрис порадовали бы цветы, – сказал он. – В возложении цветов есть некоторая сентиментальность, а наша Айрис была сентиментальна.
– А как с надгробными речами? Айрис была очень скромна.
– Да, но она всегда жаждала признания. Когда она впервые приехала в Пикакс и я представил её собранию городского совета, а присутствующие зааплодировали из простой любезности, Айрис была очень тронута; придя домой, она даже расплакалась. Поэтому я за то, чтобы речи были.
– Отлично! Пусть выступят мэр и председатель совета комиссионеров. Или, может, стоит, чтобы одну из речей произнесла женщина? Например, Сьюзан. Или Кэрол.
– Зная Айрис я бы сказал, что речи должны произносить мужчины.
– Пожалуй, ты прав. Мы попросим Сьюзан выбрать гроб и одежду для Айрис, – Ларри откинулся на спинку стула. – Ну что же, думаю, это всё, что мы можем сегодня сделать. У меня в магазине завтра, то есть уже сегодня, распродажа ко Дню Колумба, и если я сейчас помчусь домой, я смогу соснуть часика три.
– Я бы хотел сообщить тебе вот ещё что, – сказал Квиллер. – Айрис жаловалась, что с наступлением темноты слышит странные звуки. Ты ничего необычного не слышал?
– Пожалуй, нет. Я много раз бывал здесь поздно вечером, когда мы расставляли экспонаты, но слышал только сверчков и лягушек, ну разве что гагару.
– Когда я приехал сюда сегодня вечером, Ларри, не было света. Я подумал, что отключилось электричество, но, когда ткнул в выключатели, всё работало. Как ты это объяснишь?
– Не знаю, – сказал Ларри. Он явно устал и порывался уйти. – Когда мы узнали, что у Айрис портится зрение, мы сказали ей, чтобы она не экономила электричество, но она привыкла на всём экономить. Сейчас я тебе принесу ключи. – Он прошёл в музей и вскоре вернулся с двумя ключами. – Вот этот – от входной двери квартиры, а этот – от амбара. Может, тебе понадобится поставить машину, если погода будет плохая. Там же большой запас дров для каминов.
– В котором сарае?
– В новом, металлическом. Старый весь забит печатными станками.
– А эта дверь в музей? Она запирается?
– Нет, мы не стали ставить сюда замок, и Айрис закрывала эту дверь, только когда готовила.
– Я буду держать её закрытой, – сказал Квиллер, – из‑за кошек. Нечего им болтаться по музею.
– Делай всё, что захочешь, Квилл. Не знаю, как и благодарить тебя, что пришёл к нам на помощь. Надеюсь, тебе будет удобно. Дай мне знать, как идут дела.
Двое мужчин сели в машины и выехали на улицу Чёрного Ручья, Ларри – в длинном многоместном автомобиле, глядя на который можно было почувствовать, что его хозяин владеет дорогим загородным домом, а Квиллер – в своей экономичной малолитражке. Он ехал обратно в Пикакс не торопясь и думал вот о чём:
– Кто‑то выключил свет – выключатель за выключателем, комната за комнатой, в доме и во дворе.
– Кто‑то отключил микроволновую печь.
– Кто‑то закрыл дверь, ведущую из кухни в музей…

ТРИ

Уже почти рассвело, когда Квиллер приехал к себе в Пикакс. В городе стояла жутковатая тишина. Скоро резко прозвонят будильники, разбудят спящих, а в семь часов сирена на крыше мэрии сдёрнет с кровати последних сонь. Они включат радио и услышат о смерти Айрис Кобб, и полетит по Пикаксу ужасная весть. Она понесётся по телефонным проводам, её будут пересказывать соседи через забор и посетители за чашкой чая в закусочной Луи около здания суда.
Квиллер устало взбирался по крутой узкой лестнице в свои комнаты над гаражом. На площадке его ожидали два сердитых сиамца: Юм‑Юм бросила на него полный неодобрения взгляд, а Коко высказал ему всё, что думает по поводу его отсутствия. Сверкая глазами, колотя хвостом и выгнув спину, он произнёс одно‑единственное, но очень выразительное слово: «ЙАУ!», в котором слышалось всё: «Где ты был? Свет всю ночь горел! Нас никто не покормил! Окно ты оставил открытым! »
– Тихо! – осадил его Квиллер. – Ты шумишь, как Винс Бозвел. И не приставайте ко мне с разными глупостями. У меня ужасное известие, от которого ваши уши встанут торчком. Мы потеряли миссис Кобб! Больше не будет вам, негодникам, домашнего мясного хлебца!
Он загнал котов ногой в их собственные апартаменты – комнату с мягким ковром, подушками, корзиной и телевизором – и рухнул на кровать. Он проспал завывание сирены в семь часов, проспал и первый удар отбойного молотка на Мейн‑стрит, где снова дробили асфальт.
В восемь часов его резко привёл в чувство телефонный звонок Арчи Райкера, его друга детства, а ныне издателя местной газеты.
Не здороваясь и не извиняясь, Райкер выпалил:
– Ты слушал новости, Квилл? Сегодня ночью Айрис Кобб нашли мёртвой на полу собственной квартиры!
– Знаю, – хриплым недовольным голосом ответил Квиллер. – Это я нашёл её тело, позвонил в полицию, известил наследника, организовал похороны, позвонил на радиостанцию и тебе в газету и в пять часов утра добрался домой. Есть ещё какие‑нибудь столь же срочные известия?
– Спи дальше, старый ворчун, – сказал Райкер.
В восемь тридцать позвонила Полли Дункан:
– Квилл, ты проснулся? Ты слышал про Айрис Кобб? Это ужасно!
Квиллер сдержался и выдал ей смягченный вариант тирады, которую чуть раньше выслушал Арчи Райкер. В следующие полчаса ему позвонили Фран Броуди, дизайнер, оформлявшая ему квартиру, мистер О'Делл, сторож, и Эддингтон Смит, который продавал старые книги. Все они очень ответственно подошли к своей роли в распространении слухов по городу.
В отчаянии он вылез из кровати, включил кофеварку и открыл банку лосося для котов. Он прихлебывал большими глотками драгоценный горячий напиток и смотрел, как они ели – прижавшись к полу, вытянув хвосты, хватая куски одной стороной рта. После чего ими был исполнен древний ритуал: широко раскрыть рот, высунуть длинный розовый язык, затем омыть влажными лапами мордочки и ушки – и всё это с удивительным балетным изяществом. Два живых произведения искусства с бежевой шкуркой и голубыми глазами проделывали эту простую повседневную обязанность элегантно и грациозно. Квиллер открыл, что наблюдение за сиамскими котами лечит, снимает усталость, нервозность, раздражительность и беспокойство – лекарство, выдающееся без рецепта и не имеющее побочных эффектов.
– Ну ладно, ребятки, – сказал он. – У меня для вас есть ещё новости. Мы переезжаем в музей «Ферма Гудвинтера». – Он взял себе за правило говорить им всё напрямую. Словно поняв то, что он сказал, оба вылетели из комнаты: они ненавидели менять адреса.
Квиллер загрузил в машину письменные принадлежности, большую энциклопедию, два чемодана одежды – скоро настанут холода, – переносной стереомагнитофон, несколько кассет, и среди них «Отелло», и латку, которая служила котам туалетом. Затем достал большую плетёную корзину с крышкой, в которой они привыкли путешествовать.
– Поехали! – крикнул он. – Куда вы подевались, негодники? – Два крепких кошачьих тела, тянувшие на восемнадцать фунтов, словно внезапно испарились. – Ну же! Хватит в игрушки играть!
Наконец, поползав на четвереньках, он отыскал Юм‑Юм под кроватью, а Коко – в самом дальнем углу стенного шкафа за парой кроссовок.
Вялые и безмолвные, сиамцы позволили посадить себя в корзину, но оказалось, они задумали ответный маневр. Как только он поехал в сторону Норд‑Миддл‑Хаммока, они начали выполнять свой план, разыграв шумную перебранку. От их возни корзина раскачивалась, а рычания доносились такие, будто там шла кровавая бойня.
– Если вы заткнётесь, дикари, – завопил Квиллер, – я буду вести для вас репортаж о нашей поездке. Сейчас мы двигаемся на север по Пикакской дороге и приближаемся к закрытой в настоящее время шахте Гудвинтера. Как вы помните, в тысяча девятьсот четвертом году здесь произошел разрушительный взрыв.
Гомон на заднем сиденье временно прекратился. Котам нравился звук его голоса. Он смягчал их дикие сердца, стучавшие под светлым шелковистым мехом. И Квиллер продолжал в манере экскурсовода:
– Справа мы видам закусочную «Грозный пёс», славящуюся своей плохой едой и ещё более плохим кофе. Окна в ней не мылись со времени правления администрации президента Гувера. Здесь мы сворачиваем на шоссе Скатертью дорога.
Пассажиры угомонились. Светило солнце, по октябрьскому голубому небу неслись белые с серебристым оттенком облака, осенним огнем горели леса. Путешествие намного отличалось от вчерашней ночной игры в жмурки.
– Осторожно, не прикусите язык, – предупредил Квиллер. – Сейчас мы будем проезжать дощатый Старый мост, а затем пройдем несколько крутых поворотов. Слева – печально известное Дерево повешенных.
Потом проехали город‑призрак, который был некогда Норд‑Миддл‑Хаммоком… потом белую изгородь фермы Фагтри… и, наконец, надпись, вырезанную на сарае:

МУЗЕЙ «ФЕРМА ГУДВИНТЕРА»  
1869  
Открыт в пятницу, субботу и воскресенье  
с 13 до 16 часов  
Экскурсии – предварительная запись  
на любой день  

Улицу Чёрного Ручья окаймляли деревья в буйстве красок: золотого, винно‑красного, розоватого и оранжевого – живые напоминания о густых лесах прежних времен, которые покрывали Мускаунти до прихода лесорубов. В конце аллеи виднелся старинный дом.
– Вот мы и приехали! – объявил Квиллер. Он отнёс корзинку в западное крыло вытянутого здания. – У вас будут два камина и широкие подоконники, откуда прекрасно можно наблюдать разнообразную жизнь дикой природы. Такого у вас в центре Пикакса не было.
Сиамцы осторожно выползли из корзины и отправились прямиком на кухню: Юм‑Юм – туда, где четыре месяца назад поймала мышь, а Коко – на то самое место, где с миссис Кобб случился удар. Он выгнул спину, распушил хвост и подскочил, исполняя своего рода танец смерти.
Квиллер ногой выгнал их из кухни, и они методично продолжили осмотр: обнюхали ковры, легко, как пушинки, вспрыгнули на столы, попробовали стулья на мягкость, оценили удобную форму сидений, проверили вид, открывающийся с подоконников, и изучили ванную, куда был помещен их туалет. В гостиной Коко узнал большой розовый шкаф – шифоньер из Пенсильвании, который привезли из клингеншоеновского особняка. Шифоньер был семи футов в высоту, но Коко смог взлететь наверх в один тщательно рассчитанный прыжок. На книжных полках он обнаружил только несколько книг в бумажных переплетах, большую часть места на выставке занимали старинные безделушки. Стулья были обиты темным бархатом, на нём прекрасно будет заметна кошачья шерсть, а на натёртых полах лежали восточные ковры, на которые здорово запрыгивать и скользить.
Пока коты осматривали помещение; Квиллер внёс багаж в дом. Письменные принадлежности он свалил на обеденном столе в кухне. Стереомагнитофон поставил на австрийский сундук в гостиной. С одеждой возникла проблема, поскольку платяные шкафы были забиты вещами миссис Кобб. Ещё хуже, по его мнению, обстояло дело с другой мебелью в спальне: сундуки и столы с холодными мраморными столешницами, слишком хрупкое кресло‑качалка и огромная спинка кровати из тёмного дерева, замысловатой формы и высотой чуть ли не до потолка. По виду она весила не меньше тонны, и Квиллеру представилось, как эта штуковина прихлопнет его, когда он будет лежать в кровати.
– Сегодня проведём наблюдение, – сказал он рыщущим по квартире котам. – Либо этот старый дом и впрямь издаёт с наступлением темноты странные звуки, либо все эти звуки рождались в голове бедной женщины. Но вряд ли мы поймем, почему в доме и во дворе было темно. Где горел свет, когда у неё случился удар? Не могло не быть света на кухне, где она подогревала молоко. Возможно, был свет и в спальне, где она собирала сумку, наверняка и во дворе, потому что она ждала меня. И само собой, была включена микроволновая печка,
– Йау‑йау‑йау, – сказал Коко и почесал лапой ухо. Квиллер запер обоих котов, чтобы они не ходили на кухню, а сам тем временем сел печатать некролог миссис Кобб на её же пишущей машинке. Ему не нужно было собирать материал. Он и так прекрасно знал и о том, что у неё была лицензия на работу антикваром и оценщиком; и что она проделала огромный труд, составив каталог обширной коллекции Клингеншоенов; знал о её щедром даре Историческому обществу и о её неустанных усилиях по реставрации фермы и основанию музея. Всё это требовало средств, и ей пришлось немало поуламывать прижимистые семейства Мускаунти, чтобы заполучить денежные пожертвования и фамильные реликвии. Она организовывала программы для школьников, и у них появлялся неистребимый интерес к наследию предыдущих поколений. И закончить свою хвалебную песнь Квиллер не мог, не воспев того восхитительного печенья, которое как из рога изобилия выходило из её кухни.
Он опустил тот факт, что все трое её мужей умерли неестественной смертью: Гаф – от пищевого отравления, Кобб стал жертвой несчастного случая, а Флагшток… о Флагштоке Квиллер предпочитал не думать.
Когда некролог был готов, он позвонил в редакцию газеты «Всякая всячина» и предложил опубликовать его во вторник. Все соглашались, что такое название звучит несколько странно для газеты, но Мускаунти гордился, что отличается от всех остальных.
От работы у Квиллера разыгрался аппетит, и он, пошарив в холодильнике, выбрал себе на обед бульон с перловкой и домашний сыр.
Не успел он закончить трапезу, как стук молоточка позвал его к входной двери. Гость оказался сухопарым мужчиной средних лет с острым взглядом и острым носом.
– Я вашу машину во дворе увидел, – сказал он громким гнусавым голосом. – Помощь какая‑нибудь требуется? Меня зовут Винс Бозвел. Я тут в амбаре печатными станками занимаюсь.
Квиллер узнал голос, который слышал по телефону, – голос, резавший барабанные перепонки, как острый нож, и невольно поморщился.
– Добрый день, – холодно сказал он. – Я только что приехал и поживу здесь несколько недель.
– Вот и чудненько! Значит, мне не придётся беспокоиться о помещении. Я тут был навроде сторожа, когда Айрис отлучалась. А вы, верно, Джим Квиллер, который пишет во «Всячине». Я ваше фото в газете частенько встречаю. Вы всё время будете здесь?
– Я буду время от времени отлучаться.
– Я присмотрю за домом, пока вас не будет. Я ведь тоже пишу – ну, там, всякие специальные труды. Сейчас работаю над книгой об истории печатного станка и составляю каталог старинных инструментов в амбаре. Работёнка! – Бозвел посмотрел мимо Квиллера вниз, на пол. – Я гляжу, у вас киска.
– У меня две, – сказал Квиллер.
– Моя дочурка любит кисок. Может, жена как‑нибудь приведёт сюда малышку, чтобы она с ними познакомилась?
Квиллер кашлянул.
– Это не обычные кошки, мистер Бозвел. Это сиамские сторожевые коты с очень вспыльчивым характером и не привыкшие общаться с детьми. Я бы не хотел… чтобы ваш ребёнок получил случайную царапину. – Он знал, что правила вежливости, принятые в Мускаунти, предписывали ему пригласить гостя зайти выпить пива или чашечку кофе, но громкий голос Бозвела раздражал его. – Я предложил бы вам чашечку кофе, но я еду в аэропорт. Человек прилетает на похороны.
Бозвел грустно покачал головой:
– Мы с женой скорбим. Айрис была чудной женщиной. Когда похороны? Морг будет открыт для посетителей?
– Полагаю, вся информация появится в завтрашней газете. – Квиллер взглянул на часы. – Вам придётся меня извинить, мистер Бозвел. Когда самолет приземлится, мне нужно быть уже там.
– Зовите меня Винс. И дайте знать, ежели что нужно, ладно? – Он помахал рукой обоим – хозяину и коту. – До свидания, киска. Приятно было с вами познакомиться, мистер Квиллер.
Квиллер закрыл дверь и повернулся к Коко:
– Каково ваше мнение об этом зычноголосом мужлане?
Коко отвёл уши назад. «Никто ещё не называл его "киска", – подумал Квиллер. – Ему скорее подошло бы "Ваше Превосходительство" или "Ваше Преосвященство"«.
Прежде чем уехать в аэропорт, он позвонил домой Сьюзан Эксбридж в Индейскую Деревню:
– Я хотел тебе сказать, что переехал в квартиру Айрис. Это если я тебе зачем‑нибудь понадоблюсь. Как вы там справляетесь?
По энергичности и энтузиазму вице‑президент Исторического общества не уступала его президенту.
– Я просто сбилась с ног! Рано утром помчалась в музей и выбрала одежду, в которой будут хоронить Айрис. Я остановилась на том розовом замшевом костюме, который она в прошлом году надевала на свадьбу. Потом пошла в Динглбери, подобрала гроб. Айрис бы он понравился! Он обит розовой тканью со сборками, очень женственно. Потом договорилась с церковным органистом, заказала на завтра церемонию в Траурном зале и наняла оркестр сопровождать процессию. Ещё я уговорила цветочный магазин специально привезти самолетом из Миннеаполиса розовые цветы. У нас в Мускаунти любят эти ржаво‑золотые хризантемы, а на розовой обивке они будут смотреться просто отвратительно, ты согласен?
– Ты, наверное, целый день бегала, Сьюзан.
– Ещё бы! И всё это на нервах! У меня даже пореветь времени не было, но сейчас я выпью пару бокалов мартини и хорошенько поплачу по бедной Айрис… А чем ты сегодня занимался, Квилл?
– Написал некролог и продиктовал его по телефону в редакцию, а сейчас отправляюсь в аэропорт встречать её сына, – сказал Квиллер. – Мы где‑нибудь пообедаем. И я отвезу его в отель. Его зовут Гаф. Вы с Ларри не окажете мне любезность?
– А что надо сделать?
– Проследить, чтобы его привели позавтракать и пообедать. И вовремя привезли в Динглбери.
– А он симпатичный? – незамедлительно спросила Сьюзан. Она недавно развелась и не пропускала ни одного потенциального жениха.
– Смотря на чей вкус, – сказал Квиллер. – Рост – пять футов, вес – триста фунтов, и ещё у него стеклянный глаз и перхоть.
– Как раз по мне, – весело заявила она.
Квиллер переоделся, нашёл в холодильнике мороженый ростбиф, разогрел его котам и поехал в аэропорт.
Два года назад аэропорт Мускаунти был просто лужайкой с хибаркой и ветровым конусом, но дотация Фонда Клингеншоенов помогла отремонтировать взлетно‑посадочную полосу, построить аэровокзал, ангары и заасфальтировать стоянку, а местные клубы садоводов оформили вход и посадили ржаво‑жёлтые хризантемы.
На вокзале были вывешены номера «Всякой всячины» за понедельник с чёрной рамкой на первой странице:
ОФИЦИАЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ  

Сегодня рано утром Айрис Кобб Флагшток была найдена мёртвой в своей квартире в Норд‑Миддл‑Хаммоке. Смерть, вероятно, наступила в результате сердечного приступа. Миссис Кобб работала смотрителем музея «Ферма Гудвинтера» и была одним из совладельцев нового антикварного магазина, открывающегося в Пикаксе. В последнее время её здоровье вызывало серьезные опасения. Информация о похоронах будет опубликована дополнительно. 

Пока двухмоторный турбовинтовой самолёт совершал посадку и выруливал к аэровокзалу, Квиллер думал о том, узнает ли он Денниса после их встречи в Центре. Он помнил его гладко выбритым молодым человеком с тонкими чертами лица, только что окончившим колледж и работающим в строительной фирме. С тех пор Деннис женился, стал отцом и основал свою строительную подрядную компанию – всеми этими переменами его мать была весьма довольна.
Молодой человек, шедший сейчас по направлению к аэровокзалу, отличался от прежнего Денниса: несколько лишних лет и заботы сделали своё дело, а на его худом лице отразились горе и усталость.
Квиллер сердечно пожал ему руку:
– Рад снова вас видеть, Деннис. Жаль только, что при таких обстоятельствах.
– Не говорите! Мама все время приглашала меня и Шерил к себе, но мы всегда были слишком заняты. Мне просто хочется дать себе пинка. Она ведь так даже и не увидела своего внука.
Когда они ехали к Пикаксу, Квиллер спросил его:
– Айрис вам рассказывала о Мускаунти? О заброшенных шахтах и всём остальном?
– Да, она писала прекрасные письма. Большинство из них я храню. Когда‑нибудь наш сын прочтёт их.
Квиллер взглянул на своего пассажира и сравнил его худое и печальное лицо с полным и жизнерадостным лицом миссис Кобб.
– Вы не похожи на свою мать.
– Думаю, что я похож на отца, хотя никогда не знал его и даже фотографии не видел, – сказал Деннис. – Он умер, когда мне было три года, – пищевое отравление. Всё, что мне известно, это что у него был скверный характер и он жестоко обращался с мамой, а когда умер, прошёл мерзкий слушок, будто она отравила его. Вы знаете, как это бывает в маленьких городках… Там нечего больше делать, кроме как копаться в грязи. Поэтому мы переехали в большой город, и она вырастила меня одна.
– Я всегда очень сочувствую родителям‑одиночкам» – сказал Квиллер. – У моей матери были те же проблемы, и я знаю, как ей приходилось нелегко. Как Айрис начала заниматься антиквариатом?
– Она работала кухаркой в частных домах, а у одной семьи было много старинных вещей. Она сразу загорелась. Обычно мы вместе занимались за кухонным столом – я решал свои задачки, а она изучала конструкцию выдвижных ящиков в комодах восемнадцатого века и тому подобное. Потом она встретила С. С. Кобба, и они открыли магазин подержанных вещей на Цвингер‑стрит, где мы жили. Остальное вы, наверное, знаете.
– У Кобба был тяжёлый характер.
– У Флагштока – тоже, судя по тому, что я слышал.
– Чем меньше говорить об этом ничтожестве, тем лучше, – нахмурившись, сказал Квиллер. – Вы не хотите поесть? Можем остановиться у какого‑нибудь ресторана. В Пикаксе есть пара неплохих мест.
– В Миннеаполисе я съел мясо под соусом «чили», пока ждал рейса, но от гамбургера с пивом не откажусь.
Они свернули к «Старой мельнице», настоящей столетней мельнице, переделанной под ресторан. Там до сих пор вращалось, поскрипывая, водяное колесо. Деннис выпил пива, а Квиллер заказал минеральной воды «Скуунк» с лимоном.
– Вкус у неё лучше, чем название, – объяснил он. – Это минеральная вода из местного артезианского колодца в Скуунк‑корнерз. – Он помолчал. – Жаль, что Айрис не дожила до открытия магазина «Эксбридж и Кобб». Это вам не лавочка на Цвингер‑стрит. И её квартира в музее тоже полна редких старинных вещей. Возможно, по наследству они перейдут к вам.
– Вряд ли, – сказал Деннис. – Она знала, что я не увлекаюсь старой мебелью и тому подобным. Шерил и я любим стекло, сталь и итальянскую пластмассу. Но мне бы хотелось посмотреть музей. Я когда‑то работал в фирме, которая реставрировала исторические здания.
– Дом на ферме Гудвинтер – тоже замечательное историческое здание, и всей реставрацией руководила она. Это милях в тридцати от Пикакса, и я всё время думал, безопасно ли ей жить там одной.
– Я тоже. Я советовал ей завести добермана или немецкую овчарку, но она сразу это отвергла. Она вряд ли любила собак – разве что тех, у которых лапы напоминали чиппендейловские стулья.
– Вы часто с ней общались?
– Да, мы были в хороших отношениях. Я звонил ей каждое воскресенье, а она писала один или два раза в неделю. Вы знаете её почерк? Это что‑то невозможное!
– Его мог прочесть только опытный дешифровщик.
– Поэтому я подарил ей пишущую машинку. Она её так любила! И музей любила. И любила Пикакс. Она была очень счастливой женщиной… и вдруг… Такой удар!
– Что вы имеете в виду?
– Она пошла к врачу с расстройством желудка, а обнаружилось, что у неё начинался тромбоз коронарных сосудов. Холестерин выше некуда, сахар в крови на грани и фунтов пятьдесят лишнего веса. Психологически она была просто раздавлена!
– Но на вид она всегда казалась здоровой.
– Вот почему это было таким ударом. Она впала в депрессию и тогда стала отвлекаться работой в музее… Вы верите в привидения?
– Боюсь, что нет.
– Я тоже нет, но мама всегда интересовалась духами – добрыми духами, конечно.
– Об этом я знаю прекрасно, – сказал Квиллер. – Когда мы жили на Цвингер‑стрит, она заявляла, что в доме поселился веселый призрак, но я случайно узнал, что это были шутки С. С. Кобба. Каждую ночь он осторожно, чтобы не потревожить её, вставал с постели, клал ей в тапки солонку или вешал панталоны на люстру. Ему, должно быть, нелегко было каждую ночь придумывать новую проделку.
– Наверное, это и есть любовь, – сказал Деннис.
– Если честно, по‑моему, она догадывалась, но не хотела, чтобы С. С. знал, что она догадывается. Вот это действительно любовь!
Принесли гамбургеры, и собеседники несколько минут молчали, занявшись едой. Потом Квиллер сказал:
– Вы упомянули, что Айрис начала разочаровываться в музее. Я об этом не знал.
Деннис слегка кивнул.
– Ей стало казаться, что в доме водятся привидения. Поначалу ей это понравилось, но потом она испугалась. Мы с Шерил убеждали её приехать в Сент‑Луис погостить. Мы думали, что смена обстановки пойдёт ей на пользу, но она не хотела уезжать до официального открытия магазина. Может быть, это от лекарств, я не знаю, но она продолжала слышать какие‑то звуки, которые не могла объяснить. Такое, знаете ли, бывает в старых домах – трещит дерево, мыши скребутся, или ветер гудит в трубе…
– Подробнее она ничего вам не рассказывала?
– Я захватил некоторые из её писем, – сказал Деннис. – Они у меня в чемодане. Я подумал, что вам будет интересно их прочитать. Вдруг что‑нибудь прояснится. Мне всё это кажется ерундой. Я хочу спросить об этом у её врача, когда увижу его.
– Доктор Галифакс – милейший человек, он всегда выслушает и поможет. Он вам понравится.
Они ехали в «Нью‑Пикакс Отель», так он назывался, но Квиллер предупредил Денниса, чтобы на суперсовременные апартаменты тот не рассчитывал.
– Этот отель был «новым» в тридцатые годы, но там уютно, расположен он в самом центре и неподалеку от Траурного зала. Ларри Ланспик свяжется с вами завтра – или даже сегодня вечером. Он президент Исторического общества и отличный парень.
– О да, мама Ланспиков очень любила.
Они оставили машину перед отелем, и Квиллер проводил Денниса к портье, где присутствие знаменитых усов обеспечивало роскошное обслуживание. Ночной дежурный был одним из тех рослых блондинов приятной наружности, которыми так богат Мускаунти.
– Митч, – сказал ему Квиллер, – я заказывал номер для Денниса Гафа, пишется «х‑а‑у‑ф», произносится «Гаф». Он приехал на похороны миссис Кобб. Посмотрите там что‑нибудь получше… Деннис, это Митч Огилви, член Исторического общества. Он был знаком с вашей матерью.
– Мне очень жаль, мистер Гаф, – сказал портье. – Она была восхитительным человеком и очень любила свой музей.
Деннис пробормотал какие‑то благодарности и расписался в книге постояльцев.
– Спокойной ночи, Деннис, – сказал Квиллер. – Увидимся завтра вечером в Траурном зале.
– Спасибо за всё, Квилл… Возьмите! – Он вытащил из сумки конверт и протянул Квиллеру. – Это ксерокопии. Возвращать не надо. Здесь несколько последних писем. Последнее пришло в субботу. Может быть, вы сможете понять, что творилось в музее… Если это не… – Он постучал себе по лбу.

ЧЕТЫРЕ

Отвезя Денниса в отель, Квиллер поехал в Норд‑Миддл‑Хаммок. Дорога была окутана призрачной голубой дымкой – это лунный свет смешивался с обрывками тумана, оседавшего в долинах. Когда он приехал домой и выключил фары, то увидел, что дом и двор утопают в таинственной голубизне.
Он вошёл в дом и включил люстру с четырьмя свечами. Загорелось только три. И тут из тёмной гостиной крадучись появились две тени и сверкнули на него глазами.
– Что у нас со светом? – спросил он у них. – Вчера вечером все четыре работали.
Коты зевнули и потянулись.
– Что вы можете сообщить? Вы слышали какие‑нибудь необычные звуки?
Коко стал длинным розовым языком приводить в порядок свою грудку, а Юм‑Юм потерлась об ноги Квиллера, намекая, что неплохо бы перекусить. Они в первый раз оставались здесь одни, и Квиллер обвёл взглядом комнату в поисках криво висящих картин, разбросанных по полу книг, сдвинутых абажуров и разодранной туалетной бумаги. Никогда не угадаешь, чем они могут ответить на то, что их бросили в новой обстановке. К счастью, их присутствие выдавали лишь несколько волосков кошачьей шерсти на синем бархатном кресле и несколько сухих цветов на полу гостиной; это значит, они облюбовали себе любимое кресло миссис Кобб и один из них, а может, оба вспрыгивали наверх семифутового шифоньера, чтобы изучить зимний букет, стоявший корзине – одной из таких, какие когда‑то делали квакеры.
Квиллер сварил себе кофе и сел читать последние письма Айрис Кобб, мысленно поблагодарив Денниса за то, что он подарил ей пишущую машинку. Первое письмо было датировано 22 сентября и начиналось вопросами заботливой бабушки о Деннисе‑младшем, далее шли замечания о хорошей погоде, восторги по поводу нового антикварного магазина, открытие которого намечено на 17 октября, и длинный рецепт какого‑то нового очень калорийного десерта, который она изобрела, а далее шли такие строки:

В музее происходит столько интересного! На днях мне пришла в голову мысль, что хорошо бы было выставить в одной из музейных спален постельную грелку с длинной ручкой, и я вспомнила, что кто‑то отдавал нам грелку в плохом состоянии. Я посмотрела по компьютеру. (Фонд Клингеншоенов оплатил нам приобретение компьютера для составления каталога нашей коллекции. Правда, как замечательно?) Конечно, там было сказано, что на корпусе вмятины, а ручка болтается, но стоит отреставрировать. И я пошла вниз её искать.
В подвале у меня свалены всякие поломанные вещи, и я шарила в поисках грелки, когда услышала таинственные (два «н», правильно?) постукивания по стене. И я сказала себе: как славно! У нас поселилось привидение! Я прислушалась и попыталась понять, от какой стены идут звуки, а потом подобрала старую деревянную толкушку для пюре и сама постучала в стену. После этого звуки прекратились. Если это было привидение, то я, наверное, его испугала.
Жаль, что вы не можете приехать на торжественное открытие магазина. Всё должно быть очень пышно. Сьюзан организует и шампанское для крюшона, и цветы, и всё такое.
С любовью, мама

Цветы, подумал Квиллер. Разумеется, ржаво‑жёлтые хризантемы. Он взял следующее письмо, датированное 30 сентября, и обнаружил резкую смену настроения. Миссис Кобб писала:

Дорогие Деннис и Шерил!
Я страшно расстроена. Я только что получила от доктора Тала результаты анализов, и всё ужасно плохо! Сердце, кровь, холестерин – всё! Я так плакала, что даже говорить не могла, а то бы я позвонила. Если я не буду соблюдать строгую диету и не буду делать некоторые упражнения и принимать лекарства, понадобится операция! Меня это просто сразило. Никогда не думала что вдруг сразу так сдам. Я великолепно себя чувствовала! А теперь просто руки на себя наложить хочется. Так это говорится? Простите, что взваливаю на вас свои неприятности. Сегодня не могу больше писать.
Мама

Бедная Айрис, подумал Квиллер. У его собственной матери наступила такая же паника, когда доктор выдал ей смертный приговор. Он взял следующее письмо и порадовался, обнаружив, что оно звучит гораздо жизнерадостнее. Письмо было написано пять дней спустя.

Милые мои детки!
И сказать не могу, как ваш звонок меня поддержал. Мне надо было приехать к вам, когда вы первый раз меня приглашали, но теперь я должна остаться здесь на торжественное открытие. Днем я чувствую себя нормально, но по ночам очень нервничаю и плохо сплю, в основном из‑за этих загаданных (я правильно написала?) звуков. Я говорила вам о стуке в подвале. Теперь я все время слышу этот стук, а также стоны и дребезжание. Иногда мне кажется, что всё это только у меня в голове, и тогда я действительна начинаю бояться, и даже в груди давит.
Я всегда говорила, что старый дом несёт на себе отпечаток переживаний тех людей, которые жили в нём, словно что‑то проникает в дерево и штукатурку. Это звучит дико, я знаю, но с Гудвинтерами всегда приключалось что‑нибудь дурное – самоубийства, убийства, несчастные случай. Я чувствую это в атмосфере дома, и мне становится очень неуютно. Это всё моё воображение? Или злые духи?
Я так углубилась в свои беды, что забыла спросить о маленьком Дэнни. Вы узнали, отчего у него появилась сыпь?
С любовью, ваша мама и бабушка

Последнее письмо не было датировано, но Деннис получил его в субботу, за день до смерти миссис Кобб.

Дорогой Деннис!
Не знаю, как долго ещё я смогу выдержать, – я имею в виду эти стуки. Волонтеры (так здесь называют тех, кто приходит бесплатно помогать в музее) ничего не слышат. Я одна их слышу. Я сказала доктору Талу, и он велел мне несколько дней не принимать лекарств, но ничего не изменилось. Я всё равно слышу звуки, правда лишь тогда, когда я одна. Не хочу говорить Ларри. Он подумает, что я сошла с ума. Музей открыт в пятницу, субботу и воскресенье, и тут будут ходить люди. Я подожду до понедельника, и, если всё останется так же, я от этой работы откажусь.
Мама
P. S. Сейчас их опять не слышно.

Получив в субботу письмо, Деннис позвонил доктору Галифаксу и купил на понедельник билет на самолёт. В воскресенье ночью она умерла, и её лицо было искажено от боли – или от чего‑то ещё? Она была напугана до смерти, решил Квиллер. Чем? Или кем?
После этого последнего письма он не спешил ложиться в постель, где над ним будет нависать чудовищная спинка. Он решил спать на кушетке, но вначале провести эксперимент, который будет состоять в следующем: он досидит до полуночи, включив во всех комнатах лампы и люстры и поставив магнитофон на полную мощность. Затем ровно в полночь всё выключит и будет сидеть в темноте и слушать.
Выполняя первый этап своего плана, он прошёлся по квартире, щёлкая одним выключателем за другим и зажигая все лампы. В прихожей загорелось только две свечи. Накануне ночью их было четыре. Час назад – три. Он фыркнул в усы. Электричество, которое отказывалось выполнять свои обязанности, выводило его из себя, но идти искать запасные лампочки не было настроения.
В любимом клетчатом купальном халате и в шлёпанцах из лосиной кожи было очень уютно. Он угостил кошек сардинкой и сварил себе ещё одну чашку кофе. Потом вставил кассету с «Отелло» в магнитофон и уселся в синее бархатное кресло перед камином. Огня он разжигать не стал: потрескивание поленьев только мешало бы восприятию музыки.
На этот раз он рассчитывал прослушать запись от начала до конца, не прерываясь. К его ужасу, как раз когда в первом акте Отелло и Дездемона подходили к любовному дуэту, раздался телефонный звонок. Квиллер приглушил звук и пошёл в спальню к телефону.
– Квилл, это Ларри, – сказал энергичный голос – Я только что разговаривал по телефону с Деннисом Гафом. Спасибо, что помог ему с отелем. Он говорит, что номер очень хороший.
– Надеюсь, они не дали ему люкс для молодоженов с круглой кроватью и атласными простынями, – угрюмо произнёс Квиллер, злясь на досадную помеху.
– Он в президентских апартаментах – единственном номере с телефоном и цветным телевизором. На завтра всё устроено. Сьюзан с ним позавтракает, мы с Кэрол обедаем с ними обоими. В музее всё в порядке? Тебе там удобно?
– Думаю, если я буду спать на этой штуковине, которая стоит тут вместо нормальной кровати, у меня начнутся кошмары.
– Эта штуковина, Квилл, – шутливо пожурил его Ларри, – бесценная кровать генерала Гранта, которая была сделана столетие назад для Всемирной выставки! Посмотри, какого качества розовое дерево! Посмотри, какая отделка! Посмотри, какая патина!
– Как хочешь, Ларри, спинка у изголовья похожа на дверь в мавзолей, а я ещё не готов ложиться в гроб. А помимо того, всё хорошо.
– Тогда спокойной ночи. Денёк выдался горячий, да и прошлой ночью никому из нас не удалось выспаться. Я наконец нашёл, кто ещё понесёт гроб, и поэтому сейчас я собираюсь пропустить свой заслуженный стаканчик и лечь на боковую.
– Один вопрос, Ларри. Ты на прошлой неделе видел Айрис в часы работы музея?
– Я нет, но Кэрол видела. Она говорила, что Айрис выглядит усталой и озабоченной, – это наверняка после результатов анализов, и, может быть, сказалось напряжение, связанное с открытием нового магазина. Кэрол посоветовала ей прилечь.
Квиллер вернулся к опере, но любовный дуэт он уже пропустил. С досады он выключил магнитофон, проверил, где коты, погасил свет и растянулся в синем кресле, положив ноги на скамеечку. Сидя в темноте, он начал ждать – ждать и прислушиваться, не раздадутся ли постукивания, стоны, громыхания и вскрики.
Через четыре часа он внезапно открыл глаза. У него затекла шея, оба сиамца лежали у него на коленях, и от их тяжести одна нога совершенно онемела. Сонные, они весили в два раза больше, чем на весах у ветеринара. Квиллер захромал по комнате, поругиваясь и притоптывая онемевшей ногой. Если в стенах и были какие‑то звуки, он проспал их в блаженном бесчувствии. Последнее, что задержалось в памяти, – телефонный звонок Ларри.
Мысленно возвращаясь к разговору, он вспомнил, что в нем было что‑то его обеспокоившее. Ларри упомянул о людях, которые должны нести гроб. Он сказал, что нашел, «кто ещё понесёт гроб». Что же он имел в виду, подумал Квиллер, когда говорил о ком‑то «ещё»?
Еле дождавшись семи часов, он позвонил Ланспику в загородный дом и безо всякого вступления сказал:
– Ларри, можно задать тебе вопрос?
– Конечно. Что ты хотел?
– Кто понесёт гроб?
– Трое членов совета музея и Митч Огилви – это помимо тебя и меня. Почему ты спрашиваешь?
– Просто чтобы знать, сказал Квиллер. – До этой минуты никто даже не намекнул, что я буду нести гроб, – я не возражаю, ты же понимаешь, – но хорошо, что я хотя бы случайно узнал об этом.
– Разве Сьюзан с тобой не разговаривала?
– Она довольно долго говорила со мной о розовом замшевом костюме, и о гробе с розовой обивкой, и о розовых цветах, которые везут из Миннеаполиса самолётом, но ни слова не сказала о том, кто понесёт гроб.
– Извини, Квилл. Это создаёт для тебя какие‑то проблемы?
– Нет. Никаких. Я просто хотел знать.
На самом деле это создавало вполне определённую проблему. Требовался тёмный костюм – у Квиллера такового не было уже двадцать пять лет. Ни в годы безденежья, ни во времена недавно приобретённого достатка он не находил обширный гардероб необходимым для своего образа жизни. В Мускаунти он мог обходиться свитерами, ветровками, твидовой спортивной курткой с кожаной отделкой и тёмно‑синим блейзером. В данный моменту него был один костюм светло‑серого цвета, купленный перед свадьбой Айрис Кобб и Флагштока, на которой он был шафером, С того памятного события костюм так и провисел в шкафу.
Ровно в девять часов он позвонил в магазин мужской одежды Скотта, расположенный в центре Пикакса. и сказал:
– Скотти, мне срочно нужен тёмный костюм.
– Насколько темный, пр‑р‑риятель, и как ср‑р‑рочно? – спросил хозяин магазина. Говоря с Квиллером, он любил произносить раскатистое шотландское «р», потому что тот всегда подчеркивал, что девичья фамилия его матери была Макинтош.
– Очень тёмный. Я должен буду нести гроб, а похороны завтра утром в десять тридцать. У тебя найдётся портной?
– Ага‑а, но не могу сказать, сколько ещё он тут пр‑робудет. Он собирался пойти к доктору. Приходи прямо сейчас, он тебе всё сделает.
– Я не в Пикаксе, Скотт. Я сейчас живу на ферме Гудвинтеров. Ты не можешь его задержать на полчаса? Пообещай этому парню денег!
– Ну‑у, он упр‑р‑р‑рямый шотландец, но я постараюсь.
Квиллер помчался за бритвой, мазнул щеки кремом для бритья и порезался. Как раз когда он, вполголоса поругиваясь, пытался остановить кровь, звякнул медный дверной молоточек.
– Чёрт бы побрал этого Бозвела! – сказал он вслух. Он был уверен, что это тот самый докучливый Бозвел. Кто ещё мог прийти в такой час?
С полотенцем на плечах и с одной намыленной щекой он двинул в прихожую и рывком открыл дверь. На крыльце стояла испуганная женщина, держа тарелку с печеньем. Она в смущении прикрыла лицо рукой.
– Ой, вы бреетесь! Простите меня, мистер Квиллер, – мягко проговорила она, растягивая слова, как это делают южане. Каждая фраза звучала очень мелодично и произносилась с ударением на последнем слове и с неуверенной интонацией, как будто она задавала вопрос. – Я ваша соседка, Верона Бозвел. Я вам свежего печенья принесла на… завтрак. – Это звучало очень мило здесь, в Мускаунти, в четырехстах милях к северу от самого Севера, но у Квиллера не было времени умиляться.
– Спасибо. Большое вам спасибо, – быстро сказал он, принимая тарелку.
– Я просто хотела сказать… добро пожаловать.
– Вы очень любезны. – Он старался не быть грубым. Но, с другой стороны, на лице у него сохнет пена, а портной у Скотта в нетерпении ходит взад и вперед по комнате.
– Вы нам скажите, если нужно будет… вам чем‑нибудь помочь.
– Очень признателен вам за заботу.
– Надеюсь, мы с вами как следует познакомимся после… похорон.
– Непременно, миссис Бозвел. – Он уже сделал шаг назад и начинал закрывать дверь.
– О, пожалуйста, зовите меня… Верона. Нам теперь часто видеться.
– Да, да, конечно, но сейчас я должен попросить вас извинить меня. Я уезжаю в Пикакс по срочному делу.
– Тогда не буду вас задерживать. Мы, наверное, увидимся сегодня вечером на… панихиде. – Она с неохотой отступила и добавила: – Моя маленькая дочурка очень бы хотела познакомиться с вашими кисками.
Стиснув зубы, Квиллер продолжал собираться. Он всегда жил в городах, где можно было не обращать внимания на соседей, которые обычно платили тем же. Но он боялся, что от назойливого соседства Бозвелов так просто не отделаться, – не говоря уже о Пупси, которая хотела познакомиться с «кисками». Как же её на самом деле зовут? Пупси Бозвел! Квиллер невзлюбил девчонку, ещё даже не видя её. Он был уверен, что она окажется одним из этаких невыносимых вундеркиндов – смышленых, самодовольных, развитых не по годам. Как и В.‑С. Филдс, он так и не смог полюбить маленьких детей.].
Что же касается Вероны Бозвел, она была довольно привлекательна, а её мягкий голос составлял приятную противоположность пронзительному рыку её мужа. Верона была немного младше Винса, но потеряла былую свежесть – возможно, решил Квиллер, от необходимости выслушивать эти занудные разглагольствования. Может быть, Бозвелы и хорошие соседи, но он постарается встречаться с ними как можно реже.
По дороге до Пикакса он так давил на газ, досадуя на задержку, что был остановлен за превышение скорости, но, взглянув на его права и на примечательные усы, полицейский ограничился простым предупреждением. В магазине его уже ждал Скотт с целой коллекцией тёмно‑синих костюмов, а в глубине комнаты нервно переминался с ноги на ногу портной с сантиметром на шее.
– Слишком много я платить не хочу, – сказал Квиллер, разглядывая ценники.
– Сказано настоящим Макинтошем, – одобрил хозяин, кивнув седой растрёпанной головой. – Этот клан всегда имел глубокие карманы, но кор‑р‑роткие р‑р‑ру‑ки. Может быть, хочешь взять костюм напрокат, если он тебе только для похорон?
Квиллер сердито посмотрел на него.
– С другой стороны, др‑ружище, удобно, когда в шкафу висит тёмный костюм пр‑р‑ро запас, а то вдр‑р‑ругты неожиданно надумаешь жениться.
Квиллер неохотно сделал выбор. По его мнению, цены на все костюмы были безобразно завышены.
Пока портной проверял, хорошо ли сидит костюм, подтягивал в одном месте, оттягивал в другом, Скотт спросил:
– Значит, ты сейчас живешь на ферме Гудвинтера, да? Видел мертвеца, сидящего на бочонке с золотыми монетами?
– Пока что я был лишен этого удовольствия, – отвечал Квиллер. – А что, он часто туда наведывается?
– Видишь ли, старый Эфраим Гудвинтер скряга был, и говорят, что он до сих пор возвращается пересчитать свои денежки. Как ты хочешь заплатить за этот костюм? Наличными? Кредитной карточкой? В рассрочку, по десять долларов в неделю?
Из магазина мужской одежды Квиллер поехал в издательский комплекс, где газета «Всякая всячина» занимала новое здание. Спроектированное как помещение для редакций и деловых офисов, а также для современной типографии, это здание обошлось в достаточно внушительную сумму, и построить его смогли благодаря беспроцентной ссуде Фонда Клингеншоенов. Каждый день на четвёртой странице газеты, где публикуются выпускные данные, значилось следующее:

АРЧИ РАЙКЕР, редактор и издатель
ДЖУНИОР ГУДВИНТЕР, выпускающий редактор
УИЛЬЯМ АЛЛЕН, главный менеджер

Сперва Квиллер зашел в кабинет выпускающего редактора, где сразу бросалось в глаза большое старомодное бюро с крышкой. Молодой человек, сидящий за ним, казался карликом. До этого бюро принадлежало его прадеду, скупому Эфраиму.
У Джуниора Гудвинтера было мальчишечье лицо и мальчишечья фигура, и он отращивал бороду, пытаясь выглядеть старше пятнадцати.
– О! Бери стул! Ноги можно класть на стол! – приветствовал он Квиллера. – Классную ты штуку написал про Айрис Кобб. Я слышал, ты караулишь мою бывшую усадьбу.
– На время, пока не найдут нового смотрителя. Хочу кое‑что выяснить, пока я там. Как работается за наследственным столом?
– Довольно медленно. Все эти отделения для бумаг и выдвижные ящички, казалось бы, хорошая идея, но как уберёшь что‑нибудь, так больше и не найдёшь. Хотя крышка – это хорошо придумано. Можно закинуть сюда незаконченную работу, закрыть крышку и с чистой совестью идти домой.
– Нашёл какие‑нибудь потайные отделения? У Эфраима, наверное, были кое‑какие секреты, которые он хотел спрятать.
– Ей‑богу, если б мне вздумалось их искать, я бы даже не знал, с чего начать. Почему бы тебе не принести сюда Коко, пусть понюхает. У него это хорошо получается.
– С тех пор как мы переехали на ферму, ему и без того есть что понюхать. Он помнит Айрис и удивляется, почему её там нет. Кстати, как раз перед смертью она говорила о том, что слышит таинственные звуки. Когда вы там жили, у вас водились какие‑нибудь сверхъестественные существа?
– Нет, – сказал Джуниор. – Мне было не до них. Я всё время катался на лошадях и дрался с братом шести футов четырех дюймов росту.
– Ты никогда не говорил мне, что занимался верховой ездой.
– Ещё как занимался. Ты разве этого не знал? Я хотел быть жокеем, но родители возражали. Я мог стать либо рассыльным, либо журналистом на сто десять фунтов.
– Как твой наследник? – спросил Квиллер. Он всегда был не в состоянии запомнить имя или хотя бы пол отпрысков своих молодых друзей.
– Невероятный ребенок? Сегодня утром он так ухватил меня за палец, что я вытащить не мог. И всего‑то четыре недели! Четыре недели и три дня!
«Сможет всё заграбастать, как его прапрадедушка», ‑подумал Квиллер и, указывая на дверь, спросил:
– Кто это? Это и есть Уильям Аллен? – В кабинет только что по‑хозяйски вошёл большой белый кот.
– Собственной персоной – не перевоплощение, ‑сказал Джуниор. – Чудом спасся после пожара в старом здании. Возможно, клиент понёс некоторый ущерб от дыма, но отмылся и даже не потребовал выплаты страховой премии. Мы нашли его месяц назад, десять месяцев спустя после пожара. Отгадай, где он был! Сидел перед зданием Государственной биржи труда!
Следующим Квиллер посетил кабинет издателя. Арчи Райкер сидел в шикарном кресле с высокой спинкой за фигурным ореховым столом с массивными мраморными ножками.
– Как тебе нравится работать в таком великолепии? – спросил Квиллер. – Узнаю изящную руку Аманды Гудвинтер.
– Оно меня очень стесняет. Боюсь положить ноги на стол, – признался Райкер. Он всегда заявлял, что с задранными ногами ему лучше всего думается.
– Эти подпорки похожи на бывшие надгробные плиты.
– Не удивлюсь, если это так и есть. У Аманды все повадки разорителя могил… Послушай, какой славный некролог ты написал про Айрис Кобб. Надеюсь, что, когда придет мой черед, ты напишешь что‑нибудь хоть наполовину похожее. Что за всем этим стоит?
– Ты о чём?
– Не строй из себя идиота, Квилл. Ты же всегда подозреваешь, что автокатастрофа – это самоубийство, а самоубийство – это убийство. Что действительно произошло в воскресенье вечером? Ты выглядишь озабоченным.
Квиллер виноватым движением пригладил усы, но сказал как ни в чём не бывало:
– Если я и выгляжу озабоченным, Арчи, так потому, что купил тёмный костюм для похорон – я должен буду нести гроб, – и это ещё вопрос, сумеет ли Скопи доделать его вовремя. Ты идёшь сегодня вечером в Динглбери?
– Собирался. Я веду очаровательную Аманду обедать, и после этого мы придем в Траурный зал, если она всё ещё сможет стоять и ходить по прямой.
– Скажи бармену, чтоб разбавил ей бурбон, – предложил Квиллер. – Зачем нам, чтобы твоя возлюбленная опозорилась в Динглбери.
Когда‑то два друга детства подкалывали друг друга по поводу своих мальчишечьих увлечений, потом радовались юношеским победам, поверяли друг другу свои семейные проблемы и делились болью последовавших позднее разводов. Сейчас они занимались тем, что подшучивали над эксцентричной, откровенной, любящей выпить подружкой Райкера Амандой. К этой преуспевающей деловой женщине и напористому члену городского совета были применимы любые хвалебные определения, но только не «очаровательная».
– Вы с Полли там будете? – спросил Райкер.
– У неё банкет в библиотечном совете, но попозже она зайдёт.
– Может, сходим куда‑нибудь после этого – все вчетвером? – предложил Райкер. – После того как я отдам последний долг усопшим, мне всегда требуется совершить возлияние.
Квиллер встал, собираясь уходить.
– Неплохая идея. Увидимся в Динглбери.
– Подожди, не убегай! Сколько времени ты намереваешься пробыть в городе? Не поболтаешься где‑нибудь до ланча?
– Не сегодня. Надо вернуться домой, распаковать одежду, найти, где у них хранятся лампочки, и составить опись еды в холодильнике. Айрис всегда столько готовила, как будто к обеду могли заявиться сорок нежданных гостей.
– Домой? Ты и дня там не пробыл, а говоришь «домой». Быстро ты умеешь приживаться на новом месте.
– Я в душе цыган, – сказал Квиллер. – Дом – это там, где я кладу свою зубную щетку и где у котов стоит их туалет. Увидимся вечером.
На обратном пути в Норд‑Миддл‑Хаммок он заметил, что поднялся ветер и начала опадать листва. На Фагтри‑роуд тротуар был выстлан ковром из жёлтых осиновых листьев. Приятно будет погулять в такой денёк, подумал Квиллер. Его велосипед остался в Пикаксе, и он уже скучал по своей ежедневной прогулке. Он был в спокойном и добродушном настроении; у него всегда поднималось настроение, после того как он перебросится шуткой со своими коллегами по «Всячине». Через минуту от его благодушия не осталось и следа.
Только он свернул на улицу Чёрного Ручья, как тотчас же изо всех сил надавил на тормоза. Посередине дороги стоял маленький ребёнок и держал в руках какую‑то непонятную игрушку.
Услышав хруст гравия под резко тормозящими шинами, из дома выбежала миссис Бозвел, запоздало крича:
– Пупси! Я же сказала: не выходить со двора! – Она взяла кроху под мышку и отобрала у неё игрушку. – Это папино. Это нельзя трогать.
Квиллер опустил стекло.
– Еле успел затормозить. Её лучше держать на привязи.
– Извините меня… пожалуйста, мистер Квиллер.
Он медленно поехал дальше. По спине пробежал запоздалый холодок, когда он представил себе, что могло произойти. Потом он подумал о приятной манере Вероны растягивать слова, потом понял, что «игрушка» на самом деле была радиотелефоном. Как раз когда он остановил машину во дворе, из старого сарая выезжал Фургон Бозвела; человек, сидевший за рулем, высунулся из окна.
– Во сколько завтра похороны? – прогрохотал так раздражавший Квиллера голос, отдаваясь по всем окрестностям.
– В десять тридцать.
– Вы знаете, кого они позвали нести гроб? Я думал, могли бы и меня позвать, сосед всё‑таки, и вообще. Я бы с удовольствием, хотя и сильно занят работой. Если вам вдруг захочется взглянуть на печатные станки, вы мне только скажите. Я не пожалею времени и всё вам покажу. Это очень интересно.
– Да, конечно, – с каменным лицом произнёс Квиллер.
– Мы с женой хотим вечером ехать на панихиду. Если хотите с нами прокатиться – милости просим. В фургоне места много!
– Это очень любезно с вашей стороны, но у меня встреча с друзьями в Пикаксе.
– Ну ладно, но не забудьте – если надо будет помочь, мы в любое время готовы. – Бозвел дружески помахал ему рукой на прощание и поехал по улице в сторону домика наёмного рабочего.
В раздражении подергивая усы, Квиллер вошёл в квартиру и принялся искать котов – первое, что он делал, возвращаясь домой. Они оказались на кухне и очень удивились, что он вернулся так рано. Казалось, они были смущены, будто он прервал какой‑то их кошачий ритуал, не предназначенный для посторонних глаз.
– Чем вы тут занимались, пройдохи? – спросил он.
Коко сказал «йау‑йау‑йау», а Юм‑Юм начала бесстрастно вылизывать пятно на своём белоснежном брюшке.
– Я иду гулять, так что можете продолжать свои тёмные делишки. Не знаю, чем вы там занимались, но больно виноватые у вас морды.
Он переоделся в спортивный костюм, вышел из дома и неспешным шагом пошёл вдоль по улице, наслаждаясь роскошной октябрьской листвой, яркой синевой неба над головой и жёлтым покровом листьев под ногами. Дойдя до дома наемного работника, он ускорил шаги, чтобы Бозвелы, не дай бог, не выскочили и не завели с ним добрососедскую беседу. Дойдя до угла, он повернул на восток, чтобы разведать тот участок Фагтри‑роуд, по которому ему никогда не случалось ходить. Там лежал асфальт, но домов не было – только каменистые пастбища с островками леса да белки, шныряющие по дубовым ветвям. Квиллер прошёл около мили, но не увидел ничего интересного, кроме моста через неширокую речку – вероятно, это и был Чёрный ручей. Там он повернул обратно, торопливо прошёл мимо дома Бозвелов и замедлил шаги перед фермой Фагтри.
Имя Фагтри было известно в Мускаунти. Дом, построенный в девятнадцатом веке лесопильным королём, представлял собой прекрасный образец вычурной викторианской архитектуры: высотой в три этажа, с башенкой и множеством архитектурных деталей. Комплекс построек, амбаров, сараев и курятников указывал на то, что это была действующая ферма сельского джентльмена, не испытывающего недостатка в деньгах. Сейчас надворные постройки обветшали, дом давно не красился, а земля заросла сорняками. Сегодняшние обитатели не относились к собственности Фагтри с той заботой, к какой она привыкла.
Квиллер рассматривал это увядшее величие, пока какой‑то человек во внутреннем дворе не посмотрел в его сторону, упершись руками в бока. Тогда он повернулся и быстро пошёл назад к улице Чёрного Ручья. Проходя домик наёмного работника, он старался смотреть прямо перед собой. Но даже так ему было видно, что через лужайку перед домом к нему бежит та самая кроха.
– Здрасьте! – выкрикнула она.
Он проигнорировал приветствие и зашагал быстрее.
– Здрасьте! – повторила она, когда он с ней поравнялся.
Он продолжал идти. В детстве он жил в Чикаго, ему наказывали никогда не заговаривать с незнакомыми взрослыми, а когда стал взрослеть – всё вокруг постоянно менялось, – он считал благоразумным никогда не заговаривать с незнакомыми детьми.
– Здрасьте! – крикнула она ему вслед, но он решительно зашагал вдоль по улице, раскидывая ногами опавшие листья.
Может быть, она чувствует себя одинокой в своей семье, подумалось ему, но он прогнал от себя эту мысль и закончил прогулку трусцой.
Войдя в квартиру, он из любопытства щёлкнул выключателем в прихожей. Загорелось три свечи. Сначала их было четыре, потом три, потом две. А теперь снова три. Поворчав себе под нос, он поплёлся на кухню. Там на подоконнике сидел Коко и пристально вглядывался во двор. Юм‑Юм следила за Коко.
– Раз уж вы, два бездельника, – сказал Квиллер громче обычного, – всё время сидите на кухне и таращитесь в никуда, может быть, вы мне скажете, где найти запасные лампочки? Давай, Коко. Поработай.
Коко с явной неохотой оторвался от пейзажа за окном и широким прыжком перелетел с подоконника на большой холодильник, который миссис Кобб оставила после себя набитым едой.
– Я сказал лампочки, а не фрикадельки, – укоризненно произнёс Квиллер.
Он начал по очереди открывать и закрывать шкафчики из соснового дерева, пока не нашёл то, что искал, ‑лампочку в форме огонька свечи, которые используют в люстрах, сделанных под старину. Он взял на кухне стул и потащил его в переднюю. Сиамцы побежали с ним – понаблюдать за процессом. Любое необычное действие привлекало их внимание, а человек, взбирающийся на кухонный стул, – это вообще целое представление.
Квиллер встал на стул и забыл, какую лампочку надо менять. Он слез и щёлкнул выключателем. Загорелись все четыре свечки.
– Нечистая сила! – пробормотал он, возвращая стул на кухню, а лампочку обратно в кладовку.

ПЯТЬ

Траурный зал Динглбери располагался на Гудвинтер‑бульваре в старом каменном особняке, одном из тех, что были построены угольным магнатом в годы промышленного бума в Мускаунти. Хотя снаружи дом был отвратителен, интерьер оформила студия Аманды Гудвинтер. Плюшевый ковер, драпировка на стенах и шёлковые портьеры были выдержаны в светлых оттенках морской волны и оттенены мебелью из красного дерева восемнадцатого века и неяркими картинами в дорогих рамах. Этой отделкой все были настолько восхищены, что самые модные резиденции Пикакса перешли на зелёные тона, «цвета Динглбери».
Когда вечером во вторник Квиллер подъехал к Динглбери, большая стоянка позади здания была заполнена, все дозволенные места парковки на бульваре были заняты, и некоторые недозволенные тоже. Войдя внутрь, он услышал почтительный гул голосов в примыкающих к главному залу комнатах. В вестибюле к нему быстро подошла, как всегда изящно одетая, Сьюзан Эксбридж.
– Деннис очарователен! – сказала она вполголоса, сдерживая свой обычный драматизм в словах и жестах. – Мне так жаль его. Он думает, что Айрис была бы жива, если бы он приехал на день раньше, но я как могла старалась снять этот камень с его души. Я повела его завтракать в ресторан «Типси», а потом мы немного проехались по округе. Ему так понравилось! Когда он увидел поместье Фитча – то самое, которое продаётся, – он сказал, что из большого дома можно сделать несколько тиров и продать их по отдельности, а жить можно во втором доме. Я не стала обсуждать это с ним но если он получит в наследство деньги Айрис, он сможет себе позволить купить владения Фитча, и мы запишем его в Театральный клуб. Он интересуется театром, и нам не помешал бы красивый мужчина на главные роли – я хочу сказать, на роли персонажей его возраста. Я сказала ему, что Мускаунти – прекрасное место для детей. Ну правда же, я просто не могу себе представить, что кому‑нибудь может нравиться жить в Сент‑Луисе, ты согласен?
– Тебе бы недвижимостью торговать, – сказал Квиллер.
– Может, я так и сделаю, если с антикварным магазином дела пойдут неважно. Как я буду с ним управляться без Айрис! У меня связи, но она знала, как делаются такие дела. «Эксбридж и Кобб»! Так хорошо звучало! Прямо как «Кросс и Блэквелл» или «Бауш и Лоум». Иди взгляни на неё. Она такая умиротворенная.
Сьюзан проводила Квиллера в Траурный зал, где маленькими группами собирались провожающие и говорили тихо, но оживленно. Одна стена была целиком убрана розовыми цветами, для разнообразия добавили несколько красных и белых цветков, и Айрис Кобб в своем розовом замшевом костюме мирно покоилась в обитом розовой материей гробу, а в руке у неё были сложенные очки с искусственными бриллиантами на оправе, как будто она только что сняла их, перед тем как немного вздремнуть.
– Розовый лак для ногтей – это твоя идея, Сьюзан? – спросил Квиллер. – Я никогда не видел, чтобы она красила ногти.
– Она говорила, что не может, потому что руки у неё всё время в воде, но ей больше не придется готовить, и я решила, что лак здесь будет очень кстати.
– Не обольщайся. В настоящий момент она благополучно стряпает для ангелов какой‑нибудь деликатес из эфира.
– Адвокаты тебе звонили? – спросила Сьюзан.
– Нет. А зачем им мне звонить?
– В четверг утром огласят завещание. Меня и Ларри попросили присутствовать. Интересно, почему. Я начинаю волноваться;
– Может быть, Айрис оставила тебе кровать генерала Гранта, – сказал Квиллер.
Прибыла новая группа провожающих, и Сьюзан, извинившись, снова пошла в вестибюль их встречать. Квиллер отыскал ближайшего родственника покойной. Оказалось, он также хотел с ним поговорить.
– Вы прочли её письма? – спросил Деннис.
Квиллер печально кивнул:
– Её здоровье стремительно ухудшалось. Безумно жаль её.
– Я спросил доктора Галифакса, не могли ли эти звуки слышаться ей из‑за того, что она принимала много лекарств. Он не сказал ни да ни нет, но я видел результаты анализов – она действительно себя запустила. Он сказал, что она панически боялась операции. Про это я знал. Мама не соглашалась делать операцию на глазах, хотя зрение у неё так упало, что она с трудом водила машину.
– Когда вы бы хотели посмотреть дом?
– Что, если завтра после похорон? Мне любопытно, что…
Чей‑то громкий голос у входа перебил Денниса, и он посмотрел в сторону вестибюля, да и не он один. Все повернулись в сторону вестибюля. Прибыли Бозвелы, и их проводили к гробу. Мужчина нёс на руках их маленького ребенка. Квиллер впервые заметил, что тот заметно хромает.
– Смотри, Пупси, – говорил он зычным голосом балаганного зазывалы. – Это та добрая тетя, которая угощала тебя печеньем. Теперь она будет жить на небе, а мы пришли сказать ей «до свидания».
– Скажи «до свидания, миссис Кобб», Пупси, – послышался мягкий голос её матери.
– До свидания, – сказала Пупси, по‑детски помахав пальчиками.
– Айрис такая… красивая. Правда, Пупси?
– Почему она в ящике?
Для ребенка её возраста она очень хорошо выговаривает слова, подумал Квиллер.
Папа поставил дочку, обернулся и увидел, что Квиллер наблюдает за ними.
– Ну и народу тут сегодня. Вся стоянка забита, – сказал он. Его голос разносился по всему Траурному залу и смежным помещениям. – Самая большая панихида, на какой я когда‑либо бывал! Только посмотрите на эти цветы! Очень её все любили! Не то чтобы она делала что‑то такое особенное, но люди её любили. Вон сколько народу набежало.
Миссис Бозвел, крепко державшая дочь за руку, наклонилась к ней:
– Пупси, это тот добрый дядя, который живет в… музее. Скажи мистеру Квиллеру: «Привет!»
– Здрасьте! – сказала Пупси.
Квиллер посмотрел вниз на существо, фута на четыре ниже его ростом, трогательно беспомощное в своей короткой синей вельветовой курточке, шапочке и спустившихся белых чулочках. Наряд явно был сшит дома на скорую руку. Не успел он ответить чопорное «добрый день», как родители разглядели в толпе Ланспиков и обрушились на них, оставив его наедине с Пупси.
Она с удивлением посмотрела вверх на его усы и произнесла, ясно и отчетливо выговаривая:
– Что у тебя на лице?
– Нос, – сказал Квиллер. – У твоего папы разве нет носа?
– Есть.
– А у мамы? У неё есть нос?
– У всех есть нос, – высокомерно, как слабоумному, объяснила Пупси.
– Значит, если ты видишь нос, ты должна знать, что это нос.
Пупси не была обескуражена его неуловимой логикой.
– Где ты работаешь? – спросила она.
– Я не работаю. А где ты работаешь?
– Я ещё маленькая. У меня папа работает.
– А где он работает?
– В амбаре.
– А что он делает в амбаре?
Малышка пошевелила носком своего кукольного ботиночка.
– Я не знаю. Я не хожу в амбар.
– Почему?
– Я испачкаюсь.
– Такое бывает, – сказал Квиллер, оглядываясь вокруг в надежде на скорое спасение.
– В амбаре киски живут, – поведала Пупси.
– Если ты не ходишь в амбар, откуда ты знаешь, что там киски?
Этот оживленный диалог привлек восторженное внимание стоявших вокруг, и миссис Бозвел протолкалась к дочке и утащила её.
– Не надоедай мистеру Квиллеру, – мягко пожурила она девочку.
Он с облегчением вернулся в общество взрослых. Список тех, кто пришел отдать последний долг, представлял собой настоящий справочник «Кто есть кто в Пикаксе»: представители городских властей, богатые коллекционеры антиквариата, политики, выставляющие свои кандидатуры на выборах, и члены Исторического и Генеалогического обществ – двух самых влиятельных в Мускаунти организаций, хранителей его исторического наследия. Клуб «Старая гвардия», принимавший в свои ряды только людей преклонного возраста, с рождения живущих в городе, был представлен многочисленными почтенными сединами. Многие из их обладателей уже не могли обойтись без тростей, ходунков и инвалидных кресел. Квиллер с одобрением отметил, что Митч Огилви, молодой портье из отеля, весьма внимателен и предупредителен ко всем этим старикам, слушает их рассказы, поддерживает разговор.
Там был и Арчи Райкер, крепко державший за руку нетвердо стоящую на ногах Аманду. Полли Дункан, стоявшая в другом конце зала в окружении членов библиотечного совета, через толпу обменялась с Квиллером взглядами. На людях они всегда вели себя сдержанно. Энергичный девяносточетырехлетний Гомер Тиббит пришел в обществе пожилой женщины с аккуратно уложенными волосами не по возрасту яркого каштанового оттенка.
– Что это там за старикан, который двигается, как робот? – спросил Райкер у Квиллера.
– Когда тебе будет столько же, сколько сейчас ему, тебя с постели только подъемным краном можно будет поднять, – сказал Квиллер. – Это Гомер Тиббит, бывший директор школы, девяносто четыре года. Всё ещё оказывает добровольную безвозмездную помощь музею.
– А эта восьмидесятипятилетняя женщина с волосами, как у тридцатилетней, – Рода Финни, – добавила Аманда. – Она уже много лет за ним бегает, ещё до того как его жена умерла. Она из тех Финни, которые живут в Локмастере, о них мы всё знаем. – Заявления Аманды всегда содержали в себе смесь слухов, игры воображения и правды в неизвестных пропорциях. – А этот старичок, с которым Гомер разговаривает, – это Адам Динглбери, старейший в трёх округах гробовщик. – Она говорила о хилом сгорбленном человечке с ходунком. – У него в памяти столько секретов, сколько у собаки закопанных костей. Держу пари, некоторые из них не дают ему жить спокойно. Посмотрите, как эти две старые перечницы наклонились друг к другу и хихикают, как идиоты! Точно говорю, Адам рассказывает неприличные анекдоты, и Гомер заставил свою подружку выключить слуховой аппарат.
Райкер потянул её за руку:
– Пойдем, Аманда, уже пора.
Квиллер лавировал по комнате до тех пор, пока не поймал взгляд Полли. Тогда он легонько, градуса на три, наклонил голову в сторону выхода. Она пожелала доброй ночи своим библиотекарям и последовала за ним.
В вестибюле Райкер сказал:
– Пойдём в «Старую мельницу»? Там открыто дольше, чем у «Стефани».
– Встретимся там, – сказал Квиллер. И они с Полли пошли каждый к своей машине.
Приехав на живописную мельницу, четвёрка попросила себе тихий столик, и их отвели в дальний угол с видом на водяное колесо. Компания была разношёрстная: наследник Клингеншоенов с непомерными усами; невозмутимый Арчи Райкер с редеющими волосами и с брюшком человека, всю жизнь проработавшего в редакции газеты; Полли Дункан, миловидная, с мягким голосом, начитанная, главный библиотекарь Публичной библиотеки Пикакса; Аманда Гудвинтер, потомок Гудвинтеров‑Пьяниц, как называли её ветвь знаменитой фамилии. Полли имела фигуру почтенной матроны, любила простые серые костюмы, её седеющие волосы были причесаны явно старомодно, но она выглядела воплощением моды – особенно по сравнению с Амандой, на которой любой наряд казался поношенным, а волосы, словно нарочно, торчали в разные стороны. Тем не менее Райкеру, по каким‑то противоестественным, непостижимым для Квиллера причинам, нравилось общество этой своеобразной дамы.
Аманда, как всегда, пила бурбон, Полли попросила сухого шерри, Райкеру захотелось виски, а Квиллер заказал тыквенный пирог и кофе.
– Квилл, – сказала Полли, – какой замечательный некролог ты написал об Айрис. В жизни она была такой скромной, так всегда старалась держаться в тени, что мы забывали обо всех её умениях и знаниях, о всех её замечательных качествах.
Аманда подняла бокал.
– Выпьем за святую Айрис Хаммокскую! – Проговорив это, она вздрогнула и метнула сердитый взгляд на Райкера, который пнул её ногой под столом.
Полли тоже подняла бокал, процитировав из «Гамлета»:
– Спи спокойным сном под ангельское пенье .
Мужчины кивнули и молча отпили по глотку. Райкер спросил:
– Как ты летом съездила в Англию, Полли? Ты сразила их своим знанием Шекспира?
Она мило улыбнулась:
– Какое там! Какой Шекспир! Я только и делала, что отвечала на их вопросы об американских фильмах.
– По крайней мере, – сказал Квиллер, – англичане знают, что Бард из Эйвона – драматург Елизаветинской эпохи, а не распространитель косметики «Эйвон».
– К нам идут важные шишки, – вполголоса проворчала Аманда, потому что приехала ещё одна четвёрка.
По пути к своему столику Ланспики, Деннис Гаф и Сьюзан Эксбридж не преминули остановиться поговорить с компанией, в которой сидел Квиллер, и Полли сказала им:
– В Динглбери всё было так красиво. Все цвета подобраны! Вплоть до розового лака для ногтей!
– Это скажите спасибо Сьюзан, – отозвалась Кэрол Ланспик.
– Я должна была догадаться! – сладким голосом проговорила Полли, и это могло бы прозвучать как комплимент изысканному вкусу Сьюзан, только Полли при этом слегка приподняла брови. Квиллер и Райкер обменялись понимающими взглядами. То, что Полли не жаловала Сьюзан, ни для кого не было секретом.
Когда вновь прибывшие ушли к своему столику, Райкер спросил:
– Верно, что Динглбери готовы хоронить бесплатно всех, кто перешагнёт за сто лет?
– Они могут себе это позволить, – проворчала Аманда. – Деньги гребут лопатой, только вот когда я пыталась получить с них за отделку помещения, уж я себе нервов попортила.
– Они рассчитывают дождаться и расплатиться с тобой своими услугами, – улыбнулся Квиллер.
– Фирмой владеет уже пятое поколение семьи Динглбери, – сказала Полли. – Дед Адама Динглбери был гробовщиком. У его отца был мебельный магазин и похоронное бюро. Сейчас дело ведёт Адам со своими сыновьями и внуками.
– Кто был этот кретин, который пришёл и всё взбаламутил? – спросила Аманда. – Шуму от него было, как от отбойного молотка.
– Ты имел большой успех у его дочки, Квиллер, – заметил Райкер. – Кто эти люди?
– Мои соседи. Тоже живут при музее. Он составляет каталог печатных станков для Исторического общества… Между прочим, Арчи, в некрологе, который я тебе передал, были указаны часы, когда посетители могут приходить в Траурный зал. Кто‑то вместо этого написал «являться». Где‑нибудь так, конечно, говорят, но в данном случае получится нелепый каламбур, которому не место в приличной газете. «Являются» боги.
– Или духи, – добавила Полли. – У Шекспира говорится о том, что стражникам является призрак отца Гамлета.
– Кстати, о призраках, – сказал Квиллер, – не ходят ли слухи, что в доме на ферме Гудвинтера живут привидения?
– Если и нет, то должны быть! – воинственно изрекла Аманда. – Представители трёх поколений умерли насильственной смертью, начиная со старого скряги Эфраима, и все они этого заслужили!
Её удивленные спутники попытались одернуть её:
– Аманда, ты говоришь о своих кровных родственниках.
– Это не моя ветвь. Мы ненормальные, а в их ветви зато все были богатые и подлые.
– Тише, Аманда. Люди на тебя смотрят.
– Пусть смотрят! – Она обвела взглядом соседние столики.
– Наш выпускающий редактор – прямой потомок Эфраима, но он не богатый и не подлый, – запротестовал Райкер. – Джуниор у нас бедный и хороший.
– Он ещё ребёнок, – проворчала Аманда. – Дайте только срок! Он ещё покажет себя таким же негодяем, как и все остальные.
Райкер решил мягко сменить тему. Подмигнув Квиллеру, он спросил:
– Есть ли за этим столом те, кто верит в привидения?
– Нет никаких привидений. Есть лишь галлюцинации, вызванные чрезмерным приемом лекарств, лихорадкой и другими физическими и умственными расстройствами, – сказал Квиллер.
– Но привидения являются людям на протяжении тысяч лет, – возразила Полли. – Почитайте Библию, Цицерона, Плутарха, Диккенса, Эдгара По!
– Когда дети у нас были маленькими, – сказал Райкер, – мы снимали на время отпуска домик в горах. Собаку, конечно, брали с собой. Это был здоровенный боксёр, ничего не боялся, но как только наступала ночь, он съёживался где‑нибудь в углу и начинал скулить, как завзятый трусишка. Я никогда ничего подобного не видел! Потом мы узнали, что предыдущий жилец был убит каким‑то бродягой.
– Я тоже могу рассказать историю, – вступила Полли. – Когда моя мать умерла, я путешествовала по Европе. Я даже не знала, что она больна, но однажды ночью я проснулась и увидела воочию, что она стоит возле моей кровати – в своём сером пальто с застежкой на двух серебряных пуговицах.
– Она что‑нибудь сказала? – спросил Райкер.
– Нет, но я села на кровати и воскликнула: «Мама! Что ты здесь делаешь?» Она сразу исчезла. На следующее утро я узнала, что она умерла за несколько часов до того, как я увидела её образ.
– Это вид телепатии, вызванный крайним эмоциональным напряжением, – сказал Квиллер.
– Фигня! – подытожила милейшая Аманда.
На стоянке у «Старой мельницы» Квиллер и Полли тихонько пожелали друг другу спокойной ночи и после ласковых «Я позвоню тебе» и «До скорого» поехали по домам каждый в своей машине.
Ночь опять была тёмная. Луну скрывала пелена облаков. Но в отличие от той отчаянной гонки, когда он спешил к Айрис Кобб на её крик о помощи, Квиллер ехал медленно. Он думал о Полли Дункан и её мелодичном голосе, её образованности, её маленьких вспышках ревности и высокомерном презрении к Сьюзан Эксбридж. (Сьюзан причесывалась у «Дельфины», тратила деньги на одежду, ездила на шикарном автомобиле, носила настоящие драгоценности, жила в Индейской Деревне и состояла в совете директоров библиотеки, хотя не прочла ни одной книги, – всё это встречало неодобрение Полли.) И вот на тебе: Полли признаёт существование сверхъестественных явлений; он думал, что у неё больше здравого смысла.
Он видел свет на ферме Фагтри, в домике у Бозвелов работал телевизор, но двор музея был погружён в темноту. Надо обзавестись реле, чтобы с наступлением сумерек фонари включались автоматически. Он остановил машину и потянулся к бардачку за фонариком, но оказалось, он оставил его дома. Он включил фары, чтобы найти входную дверь, и в ту же минуту уловил в одном из окон неясное движение. Наверное, это коты сидели на подоконнике и высматривали, когда он появится, а потом спрыгнули вниз и пошли его встречать. Однако, когда он открыл дверь, показалась только Юм‑Юм. Коко был где‑то в комнатах, откуда слышался его певучий разговор с самим собой, изобилующий разнообразными «мр‑р» и «йау».
Квиллер тихонько прошёл в глубь квартиры и увидел, что кот крутится на кухне и водит носом по полу, как ищейка, нюхает в разных местах, словно чувствуя, что где‑то здесь уронили какую‑то еду. Миссис Кобб, когда готовила, была довольно небрежна. Горсть муки часто пролетала мимо миски, от чересчур энергичного размешивания варево выплескивалось из кастрюли, падали капли с деревянной ложки, брызгал сок из помидоров. Но сейчас пол был чистым и свеженатёртым. Коко шёл по едва уловимым остаткам запаха, он явно выслеживал нечто известное ему одному и комментировал свои находки.
Переодевшись, Квиллер решил ещё раз попытаться прослушать запись «Отелло». Сиамцы уселись вместе с ним в гостиной, но при первых мощных аккордах вылетели из комнаты и всю сцену бури просидели в укрытии. В одном месте им показалось, что можно потихоньку вернуться, но тут зазвучали трубы, и коты снова исчезли.
Как раз когда торжествующий Отелло выходил к толпе с радостной вестью, зазвонил телефон. Квиллер пробормотал нечто неразборчивое по адресу звонившего, приглушил звук и пошёл к телефону, стоявшему в спальне.
– Наша контора весь день пыталась с вами связаться, Квилл, – сказал добродушный поверенный, который вёл юридические дела Фонда Клингеншоенов. – Как поверенные миссис Кобб, мы бы хотели, чтобы в четверг утром вы присутствовали при оглашении её завещания.
Квиллер с лёгким раздражением фыркнул в усы:
– У вас есть основания полагать, что мне стоит прийти?
– Я уверен, что вам это будет небезынтересно. Помимо имущества, завещанного семье, она хотела оставить память о себе своим друзьям. Приходите в четверг в одиннадцать часов утра ко мне в кабинет.
Квиллер без большого энтузиазма поблагодарил и вернулся к «Отелло». Он следил за ходом сюжета по английскому либретто и теперь потерял нужное место и не мог ничего понять. Он перемотал пленку и нажал на воспроизведение. Сиамцы снова разыграли свою нелепую пантомиму с поспешным бегством и незаметным возвращением, это становилось похоже на игру. На этот раз ему удалось прослушать вплоть до сцены, открывающей второе действие. Не успел злодей Яго начать своё полное ненависти Credo, как… опять зазвонил телефон. И снова Квиллер потащился в спальню.
– Мистер Квиллер, у вас свет горит, – сказал женский голос.
Он всё ещё был погружен в оперу и не сразу понял. Свет? Какой свет? Во дворе?
– Фары!  – завопил он. – Спасибо. Кто это говорит?
– Кристи, с фермы Фагтри. У меня из окна наверху виден ваш двор.
Ещё раз поблагодарив её, он ринулся на улицу выключать фары. Яркий луч света стал бледно‑жёлтым, и он понял, что сел аккумулятор. Так оно и было: мотор заводиться не захотел. Откинувшись на водительское сиденье, Квиллер подвёл итог. Гаражи здесь закрываются в девять часов. Сейчас уже больше полуночи. Похороны утром в десять тридцать. Костюм надо забирать в девять. Аккумулятор сел.
Оставалось только одно. Это было единственным возможным решением, каким бы неприятным оно ему ни казалось.

ШЕСТЬ

В среду рано утром Квиллер, сжав зубы и проглотив свою гордость, позвонил в домик, стоявший в начале улицы Чёрного Ручья. Надо выбрать правильный тон, решил он: не слишком дружелюбный – что вдруг так сразу? – не слишком извиняющийся, но чуть теплее, чем раньше; дать понять, что он попал в безвыходное положение, – так можно будет скрыть ощущение неловкости.
– Мистер Бозвел, – сказал он, – это Квиллер. У меня серьёзная проблема.
– Чем могу помочь? Я с большим удовольствием. Почту за честь, – прогремел голос, так что чуть не лопнули барабанные перепонки.
– Я вчера вечером позабыл выключить фары, и теперь моя машина не заводится. Вы не сможете мне помочь подзарядиться?
– Запросто. Сейчас заскочу.
– Жаль, что мне приходится беспокоить вас так рано, но в девять часов мне надо быть в Пикаксе… готовиться к похоронам.
– Нет проблем.
– Расходы я вам, конечно, возмещу.
– Даже и не думайте! Соседи для того и существуют – помогать друг другу. Буду в один момент.
Квиллер ненавидел эту слащавую сентиментальность и уповал на то, что от него всё‑таки не потребуют услуга за услугу как‑нибудь вечером посидеть с ребенком, пока они поедут смотреть кино в Пикакс.
Вытерпев, хотя и не без труда, поток дружеских излияний Бозвела, Квиллер искренне, но не слишком бурно поблагодарил его. По дороге в Пикакс он подумал, что не помешало бы что‑нибудь подарить Бозвелу, раз уж он отказался от денег. Бутылку вина? Коробку конфет? Цветок в горшке? Мягкую игрушку для Пупси? Игрушку он сразу отверг: это будет слишком по‑свойски, это неправильно поймут, и Пупси начнёт слоняться вокруг, задавать вопросы, захочет погладить «кисок». Ещё чего доброго станет называть его «дядя Квилл».
Проезжая ферму Фагтри, он вспомнил, что неплохо было бы отблагодарить и Кристи Уоффл. Конфеты? Цветок в горшке? Бутылку вина? Он даже не видел эту женщину. Судя по голосу, она молода и энергична. Наверняка у неё есть дети, но сколько им лет? Есть ли у неё муж? Если есть, то почему он не подстригает траву? Вряд ли они богаты. Перед домом уже стоял неизменный пикап, подготовленный к похоронам. Когда Квиллер приехал к Скотту, он все ещё пребывал в затруднении. Корзину фруктов? Мороженую индейку? Бутылку вина?
Квиллер забрал свой тёмно‑синий костюм и помчался к себе в квартиру над гаражом. Через Пикакскую площадь к Старой Каменной Церкви уже стекался народ. Движение шло в обход, машины, участвовавшие в похоронной процессии, уже выстраивались по четыре в ряд, а парк был забит зеваками. Поспешно одеваясь, он нашёл чёрные ботинки, белую рубашку и тёмные носки, но все галстуки у него были с красными полосками, или в красную клетку, или просто красные, значит, нужно мчаться обратно к Скотту за подходящим галстуком.
Когда наконец он пришёл в церковь, одетый как положено, он увидел на посту три поколения гробовщиков Динглбери: старый Адам стоял в притворе, прислонившись к стене, его сыновья умело и незаметно отдавали последние мелкие распоряжения, а внуки выстраивали процессию. В церкви величественными аккордами вздыхал орган, на скамьях не осталось свободного места, перед алтарем были сложены розовые цветы, а в розовом гробу, лежала Айрис Кобб в своём розовом замшевом костюме. Наверное, именно так она бы и хотела прощаться с Пикаксом. Внешне всегда скромная, она болезненно ценила внимание и одобрение людей. Квиллер порадовался за свою бывшую квартирную хозяйку, свою бывшую экономку, верного друга, готового всегда прийти на помощь, – за ту, что снискала у всех такое уважение.
После похорон в отдельном кабинете ресторана «У Стефани» состоялся скромный ланч. Разговор шёл в минорном ключе – гости старались говорить только то, что положено в таких случаях, роняли какие‑то слова утешения, вежливо и печально выражали свои сожаления и погружались в ностальгические воспоминания.
Первым сменил ход беседы Деннис Гаф. Он сказал:
– Я познакомился здесь с очень хорошими людьми. Неудивительно, что моя мать была так счастлива, живя в этом городе! Я, пожалуй, не прочь переселиться в Мускаунти.
– Айрис бы этому невероятно обрадовалась, – сказала Сьюзан Эксбридж.
– Не знаю только, как Шерил отнесётся к такой идее. Это так далеко. Как тут со школой?
– Благодаря Фонду К. мы смогли расширить помещение, пересмотреть программу и нанять ещё нескольких учителей, – ответила Кэрол Ланспик.
– Фонду К.?
– Так мы между собой называем Мемориальный фонд Клингеншоенов.
Ларри Ланспик добавил:
– В округе есть несколько строительных компаний, занимающихся промышленным строительством, но нам нужна организация, которая бы строила жилые дома. Думаю, вам стоит над этим подумать.
После завтрака, когда Квиллер и Деннис ехали в Норд‑Миддл‑Хаммок, молодой человек спросил:
– Чем занимается Фонд Клингеншоенов?
– Он распоряжается состоянием Клингеншоенов, делает инвестиции и пускает доходы на нужды города – на дотации, стипендии, ссуды под небольшой процент и так далее.
– Если я начну здесь дело, я смогу получить ссуду?
– Не сомневаюсь, если вы обратитесь в Фонд и представите обоснования.
– Мама говорила мне, что всё состояние Клингеншоенов принадлежит вам.
– Я получил его в наследство, но слишком большие деньги – тяжёлая обуза, – пояснил Квиллер. – И я решил проблему, передав всё Фонду. Пусть теперь у них голова болит.
– Это очень щедро.
– Не щедро. Просто ловкий способ избавиться от проблем. У меня есть всё, что мне нужно. Я был вполне доволен, когда имел два чемодана вещей и снимал меблированную комнату. Мне и сейчас не много надо.
Когда они проезжали мимо огороженного поля, Квиллер сказал:
– Когда‑то давно здесь проезжал один человек, и вдруг из кустов поднялась стая чёрных дроздов и испугала лошадь. Она сбросила седока, он упал и разбился насмерть. В определённое время года чёрные дрозды начинают партизанскую войну против людей.
– Кто был этот человек?
– Самсон Гудвинтер. Это случилось более семидесяти пяти лет назад, но здесь об этом говорят так, как будто прошло не больше недели.
– Мама в письмах рассказывала, что все Гудвинтеры погибали насильственной смертью.
– Я расскажу вам, что из себя представляет семья Гудвинтеров, – сказал Квиллер. – В последнем телефонном справочнике Пикакса их сорок девять, все они потомки четырёх братьев. Есть всеми уважаемые Гудвинтеры, такие, как доктор Галифакс, есть эксцентричные Гудвинтеры, такие, как Аманда, приятельница Арчи Райкера. Ещё в одной ветви этой семьи были одни неудачники, так, по крайней мере, казалось. Но те несчастные Гудвинтеры, о которых говорила ваша мать, – все они происходят от старшего брата, Эфраима. Он принёс несчастье всем своим потомкам.
– Как это получилось?
– Он был жадным. Владел шахтой Гудвинтер, местной газетой и несколькими банками в округе, но пожалел денег, чтобы обеспечить безопасность работы на шахте. В результате произошёл взрыв и погибли тридцать два шахтера.
– Давно это было?
– В тысяча девятьсот четвёртом году. И его люто возненавидели. Для тридцати с лишним семей и их родственников он был дьяволом во плоти. Он попытался загладить вину, внёс пожертвования в пользу Публичной библиотеки, но семьи погибших так и не простили его. Камни ему в окна бросали, пытались сжечь амбар. Его сыновья и наёмный работник ночью по очереди дежурили с дробовиками.
– Как он выглядел, вы знаете?
В музее есть его портрет – мрачного вида злодей с бакенбардами, впалые щеки, недовольный рот. – Они ехали по холмистой местности, называвшейся Хаммокс – Холмы. – За тем поворотом, – показал Квиллер, – вы увидите на холме причудливое дерево. Его называют Деревом повешенных. Тридцатого октября тысяча девятьсот четвертого года там нашли в петле Эфраима Гудвинтера.
– Что же там произошло?
– Его семья утверждала, что он покончил с собой, но по городу ходили слухи, что его линчевали.
– А были доказательства того или другого?
– Как вам сказать… Семья предъявила записку, которую он написал перед смертью, – сказал Квиллер, – поэтому не проводилось никакого расследования и не выдвигали никаких обвинений. Но если история с линчеванием верна, то тогда любопытно, что линчевателей никто так и не выдал и никто не признался на смертном одре. Сегодня существует братство Благородных Сыновей Петли. Полагают, что это прямые потомки линчевателей.
– Чем же они занимаются? Вы когда‑нибудь встречались с кем‑нибудь из них?
– Никому не известно, кто принадлежит к братству; не знают даже их жены. Одним из Благородных Сыновей может оказаться мэр Пикакса. Или молодые Динглбери. Или Ларри Ланспик. Это тайна, которую передают от отца к сыну на протяжении уже трёх или четырёх поколений, а в Мускаунти, уж поверьте мне, сохранить тайну нелегко. Тут такая система передачи сплетен, что спутниковая связь кажется пони‑экспрессом. Конечно, они называют это не сплетнями, а обменом информацией.
– Фантастика! – сказал Деннис, удивленно покачав головой. – Интересные места!
Когда они выехали на улицу Чёрного Ручья. Квиллер поехал медленнее, чтобы его пассажир мог полюбоваться красотой листвы и аллеей, ведущей к необычному дому. Со двора выезжал ржавый фургон.
– Приготовьтесь, – сказал Квиллер. – К нам приближается та иерихонская труба, которая вчера вечером распугала всех в Траурном зале.
Фургон остановился, и из него высунулся Винс Бозвел.
– Не смог я приехать на похороны, – сказал он. – Хочу закончить работу над прессами, пока снег не выпал. Много машин ехало на кладбище?
– Я их не считал, – отрезал Квиллер, но потом, вспомнив, что Бозвел, как‑никак, помог ему завести машину, добавил более приветливо, чтобы сгладить впечатление от своего резкого ответа: – Процессию сопровождал оркестр, очень впечатляюще. Церковь была полна народу.
– Да, наверное, было на что посмотреть. Жаль, что я не смог быть там, попрощаться со старушкой. – Он вгляделся в лицо Денниса. – По‑моему, меня ещё не представили вашему другу.
Квиллер коротко представил их друг другу.
– Наверное, что‑нибудь из маминых вещичек приехали забрать, – сказал Бозвел. – У неё кулинарная книга была, моя жена очень её хотела, если вам не надо. Просто так, на память. Она всегда ищет, что бы такого новенького приготовить. Если вы не против, господа, то приходите, поужинайте с нами сегодня, мы вам будем очень рады. Ничего такого особенного не обещаю, но всё своё, домашнее.
– Вы очень любезны, – ответил Квиллер, – но у мистера Гафа мало времени. Он просто хочет осмотреть дом.
– С удовольствием покажу вам в амбаре печатные станки, сэр.
– Спасибо, как‑нибудь в другой раз.
– Ну, если чего помочь – дайте знать, – сказал Бозвел.
Когда фургон проехал мимо, Деннис сказал:
– Как вы считаете, он состоит в братстве Благородных Сыновей Петли?
– Благородный он или нет не знаю, – пожал плечами Квиллер, – но сегодня утром он выручил меня из неприятной ситуации, и я должен быть ему благодарен. Может быть, поэтому он намекал о кулинарной книге вашей мамы.
– Вчера вечером в Траурном зале он просил у Ларри предоставить ему должность смотрителя, должность, которую занимала мама. Не слишком ли быстро?
– Винс Бозвел тактичностью не отличается.
Сначала они обошли вокруг дома. Квиллер обращал внимание гостя на архитектурные детали. Самая старая часть была построена из брусьев четырнадцать на четырнадцать дюймов, щели заделаны раствором из глины, соломы и свиной крови. Восточное и западное крыло пристроили позже, и всю постройку покрыли кедровыми досками, которые от дождя и ветра приобрели серебристо‑серый оттенок.
Когда они вошли в квартиру миссис Кобб, Деннис не выразил особых чувств. Он расхаживал по комнатам, сунув руки в карманы, говорил, что доски паркета очень широкие, что чересчур много резных деревянных украшений, обратил внимание на окна шесть на шесть футов, во многих из которых сохранилось рифленое стекло. Он ничего не сказал ни о кровати генерала Гранта, ни о пенсильванском шифоньере, ни о коллекции оловянной посуды на кухне – о всем, что Айрис Кобб считала редкостными сокровищами.
Когда они вошли в кухню, Коко прервал свои размышления на подоконнике, изогнувшись дугой, потянулся всем своим длинным телом и в один прыжок перелетел шесть футов, отделявшие подоконник от верха холодильника.
– Обедать ещё рано, – заметил ему Квиллер. – Это Коко? – спросил Деннис – Мама рассказывала мне о нём. Она говорила, что он очень умный.
Коко был уже на полу и вычерчивал носом какие‑то сложные кривые, наклоняя голову то вправо, то влево и не пропуская ни одного уголка.
– По следу идёт, – пояснил Квиллер.
Проходя мимо телефона, кот заволновался, вспрыгнул на сиденье старой школьной парты и стал, пофыркивая, обнюхивать стол.
– Что в этой парте? – спросил Деннис. Квиллер поднял крышку.
– Бумаги, – сказал он.
Там лежали записи, небрежно нацарапанные неразборчивым почерком Айрис Кобб, вырезки из газет, библиотечные карточки, увеличительное стекло и потертый блокнот с отрывными листами. Его черная обложка стала серой от пятен воды и муки и от долгого использования.
– Похоже, это её личная поваренная книга, – сказал Деннис. – Она рассказывала мне, что это единственное, что она уберегла от пожара в провалом году. По счастливой случайности она тогда лежала в чемодане. Мама брала её на медовый месяц с собой, можете себе представить?
– Зная вашу маму, вполне могу, – сказал Квиллер, возвращая записи на место. – Некоторые женщины в Мускаунти душу бы дьяволу продали, лишь бы только запустить руки в эту сокровищницу рецептов. Может быть, теперь осмотрим музей?
Деннис взглянул на часы.
– Конечно.
В основной части дома стояли столы на ножках, соединенных крест‑накрест, кровати с веревочной сеткой, буфет, стулья со спинками из вертикальных планок, обитые железом сундуки и прочие принадлежности дома первых поселенцев. Восточное крыло было отведено под коллекции тканей, документов, осветительных приборов и прочего. Деннис ничего не сказал ни о крашенных восковыми красками стенах, которые так восхищали его мать, ни о занавесках, которые пришлось так долго разыскивать, ни о фамильных реликвиях, которые она выпрашивала у старинных семей по всей округе.
– Первый раз она услышала стуки в подвале, – задумчиво произнёс он.
– Хорошо, спустимся в подвал, – ответил Квиллер.
Табличка в начале лестницы, ведущей в подвал, разъясняла, что раньше пол там был земляной и в помещении хранили зимой корнеплоды, яблоки и, возможно, молоко и сливки от своей коровы. Позже прибавилась корзина для угля и шкаф для домашних консервов. Сейчас пол в подвале был цементный, отопление и стиральная машина – по последнему слову техники, но потолочные балки по‑прежнему остались деревянными, сделанными из четырнадцатидюймовых брёвен, на которых ещё были видны остатки коры.
Квиллер нашёл дверь в кладовку, расположенную под западным крылом дома, ту, где безо всякой системы и безо всякой цели скапливалась ломаная мебель и старая ненужная утварь, и в том числе деревянная толкушка для пюре. Каменные стены были в фут толщиной, одну из них покрывала неровно наложенная потрескавшаяся штукатурка. Может быть, подумалось Квиллеру, эти трещины появились оттого, что Айрис выстукивала колотушкой ответ гостю из потустороннего мира?
– Здесь нам вряд ли удастся понять, откуда взялись стуки, – сказал Деннис. – Дом крепкий, как Форт Нокс. Пойдёмте наверх. Сьюзан должна заехать за мной, мы поедем смотреть владения Фитча. Агент по недвижимости будет ждать нас там.
– Вы серьезно собрались переезжать в Мускаунти?
– Я ничего не могу сказать. Пока не поговорю с Щерил, но, когда я расскажу ей о доме Фитча, думаю, ей эта идея понравится.
«О Сьюзан только ей не рассказывай», – подумал Квиллер. Между Деннисом и этой хваткой дамой (к тому же уже не связанной узами брака) явно начинала устанавливаться взаимная симпатия. Он заметил это и в Динглбери, и на ланче после похорон, и сейчас, когда Сьюзан приехала и умыкнула молодого человека смотреть дом Фитча. Он был по крайней мере на пятнадцать лет моложе её, но высокий, как её бывший муж, и наделенный такой же мужественной красотой.
Проводив парочку, Квиллер пошёл в дом и просто из любопытства включил свет в прихожей. В прошлый раз загоралось четыре свечки. Сейчас – снова три. Квиллер хмыкнул в усы.
Он рассчитывал потратить этот день на Денниса, осмотреть музейные экспонаты, взглянуть на печатные прессы в амбаре, а потом они могли бы, например, выпить чего‑нибудь в таверне «Кораблекрушение» в Мусвилле, пообедать в отеле «Северные огни», окна которого выходят на озеро, а за десертом посидеть в шумном кафе «Чёрный медведь».
В некотором расстройстве он позвонил Полли в библиотеку:
– Сходим куда‑нибудь сегодня? Можем пообедать в «Северных огнях», а закончить в «Чёрном медведе».
– А не хочешь лучше прийти ко мне? – спросила она.
– Ты целый день работала, а теперь ещё и готовить будешь? – запротестовал он.
– Не волнуйся. Я что‑нибудь наскоро соображу. Он знал, что это такое будет. Недавно они читали вслух пьесу Т. С. Элиота «Вечеринка с коктейлями», И с тех пор Полли, вместо того чтобы поджарить рыбу или котлеты, не переставала «соображать» карри. Ему нравилась индийская кухня, но Полли просто губила идею. В её доме стоял постоянный аромат Бомбея – казалось, им пропитались и ковры, и мебель.
– Ты уверена, что тебе нужны все эти хлопоты? – спросил он.
– Ну конечно! И кроме того, у меня есть для тебя сюрприз.
– И в чём он заключается? – Квиллер терпеть не мог сюрпризов.
– Если я тебе скажу, это ведь не будет сюрприз, правда? Приходи в половине седьмого. Я тогда успею прийти домой и переодеться.
«И найти порошок карри», – подумал Квиллер. Он неохотно, но согласился, хотя больше предпочёл бы жареную белую рыбку или шпигованную свинину в «Северных огнях».
Теперь ему надо было убить время, и ему пришло в голову, что он никогда не убирал листья. Он брал интервью у королей, его обстреливали на средиземноморском побережье, он некоторое время побывал в заложниках у сумасшедшего грабителя банков, но никогда не убирал граблями листья. Он надел джинсы и красную клетчатую рубашку и пошёл в стальной сарай искать грабли.
Год назад, когда распродавали имущество Гудвинтера, в сарае проводили аукцион. Теперь в нём был гараж и склад всяких полезных вещей. Там хранились садовые инструменты, верстак, какие‑то доски, дрова, сложенные в поленницу. Здесь же стояла машина миссис Кобб. Наверное, её продадут, решил Квиллер. Она была больше, чем его неказистая малолитражка, и туда бы легко поместилась кошачья корзинка и туалет. Неплохо было бы раз‑другой прокатиться с ними за город. Ланспики просто бредили горами Голубого хребта. Интересно, как кошки переносят высоту, не будут ли у них болеть уши?
Квиллер отыскал грабли и приступил к новому и приятному занятию, которое заставляло размяться и не занимало голову. Он мог подумать и о докучливом Винсе Бозвеле, и о том, что Коко обнаружил кулинарную книгу Айрис Кобб. и о слишком явной симпатии между Сьюзан Эксбридж и Деннисом Гафом, об обещанном Полли сюрпризе и о перспективе ещё одного обеда, состоящего из чего‑нибудь под соусом «карри».
Краем глаза он заметил, что к нему приближается маленькая фигурка.
– Здрасьте! – сказала Пупси.
Квиллер пробормотал в ответ что‑то неразборчивое и стал грести быстрее.
– Что ты делаешь?
– Сгребаю листья.
– Зачем?
– Затем же, зачем ты чистишь зубы. Это надо делать. Девочка на какое‑то время задумалась над аналогией и выдала очередной вопрос:
– Сколько тебе лет?
– Это секретная информация. А тебе сколько?
– В апреле будет три.
– Какая у тебя машина? – спросил Квиллер.
– У меня нет машины, – ответила она и очаровательно надула губки. Он не мог не признать, что она не только хорошо говорит, но к тому же ещё и прелестный ребёнок.
– Почему так?
– Я ещё маленькая.
– А чего же ты не подрастешь?
Пока Пупси обдумывала ответ на этот непростой вопрос, с улицы прибежала её мама.
– Пупси! Пупси! – позвала она, как всегда мягко и беспомощно. – Папа не хочет, чтобы ты сюда приходила. Извините, мистер Квиллер. Она вам помешала? Она всем надоедает… вопросами.
– Она будет журналисткой, – сказал Квиллер, усердно работая граблями.
Он с удовлетворением закончил работу, свалил листья в кучу – рабочие уберут. Потом пошёл кормить котов. В холодильнике, по его оценкам, хранился двухмесячный запас «чили», макарон с сыром (его любимое блюдо), моркови «виши», тушеного мяса, тетраццини из индейки, бамий с креветками, крабов с пряностями, шведских фрикаделек и прочих фирменных блюд миссис Кобб – и никакого «карри», с удовольствием отметил он.
Он разогрел котам тушеного мяса, а пока они с ним расправлялись, взял со столика кулинарную книгу миссис Кобб и стал искать свой любимый пирог с абрикосовой начинкой и кокосовым кремом, но не смог одолеть неразборчивый почерк. В течение многих лет на страницах оставлялись следы испачканных пальцев, пятна томатного сока, шоколада, яичного желтка и чего‑то похожего на кровь. Можно эту тетрадь сварить, и получится вкусный суп, подумал он. Коко. наверное, почуял её и выследил по запаху потайное место в парте. Замечательный кот! Квиллер сам понюхал тетрадь, но никакого запаха не почувствовал. Он положил тетрадь на парту и стал переодеваться к обеду.
Полли жила в маленьком домике на старой ферме Мак‑Грегора Последний из Мак‑Грегоров умер, большой дом ждал покупателей, и умного гуся, который раньше всегда обходил владения, нигде не было видно. Выходя из машины, Квиллер на мгновение испугался, что сюрпризом Полли будет гусь под соусом «карри», но у входной двери ему ударил в ноздри такой запах креветок с «карри», что ему показалось, он сейчас услышит индийскую рагу.
– Не говори! Я отгадаю, что у нас на обед, – сказал он.
Её приветствие было непривычно восторженным. Обычно она пребывала в состоянии тихой радости, но сейчас восторг просто бил ключом.
– Церемонию представления проведём перед обедом? – спросила она, игриво позвякивая кубиками льда в бокалах. Она подала ему минеральной воды «Скуунк» с лимоном и вручила тарелку с оливками и сыром. Потом, подняв бокал с шерри, произнесла: – Ешь хлеб свой в радости и пей «Скуунк» свой с лёгким сердцем.
– Ты сегодня в хорошем настроении, – сказал он. – Что, библиотечный совет проголосовал за твоё повышение?
– Не угадал, попробуй ещё раз.
– В библиотеке решили установить новую систему отопления?
Полли вскочила. Обычно она вставала достаточно грациозно, но сейчас она именно вскочила со словами: «Закрой глаза» – и побежала в спальню. Когда она вернулась, он услышал слабый писк, а открыв глаза, увидел, что в руках у неё маленькая корзинка, в которой лежит маленький белый котёнок с большими коричневыми ушами, большими коричневыми лапами, с тёмным пятнышком на носу и с неописуемыми голубыми глазами, какими наделены кошки сиамской породы.
– Познакомься с моим мальчиком, – гордо сказала она. – Он сегодня приехал на автобусе из самого Локмастера, сам приехал, один.
– Это вот так выглядят в детстве сиамские кошки? – в изумлении спросил Квиллер. (Он взял Коко и Юм‑Юм уже взрослыми.)
– Правда, он прелесть? – Она вынула котенка из корзинки и уткнулась лицом в шерстку. – Как мы его любим, кисоньку! Он такой славный!.. Ты у меня славный?.. Мой славный котик. Послушай, как мурлычет.
Она бережно поставила котенка на пол, и он, покачиваясь, как заводная игрушка, зашлёпал по ковру. Его тоненькие лапки поворачивались под немыслимыми углами. Он походил на клоуна в безразмерных ботинках.
– Он ещё плохо стоит на ногах, – сказала Полли, – он ещё не совсем понимает, что с ними делать. Ну и, конечно, немножко растерялся – отняли его у мамы, у братишек и сестрёнок… Растерялся, маленький?
Квиллеру не могло не понравиться это трогательное маленькое существо, но комментарии Полли его раздражали. Он и сам иногда называл Юм‑Юм своей славной кошечкой, но ведь не так же. Там это просто было ласковое обращение, а не сплошное сюсюканье.
– Как его зовут? – спросил он.
– Бутси. Он вырастет точно таким же, как Коко. «Ну это вряд ли, – подумал Квиллер, – с таким‑то имечком!» Коко носил благородное прозвание Као Ко Кун – в честь китайского поэта и художника тринадцатого века.
– Ты мне говорила, что не хочешь заводить никаких домашних животных, – сказал Квиллер. – Ты всегда говорила, что слишком занята и слишком часто тебя не бывает в городе.
– Знаю, знаю, – мило смущаясь, проговорила она, – но у библиотекаря в Локмастере кошка принесла котят, а Бутси такая очаровашка, я не смогла устоять. Хочешь подержать его? Только я его сначала поцелую, чтоб он знал, как его любят.
Квиллер с осторожностью принял маленький комочек.
– Весит, наверное, унции три. Чем это он так объелся? Гуся приговорили?
– Он весит один фунт восемь с половиной унций, я его взвешивала на кухонных весах.
– Ты его из пипетки кормишь?
– Он получает четыре раза в день ложку питательных кошачьих консервов. Чтобы наполнить его маленький барабанчик, много не надо.
Бутси удобно устроился на коленях у Квиллера и мурлыкал так громко, что дрожали все его двадцать четыре с половиной унции. Время от времени он тихонько попискивал, от усердия закрывая при этом глазки.
– Смазать надо, скрипит, – сказал Квиллер.
– Значит, ты ему понравился. Он хочет, чтобы ты стал его крестным папой. Поцелуй его.
– Нет, спасибо. У меня дома остались ревнивые коты.
Наконец, к его великой радости, Бутси водворили обратно в спальню и подали обед. Снова был «карри» и такой острый, что Квиллера подбросило на стуле после первого же куска.
– Ох! – выдохнул он.
– Очень остро? – поинтересовалась Полли.
– Умереть можно! Что это?
– Я научилась сама готовить порошок «карри» – четырнадцать специй, включая четыре сорта перца. Дать холодной воды?
Полли поминутно заглядывала в спальню – проверить, как там котёнок. Спит или проснулся? В корзинке или вылез? Довольный или нет? Квиллеру просто не верилось, что умная, интеллигентная женщина средних лет, занимающая ответственную должность в Публичной библиотеке, за один вечер может превратиться в блаженную идиотку.
На десерт она очень кстати подала шербет, а кофе предложила пить в гостиной.
– Хочешь, чтобы Бутси с нами пошёл? – робко спросила она.
– Нет, – твёрдо ответил он. – Мне нужно обсудить с тобой одно серьёзное дело.
– Правда? – Она встревожено посмотрела в сторону спальни, откуда донёсся писк, и он понял: чтобы привлечь её внимание, придется бросить бомбу.
– У меня есть предположение, – сказал он, – что Айрис Кобб убили.

СЕМЬ

Услышав слово «убили», Полли пришла в ужас. В Мускаунти традиционно считалось, что насильственной смертью умирают только в больших городах в Центре.
– Почему ты так думаешь, Квилл?
– Наблюдения, размышления, умозаключения. – ответил он, с таинственным видом поглаживая усы. – Вчера в «Старой мельнице», если ты помнишь, я спросил, не ходят ли слухи, что в доме Гудвинтера живут привидения. Я спросил это не просто для поддержания беседы. Перед смертью Айрис жаловалась, что в стенах слышны какие‑то звуки – постукивания, стоны, даже крики. Из её последнего письма к сыну ясно, что страхи довели её чуть ли не до помешательства. Ей уже казалось, что в доме завелись злые духи. А перед самой смертью она увидела за окном кухни нечто такое, что испугало её.
– Откуда ты знаешь?
– Она как раз говорила со мной по телефону. Вскоре после этого я приехал и нашёл её мертвой в кухне на полу. И что странно, везде был выключен свет – и в доме, и на улице. Следователь сказал – сердечный приступ, но я видел, какой ужас был написан у неё на лице, и я говорю, что это не обычный сердечный приступ. Кто‑то или что‑то, увиденное ею за окном, напугало её до смерти, намеренно или случайно. Этот же самый кто‑то – или что‑то – выключил свет то ли до, то ли после того, как она потеряла сознание.
Полли застыла в изумлении и даже забыла посмотреть на дверь спальни.
– Ты хочешь сказать – привидение? Ты ведь всегда смеялся над такими вещами.
– Я говорю только, что не знаю. Происходит нечто такое, чего я не понимаю. Коко часами просиживает на подоконнике, глядя в то самое окна где Айрис увидела что‑то страшное.
– Что видно из этого окна?
– С наступлением темноты – ничего, разве что кошки могут разглядеть то, чего мы не видим. Днем – только двор и старый амбар. Птицы улетели на юг, а все белки отправились на Фагтри‑роуд запасаться желудями. Но что‑то притягивает внимание Коко. Ещё он рыскает по полу на кухне, принюхивается и ворчит про себя.
– Ты слышал что‑нибудь похожее на те звуки, что тревожили Айрис?
– Пока нет. Лампочки в люстре то горят, то не горят непонятно почему, но больше ничего странного.
– Я слышала истории о призраке Эфраима, – сказала Полли, – но считала их ерундой. Как это ужасно, Квилл! Почему так должно было случиться с этой чудесной женщиной?
– Может быть, так: она принимала много лекарств и от этого стала более восприимчива к каким‑то явлениям в доме, на которые никто другой не обратил бы внимания, – даже она сама, если бы у неё было всё в порядке со здоровьем.
– Надо ведь, наверное, со всем этим что‑то делать?
– Не знаю, как мы можем действовать, пока нет никакой другой информации, – заявил Квиллер. – Дай мне время. В конце концов, прошло ещё только три дня.
Озадаченная и встревоженная, Полли хмурила лоб. Она ни разу не заговорила про Бутси и даже не посмотрела на дверь спальни. Квиллер с удовольствием отметил это про себя и ушел, извинившись, что не может задержаться дольше.
По дороге домой в Норд‑Миддл‑Хаммок он серьёзно задумался о Полли и о суете, которую она подняла вокруг котёнка. Он и сам восхищался своими котами и уважал их – и, Бог свидетель, как он их только не баловал. Но я же с ними не сюсюкаю, говорил он себе. В устах такой рассудительной женщины, как Полли, этот бессмысленный лепет звучал просто странно. Мысленно перебирая годы их знакомства, он вспомнил, что его прежде всего привлёк её ум. В некоторых вопросах она проявляла подлинную эрудицию. Она была застенчива от природы, и поэтому их отношения начинались трудно, но впоследствии стали очень тёплыми. Потом, когда они уже стали хорошими друзьями, она попыталась предъявлять на него какие‑то права и стала немного навязчивой и иногда ревнивой. Всё это он мог понять, со всем этим он мог справиться, но её причитания над котёнком – это чересчур. Больше не будет таких безмятежных выходных за городом в доме Полли, когда их было только двое, с чтением Шекспира вслух и музицированием – по крайней мере пока Бутси не перестанет отвлекать её внимание. Бутси! Что за гнусное имя для сиамского кота! – не мог успокоиться Квиллер. Если уж она так любит Шекспира, почему бы ей было не назвать его Пэк?

Чтение завещания Айрис Кобб происходило в четверг утром в адвокатской конторе Хасселрича, Беннетта и Бартера в присутствии Денниса Гафа, Ларри Ланспика, Сьюзан Эксбридж и Квиллера, причём последний шёл с большой неохотой. Старший из партнеров, пожилой, седеющий, немного сутулый человек с подрагивающими щеками, славился своей любезностью и неизбывным оптимизмом. Как однажды заметил Квиллер, он принадлежал к тому сорту адвокатов, которые умеют сделать так, что клиент просто мечтает, чтобы его преследовали судебным порядком, развели или признали виновным.
Когда все собрались, Хасселрич объявил:
– Я хорошо помню тот день, когда Айрис Кобб Флагшток пришла ко мне, чтобы составить завещание. Это было за три месяца до того, как её здоровье начало ухудшаться, но её визит к нам не имел никакого печального подтекста. Она просто была счастлива знать, что всё принадлежавшее ей достанется людям, которых она любила и уважала, и послужит делу, которое она избрала.
Он раскрыл двери кабинета, находившегося за его столом, выкатил видеомагнитофон и нажал на пульте кнопку. На экране появилась Айрис Кобб в своём розовом замшевом костюме и очками с оправой в искусственных бриллиантах. Она улыбалась. Круглое лицо её сияло. В кабинете воцарилась тишина.
Из динамика зазвучал бодрый голос:
– Я, Айрис Кобб Флагшток, одинокая женщина из города Пикакс, что в Мускаунти, находясь в здравом уме и твёрдой памяти и помня о непостоянстве жизни, настоящим заявляю, что данный документ является моим окончательным завещанием, тем самым лишая силы все вместе и каждое в отдельности из завещаний, сделанных мною прежде.
Слушатели обменялись быстрыми взглядами, когда она объявила, что завещает свои немалые денежные сбережения сыну и его семье. Сьюзан Эксбридж она оставила свою долю в компании «Эксбридж и Кобб». Историческому обществу она поручила продать её коллекцию антиквариата, машину и личные вещи и пустить доход на пользу музея. Исключались только два предмета: она отказывала Джеймсу Квиллеру пенсильванский шифоньер – по понятным для него причинам – и свою тетрадь с рецептами.
Изображение на экране погасло, и после минутной паузы раздались приличествующие случаю восклицания. Хасселрич бормотал какие‑то банальности.
Сьюзан повернулась к Квиллеру:
– Предлагаю сделку. Отдайте мне кулинарную книгу и можете забирать «Эксбридж и Кобб». – А Деннису она сказала: – Теперь вы можете переехать сюда и приобрести имущество Фитча.
– Мне нравится эта мысль, – сказал он, и Квиллер подметил долгий многозначительный взгляд, которым они посмотрели друг на друга.
Потом появился клерк с серебряным подносом, и Хасселрич стал сам разливать кофе и передавать чашки. Он с гордостью сообщил, что эти чашки достались ему от бабушки и что они из настоящего веджвудского фарфора.
– Я не знал, что ты готовишь, – заметил Ларри, обращаясь к Квиллеру.
– О кулинарии я знаю не больше, чем о чёрных дырах в космосе, – ответил он, – но у Айрис было своеобразное чувство юмора. Штука в том, что никто не может разобрать её почерк. Что же до шифоньера, то я рад, что она отказала мне его, а не кровать генерала Гранта.
– Как там на ферме?
– Привыкаю жить среди розовых простыней и розовых полотенец, но есть одна проблема. Стенные шкафы и комоды забиты одеждой Айрис. Мои рубашки, брюки и свитера развешаны по стульям и дверным ручкам, и, если ночью я просыпаюсь, мне кажется, что вокруг меня привидения.
– Так убери её вещи, чтобы они тебе не мешали, Квилл, – сказал Ларри. – В подвале есть несколько пустых коробок. Наш благотворительный комитет заберёт их.
– И ещё одно, Ларри. Либо у нас там завелись гремлины, либо в прихожей плохая проводка. Надо, чтобы электрик посмотрел люстру.
– Я потрясу Гомера. Он пришлёт мастера. – Ларри пошёл к столу адвоката и набрал номер. Быстрые решения и незамедлительные действия были его фирменным стилем.
Квиллер выпил вторую чашку кофе, поздравил наследника и предложил подвезти его до аэропорта.
– Спасибо, Квилл, но я решил остаться до воскресенья, – сказал Деннис. – Официальное открытие магазина «Эксбридж и Кобб» было назначено на субботу, и Сьюзан собирается сделать всё, как было запланировано.
– Приглашения разослали на прошлой неделе, Квилл, – добавила Сьюзан, – и я знаю, что Айрис не хотела бы, чтобы мы отменили открытие. Она незримо будет вместе с нами, но мне кажется, было бы правильно, если бы она присутствовала во плоти, в лице Денниса.
Угу, подумал Квиллер.
– Люди могут подумать, что без Айрис магазин будет хромать на одну ногу, – продолжала она с воодушевлением, – а присутствие Денниса придаст предприятию определенную стабильность. Очень любезно с его стороны, что он решил остаться ещё на несколько дней.
Угу, подумал Квиллер. Она выглядела необыкновенно счастливой; её театральные жесты были более экспансивны, чем обычно, а Деннис чересчур часто бросал на неё взгляды.
Перед тем как уйти, Квиллер спросил Хасселрича, предполагает ли он сообщить в газету об условиях завещания.
– Не в наших правилах так поступать, – сказал адвокат.
– Сейчас вам стоит подумать. Деньги Флагштока – достаточно важная тема, и Айрис у нас – особо важная персона, – стал убеждать его Квиллер. – Если вы не сделаете официального заявления, злые языки Пикакса начнут искажать факты.
– Нам надо поразмышлять, – проговорил Хасселрич.
Квиллер предоставил ему размышлять, а сам поехал в редакцию «Всякой всячины». Издатель сидел в своём шикарном кабинете.
– Арчи, я никогда раньше не замечал, – сказал Квиллер, – но стены у тебя зелёные, «под Динглбери».
– Когда‑нибудь в конце концов я окажусь там, в Динглбери, вот и начинаю потихоньку привыкать к этому цвету. Что там у тебя, выкладывай. У тебя очень значительный вид.
– Огласили посмертную волю Кобб Флагшток. Надо послать Роджера в адвокатскую контору – пусть ознакомится.
– Кто же счастливчик?
– Её семья, её деловая партнерша, Историческое общество и – в меньшей доле – я.
– Ты? Тебе‑то чего ещё не хватает? У тебя и так уже половина округа.
– Она оставила мне шифоньер в семь футов высотой, который я преподнёс ей в качестве свадебного подарка. Коко всегда нравилось на нём сидеть.
– Коко пусть посидит на стремянке. Это старинное изделие, и стоит оно небольшого состояния, – сказал Райкер, который кое‑что смыслил в антиквариате, и, нажав кнопку селектора, рявкнул: – Зачитали завещание Айрис Кобб. Квилл сказал. Кого‑нибудь в контору «ХБ и Б».
– Ещё она мне оставила блокнот со всеми своими фирменными рецептами, – добавил Квиллер, – но этого в статье упоминать не стоит.
– А я‑то думал, ты против цензуры, – ухмыльнулся Райкер. – Так и вижу сенсационный заголовок: «Вдова‑миллионерша оставляет в наследство кулинарную книгу холостяку‑миллиардеру». Сразу возникают всевозможные интересные подтексты.
Тут раздался звонок селектора, и чей‑то голос проскрежетал:
– Квилл у тебя? Спроси, у него для нас ничего нет? Всё, что он нам оставлял, мы уже напечатали.
– Слышал? – Райкер кивнул на селектор. – «Перо Квилла» ещё не высохло?
«Перо Квилла» было название колонки, которую Квиллер согласился вести во «Всякой всячине».
– Дело вот в чём, – стал объяснять он Райкеру. – У меня было запланировано несколько интервью, но смерть Айрис на несколько дней выбила меня из графика.
– Нестрашно. Просто сочини нам быстренько к завтрашнему дню какой‑нибудь обзор, – сказал Райкер. – Вспомни миссис Рыбийглаз.
Возвращаясь в Норд‑Миддл‑Хаммок, Квиллер пытался что‑нибудь быстренько сочинить. Они с Райкером не забыли свою школьную учительницу английского языка, которая регулярно задавала классу написать тысячу слов о погоде, о завтраке или о зелёном цвете. «Рыбийглаз» была не её фамилия, а её несчастье – большие круглые бледные водянистые глаза. Когда Квиллер был её учеником, он изрядно повздыхал и попререкался с нею, но сейчас он мог не задумываясь написать тысячу слов на любую тему.
Он ехал по шоссе Скатертью дорога, потом через Холмы, внимательно глядя по сторонам, и вдруг понял, о чём он будет писать: о заборах! Весь Мускаунти вдоль и поперёк расчерчен частоколами, зигзагообразными заборами, колючей проволокой, заборами из четырёх длинных жердей, огораживающими загоны для скота, даже заборами из комлей деревьев, и каждый из них говорит прохожему что‑то своё: кто – «Добро пожаловать», кто – «Держись отсюда подальше». В фешенебельных Холмах встречались и невысокие каменные ограды, тянувшиеся на несколько миль, и обвитые виноградной лозой изгороди в шесть футов высотой, окружавшие небольшие бассейны. В городке Чипмунк есть забор из старых кроватных пружин. Если всего этого не хватит на тысячу слов, то Квиллер мог процитировать Роберта Фроста, упомянуть Кола Портера и проследить этимологию слова «ограда». Можно даже посвятить статью миссис Рыбийглаз.
Проезжая мимо фермы Фагтри, он заметил, что их белый забор пора покрасить, и с сожалением вспомнил, что так и не поблагодарил как следует женщину, сказавшую ему про фары. Он подумал, не прислать ли ей рабочих, чтобы покрасили забор, но столь щедрый дар может быть неправильно понят. Пожалуй, надо просто послать ей записку с благодарностью, решил он.
Он свернул на улицу Чёрного Ручья и увидел во дворе музея две машины. Одна – старомодная тёмно‑синяя с четырьмя дверцами, на вид ей было лет десять. Рядом стоял фургон аварийной службы Пикакса. Электрик уже собирался уезжать и выписывал Гомеру Тиббиту счёт.
– Починили свет? – крикнул им Квиллер.
– Да там всё в порядке, лампочки только плохо ввернуты, – сказал электрик. – Это если какая‑нибудь вибрация, тогда контакт плохой, вот они и мигают, а такие, как эти, свечками, – так особенно. Их поплотнее вкрутишь – и порядок.
– А из‑за чего может быть вибрация? – спросил Квиллер.
– Да кто его знает! От печки, от насоса, приборы там всякие – да любая деталь, если болтается. Ну, счастливо! Халтурка непыльная, ещё будет такая – звоните.
Квиллер нахмурился. Можно себе представить, сколько аварийная служба Пикакса сдерёт за выезд в Норд‑Миддл‑Хаммок. Когда он открыл дверь в квартиру и коты вышли его встречать, он сказал:
– Ну что, слоны, придется топать потише!
Коты были против обыкновения подвижны и деятельны для середины дня, когда по расписанию им полагалось вздремнуть, но на то были причины, Коко, как начальник охраны, не спускал бдительных глаз с электрика, а Юм‑Юм тем временем обследовала его шнурки. Вдобавок электрика привёл Гомер Тиббит, а коты никогда не видели человека, который ходит, как робот. Начальник хозяйственного отдела музея для своего возраста был весьма подвижен, двигался бодро, хотя и угловато.
Мистер Тиббит уже вернулся в музей, и Квиллер пошёл за ним, чтобы извиниться за доставленное беспокойство. Он нашёл его в экспозиционном зале. Председателя сопровождала пожилая женщина с каштановыми волосами.
– Не стоит извинений, – старческим тенорком произнёс Тиббит. – Напротив, у меня появился повод выбраться сюда и посмотреть, как идут дела. Она меня привезла, – пояснил он, кивком указав на свою спутницу. – Мне они права продлять больше не будут. Есть плюсы в том, чтобы подцепить женщину моложе себя. Одна с Родой беда – этот её дрянной слуховой аппарат. Не хочет чинить эту чертову штуковину. Рода, это мистер Квиллер.  Это Рода Финни. Когда я был директором в школе, она преподавала у меня английский.
Квиллер склонился, целуя руку Роде Финни, и она улыбнулась ему безмятежной улыбкой человека, который не расслышал ни слова из того, что было сказано.
– Пойдёмте в кабинет, выпьем чашечку кофе, – предложил Тиббит. – Рода, хочешь кофе?
– Извини, у меня ничего нет, дорогой, – ответила она, роясь в сумочке. – Хочешь таблетку от кашля?
– Ну ничего. – Он знаком показал ей, что таблетка ему не нужна, и повёл Квиллера в мрачный кабинет. Там стояли дубовые шкафы для документов, поцарапанные деревянные столы, разномастные стулья и полки со справочниками. Один из столов был завален всякими предметами с пометой «каталогизировать». На другом столе расположилась батарея банок с растворимым кофе, бумажные чашки и пластмассовые ложки.
– Я тут приберусь немного, – сказала Рода Финни и, сняв с крючка метелку из перьев, пошла смахивать пыль.
Старик подогрел в электрическом чайнике воды, отмерил растворимого кофе Квиллеру и суррогатного себе.
– Это безвкусное пойло – единственное, что со дня моего последнего дня рождения разрешает мне пить доктор Гал, – пояснил он, – но если добавить несколько капель бренди – уже гораздо лучше. – Он показал Квиллеру серебряную фляжку, на которой были выгравированы инициалы «Г. Т». – Осталась со времен сухого закона, – сказал он. – Время от времени выручает… Что вы думаете о похоронах? Я считаю, достойно проводили. Даже старик Динтлбери расчувствовался. Ларри сказал мне, что вы поживете здесь, пока не подыщут смотрителя. Вы здесь ничего необычного не замечали?
– Что именно? – спросил Квиллер, с безразличным видом поглаживая усы.
– Говорят, старый Эфраим нет‑нет да и наведывается сюда. Сам я его никогда не видел, потому что ни разу не проводил тут целую ночь, но только что‑то есть у этого призрака на уме. Старый Адам Динглбери знает, но не говорит. Сколько я к нему ни подкатывал – ни в какую.
– С тех пор как мы переехали, мои коты ведут себя странно, – сказал Квиллер. – Я подумал, они, должно быть, ищут Айрис Кобб. Она их раза два приглашала сюда на обед.
– Они чувствуют чьё‑то незримое присутствие, в этом нет сомнения, – без тени иронии заявил Тиббит.
– Вы знаете кого‑нибудь, кто действительно видел этого, как вы говорите, призрака Эфраима?
– Отец Джуниора, Гудвинтер Старший, рассказывал мне нечто подобное незадолго до несчастного случая. Он говорил, что однажды ночью старик прошёл прямо сквозь стену и в руках у него была веревка. Ничего не сказал, молчал как могила. Заметьте, это было почти через девяносто лет после смерти Эфраима! Гудвинтер Старший почувствовал, что задыхается. Потом видение исчезло через ту же самую стену, что и появилось, а несколько дней спустя Старший был мёртв.
– Через которую стену? – спросил Квиллер. Ему вспомнилась Айрис Кобб и толкушка для пюре. – Вы знаете, какая стена?
– Мне он этого не сказал.
– Кому‑нибудь из членов семьи случалось видеть, что Эфраим заглядывает по ночам в окно?
– Об этом никто никогда не говорил, но Гудвинтеры вообще предпочитали помалкивать об этом деле. И удивился, когда Старший мне это рассказал. Я был его учителем в начальных классах, может быть, поэтому он мне доверял.
– У меня складывается впечатление, что здесь у вас крепко верят в духов.
– О да, ещё бы! В этих землях просто раздолье для привидений – прямо как в Шотландии. У нас тут много шотландцев. Да ведь и вы шотландец. Вы мне говорили.
– Фамилия моей матери была Макинтош, – с гордостью сообщил Квиллер, – и она, насколько я знаю, никогда не видела привидений. При мне она, во всяком случае, о привидениях ни разу не говорила.
– Ну, тут, безусловно, требуется острота восприятия и непредубежденный взгляд. Скептики и не подозревают, чего они лишаются.
– А сами вы когда‑нибудь видели призраков?
– Ещё бы! Целых тридцать два! Вы слышали о взрыве на шахте Гудвинтера в тысяча девятьсот четвёртом году? Тридцать два шахтера разорвало на кусочки! Ну, и… двадцать лет спустя после катастрофы со мной приключилась прелюбопытная история – через двадцать лет, день в день, тринадцатого мая. Я был в гостях у одной молодой леди, которая жила за городом. Тогда я жил в Пикаксе, в шести милях от неё, и возвращался домой пешком. В те времена мало у кого в Мускаунти водились автомобили, а у меня‑то даже и велосипеда не было. Так что я возвращался пешком по Северной Пикакской дороге. Её тогда ещё не заасфальтировали. Время приближалось к полуночи. Вы знаете этот холм, как раз к северу от шахты? Так вот, тогда это был только небольшой террикон, и только я поравнялся с ним, как заметил: по верху движутся какие‑то тени. Я замер, вгляделся в темноту – это были люди с кирками и корзинками для завтрака. Они прошли медленно и беззвучно и исчезли за холмом. Тридцать два, я сосчитал, и у каждого на голове фонарик. Я до сих пор словно вижу качающиеся огоньки проходящей мимо вереницы. Ночь стояла безветренная, но, после того как они прошли, листья на деревьях зашуршали, и по спине у меня пробежал холодок.
Квиллер из уважения помолчал несколько секунд, а потом спросил:
– Вы сказали, это было в тысяча девятьсот двадцать четвертом году? Действовал сухой закон. Вы уверены, что не прикладывались к запретному зелью из вашей серебряной фляжки?
– Но не один же я их видел, – запротестовал Гомер. – И каждый раз это случалось в годовщину взрыва – тринадцатого мая.
– Их до сих пор видят?
– Сомневаюсь. Сейчас, когда шоссе заасфальтировано и автомобили проносятся мимо со скоростью семьдесят миль в час, кто может углядеть нечто столь неуловимое, как привидение? Но я вам вот что скажу! На будущий год, в ночь на тринадцатое мая, мы с вами поедем на то место, где была шахта Гудвинтера, остановим машину и будем ждать, что произойдёт.
– Я запишу себе в ежедневник, – сказал Квиллер. – Не забудьте только взять с собой вашу фляжку.
В этот момент в кабинет вошла Рода Финни со своей метелкой. Увидев кофейные чашки, она воскликнула:
– Ах вы гадкие! Не сказали мне, что пьёте кофе!
Гомер посмотрел на Квиллера и безнадежно пожал плечами. С трудом вынув себя из кресла, он подошёл к шеренге банок с растворимым кофе и прокричал:
– Который тебе? 
Рода Финни посмотрела на часы:
– Семнадцать минут третьего, дорогой. – Она обмахнула пыль ещё с нескольких безделушек и только потом села.
– По всему видно, работа в музее поставлена хорошо, – сказал Квиллер.
– Что правда, то правда, – кивнул Гомер. – Ларри строго за всем следит. У нас двенадцать действующих комитетов и семьдесят пять волонтеров. Я заправляю хозяйственными вопросами. Старшие школьники работают во дворе, зарабатывают баллы за общественно полезную работу. Уборкой в доме занимаются двадцать молодых волонтеров – если считать Роду с этой её проклятой метелкой. Для ремонта мы нанимаем профессионалов – из аварийной службы Пикакса. Для мытья окон округ направляет к нам заключенных.
– А находили когда‑нибудь оторванный ставень, который стучит на ветру? Или плохо прибитую доску?
– Ни о чём таком не сообщали, а так мы ничего не трогаем, если не сломалось.
– Вы знали, что в подвале под западным крылом треснула штукатурка?
Гомер неуклюже отмахнулся:
– Вы про это сорочье гнездо? Это свалка всякого хлама, который преподносят в дар музею: сломанная мебель, ржавые инструменты, заплесневелые книги, битая посуда, грязные помойные ведра и ночные горшки.
– Душистый горошек в этом году вырос замечательный, – вставила Рода. – Жаль только, что он цветёт так недолго.
– Я сказал «горшки», а не «горошки»!  – прокричал Гомер своим пронзительным тенорком. – Горшки – ночные вазы! То, что ставят под кровать! 
Рода повернулась к Квиллеру и любезно пояснила:
– Клуб садоводов следит за нашими клумбами. Правда, золотые хризантемы чудесны? Морозы ещё не ударили.
– Я сдаюсь! – воскликнул Гомер, всплеснув костлявыми руками. – Она славная женщина, но она меня в могилу сведёт! – И заковылял прочь из комнаты, неестественно двигая руками и ногами.
– Он опять читал вам лекцию о старых амбарах? – спросила с лучезарной улыбкой Рода.
– Нет, он читал лекцию о привидениях  ! – громко ответил Квиллер.
– А‑а… да, – сказала она, вешая метелку на крючок за дверью. – Вы знаете, на ферме Фагтри их много.
Квиллер прокричал, что в западном крыле звонит телефон, и быстро откланялся.
Звонил Роджер Мак‑Гилливрей, репортер из «Всякой всячины».
– Квилл, я получил информацию о завещании Айрис Кобб, – сказал он, – но мне непонятна одна деталь. Что это за кулинарная книга, которую она тебе оставила?
Квиллер, поднаторевший в искусстве уклоняться от прямого ответа, сказал:
– Это её собственный сборник рецептов, который она желала опубликовать после своей смерти – Он говорил уверенно, как человек, уполномоченный сделать заявление для прессы. – Фонд Клингеншоенов возьмёт на себя типографские расходы, а прибыль пойдёт на мемориальную стипендию Айрис Кобб. За работы по домоводству, – подумав, добавил он.
– Класс! – воскликнул Роджер. – Готовая концовка. Большое спасибо.
Квиллер набросал свою колонку для пятничного номера и надиктовал её по телефону в редакцию. То есть, когда он начал подумывать об ужине, было уже довольно поздно, но в холодильнике он обнаружил одно из самых своих любимых блюд – баранью ногу с чечевицей – и разогрел себе добрую порцию в микроволновой печке. Кусок был большой, и, прежде чем приняться за него самому, он выделил щедрую долю котам, нарезал кусочками и поставил им тарелку под телефонный столик. Юм‑Юм с воодушевлением набросилась на мясо, но Коко словно прилип к подоконнику и не отрывал глаз от темноты за окном.
– Вот что, юноша, хватит разыгрывать это нелепое представление! – сказал Квиллер. – Сейчас мы посмотрим, что вас так беспокоит! – Он выскочил на улицу с фонариком в руке и принялся осматривать всё вокруг, направляя луч света во все тёмные места, куда не доходил свет фонарей во дворе. Ничего необычного, ничего движущегося он не увидел. Легкое подрагивание на верхней губе заставляло его задуматься: что видят коты, когда сидят, уставившись в никуда? Коко уже ушёл с подоконника, и Квиллер решил было бросить свои поиски, когда свет фонарика выхватил какие‑то вмятины на земле под окном кухни. Они походили на следы. Следовательно, бесплотные духи исключаются, подумал он. Может, какой‑нибудь ребенок из Чипмунка… юный любитель подглядывать в окна… мойщик окон из окружной тюрьмы…
Он поспешил в дом и стал искать телефон Гомера Тиббита. Ему хотелось узнать, когда в последний раз мыли окна.
Начальник хозяйственного отдела жил в доме престарелых под названием «Осенний дом». Телефонистка на коммутаторе ответила Квиллеру:
– Мне очень жаль, но я не могу позвонить мистеру Тиббиту в такой час Он ложится в семь тридцать. Хотите оставить для него сообщение?
– Просто скажите ему, что звонил Джим Квиллер. Я перезвоню завтра утром.
Оба кота с удовольствием умяли баранину и теперь удовлетворенно намывали мордочки, усы и уши. Квиллер сунул свою тарелку в микроволновую печь, чтобы ещё раз подогреть, но тут же вытащил её назад, не веря своим глазам. Всё, что осталось на его тарелке, – это горка чечевицы и дочиста обглоданная баранья кость.

ВОСЕМЬ

В пятницу утром, готовя завтрак себе и котам, Квиллер не переставал думать о следах за окном кухни. Если после выходных мойщики окон приходили сюда, то это могли быть их следы. Если же нет, то подозрительные отпечатки наверняка были оставлены на мягкой земле в воскресенье ночью, когда Айрис Кобб последний раз в своей жизни звонила по телефону. В тот день прошёл дождь, а с тех пор погода стояла сухая.
Он поставил тарелку с вырезкой на пол под телефонный столик и ещё раз позвонил в «Осенний дом».
– Мистера Тиббита сейчас нет, – ответила телефонистка. – Хотите оставить сообщение?
– Это Джим Квиллер.
– О да, мистер Квиллер. Вы звонили вчера вечером.
– Мистер Тиббит скоро вернётся?
– Боюсь, что нет. Он уехал в Локмастер.
– С ним всё в порядке? – сразу спросил Квиллер. На юге округа, в Локмастере, находился медицинский центр, известный своим гериатрическим отделением.
– Да, всё хорошо. Рода Финни повезла его на луга, полюбоваться на осенние краски. Говорят, там восхитительно.
– Понятно. – Квиллер задумался. – Когда они рассчитывают вернуться?
– Не раньше чем в воскресенье днем. Они будут гостить там у своих друзей. Передать, чтоб он вам позвонил?
– Не надо. Не беспокойтесь. Я увижусь с ним в музее.
Квиллеру предстояла сейчас неприятная обязанность упаковать в коробки вещи Айрис Кобб. Ему уже приходилось раньше делать подобное, когда умерла мать, и в тот раз это нехитрое занятие причинило ему невыразимую боль. Он часто этим занимался, когда в студенческие годы работал в больнице, и тогда это была обычная работа. Но, совершая этот обряд над вещами женщины, которая была в прошлом его квартирной хозяйкой и экономкой, он чувствовал себя неловко. Ему виделось в этом нечто интимное. Собирая по кладовкам и ящикам комодов её розовые брючные костюмы, розовые платья, розовое нижнее белье и розовые ночные сорочки, он ощущал себя человеком, подглядывающим в замочную скважину. Наиболее тягостным было вторжение в верхние ящики, где валялись старые губные помады, сломанные серёжки, стёршиеся пилки для ногтей, пузырьки из‑под лекарств, щётки для волос с запутавшимися волосинками и увеличительное стекло с серебряной ручкой, которое он подарил ей последний раз на день рождения.

Когда всё было упаковано, он надписал коробки и отнёс их в кабинет. Коко вызвался сопровождать его.
– Извини, – сказал Квиллер. – Видишь, написано: курить, приносить еду и напитки и ходить босиком воспрещается.
Но когда вся работа была закончена, Коко всё ещё прыгал на дверь, ведущую в музей, пытаясь достать до ручки. До этого ему однажды, когда миссис Кобб ещё была жива, позволили войти в экспозиционные залы, и в тот раз его привлекли некоторые модели кораблей.
Наконец Квиллер волей‑неволей уступил.
– Ну хорошо, но ты будешь разочарован, – сказал он коту, – Корабль убрали.
Как только дверь открылась, Коко влетел в музей и минуя залы первых поселенцев, понёсся к восточному крылу, где располагались тематические экспозиции, учебные стенды и кабинет. Он направился прямиком в кабинет, заглянул за дверь и стал подпрыгивать, пытаясь достать метелку, которой Роди Финни смахивала пыль.
– Чертяка! – воскликнул Квиллер. – Как ты узнал, что она здесь? – Он отодвинул кота, закрыл дверь в кабинет и стал внимательно следить за четвероногим следопытом.
Коко, не останавливаясь, прошёл через зал, где раньше стояли модели кораблей; дверь была закрыта, и табличка гласила, что скоро откроется новая экспозиция. Он не проявил никакого интереса ни к историческим документам, ни к замечательной коллекции старинных светильников. Этого необыкновенного кота занимало то, что всем остальным казалось самым скучным в музее: зал текстиля. Здесь хранилось постельное и столовое бельё, пожелтевшее от старости, стёганые одеяла, выцветшие от стирки в щёлоке, съеденные молью тканые одеяла ручной работы, вязанные крючком коврики, вытертые от долгого употребления, унылые посудные полотенца, сшитые из мешков из‑под муки соломенные матрасы, все в пятнах, занавески, крашенные ягодами и луковой шелухой. Но таблички с гордостью приводили имена первых поселенцев, которые соткали, простегали, связали крючком, покрасили и набили все эти предметы. Особенно Коко понравилась подушка, выкроенная из мешка из‑под муки и набитая, если верить табличке, куриными перьями с фермы Инчпот Сентенниал. Он принялся тщательно её обнюхивать.
– Куриные перья! Я мог бы догадаться! – сказал Квиллер. – Пошли домой. – Он поднял кота, но тот вырвался и помчался назад к подушке из Инчпота. Что любопытно, такая же подушка с фермы Тривильен, несколько более древняя по историческим меркам Myскаунти, осталась совершенно незамеченной. Квиллер схватил упирающегося Коко покрепче и понёс его, несмотря на протесты, обратно в квартиру.
Их встретила Юм‑Юм, они с Коко поздоровались носами, после чего она полизала ему шерстку, вероятно, чтобы стряхнуть с неё исторические запахи. Когда церемония закончилась, Коко занялся новой задачей: стал не отрываясь смотреть на морозилку.
– В этой морозилке для котов ничего нет, – сообщил ему Квиллер. – Ты напал не на тот след. Ты получишь мясного хлебца, но из холодильника и только в обед.
Коко не унимался, даже вставал на задние лапы. В доказательство своим словам Квиллер открыл дверцу морозилки и показал её содержимое: пончики с корицей, булочки с черникой, шоколадные пирожные, банановые пирожные и прочие сласти. И в этот момент ему в голову пришла одна мысль. Идеальный способ отблагодарить семейство с фермы Фагтри – коробка ореховых рулетов от миссис Кобб: подарок бесценный и немного сентиментальный. Бозвелам можно будет преподнести вишневый пирог, удалось бы только избежать болтовни «по‑соседски». Ладно, если только с миссис Бозвел, но от голоса её муженька у Квиллера кровь стыла в жилах, а Пупси – сущая чума.
День ещё только начался – подходящее время, чтобы нанести случайный визит. Он разморозил ореховые рулеты и поехал на ферму Фагтри. Можно было вполне дойти пешком, но он рассудил, что если он заявится на своих двоих, то придётся поболтать у калитки и непременно зайти выпить чайку. А на машине это будет выглядеть официально, и можно быстро удрать. Он решил, что лучше приехать.
Вблизи старый дом выглядел ещё более запущенным, чем казалось с шоссе. Парадной дверью явно не пользовались уже несколько лет, даже ступеньки поросли сорняками. Он объехал вокруг дома, завернув к боковому входу, и как раз в этот момент из ближайшего сарая вышла молодая женщина в замызганном комбинезоне и каскетке. Фигурка у неё была как у манекенщицы, только манекенщицы не носят такие комбинезоны; его, верно, купили в Северном Кеннебеке, в магазине для фермеров, торгующем со скидкой.
– Вы – мистер Квиллер, – сказала она вместо приветствия. – Я вас узнала по фотографии в газете. Извините мне мой затрапезный вид: я чистила сарай.
То, как она держалась и говорила, плохо сочеталось с чисткой сараев, и у Квиллера разгорелось любопытство. Он вышел из машины и протянул ей коробку с ореховыми рулетами.
– Я приехал поблагодарить вас за то, что сказали мне про фары во вторник вечером. Вот это из холодильника миссис Кобб. Я подумал, что вашей семье это может прийтись по вкусу.
– Спасибо, только у меня нет семьи, – сказала она, – но я обожаю лакомства, которые готовила Айрис. Какое горе, что мы её потеряли. Она была такая милая.
Квиллер был озадачен.
– Когда вы первый раз позвонили спросить об Айрис… вы говорили… что ваши дети больны, – произнёс он неуверенно.
На мгновение её лицо недоуменно нахмурилось, но тут же прояснилось.
– А… я, верно, сказала, что ухаживаю за своими детками… За козлятками.
– Простите. Я раньше жил в Центре и только недавно сбежал оттуда и ещё не успел овладеть здешними словечками.
– Присядьте. – Она указала на ржавые садовые стулья. – Бокал вина?
– Спасибо, миссис Уоффл, но пристрастие к алкоголю в число моих пороков не входит.
– Кристи, – поправила она. – Зовите меня просто Кристи. Тогда как насчёт свежего лимонада на меду от местных пчел?
– Вот это другое дело.
Он осторожно присел на один из шатких стульев и оглядел двор. Всюду брошены какие‑то незаконченные дела, не подрезана трава, не крашены сараи, не отремонтированы заборы. Что она делает здесь одна? – удивился он. Она молода. Около тридцати, как он примерно определил. Но с виду серьёзна. Доброжелательна, но улыбается одними губами. В глазах то ли горе, то ли сожаление, то ли беспокойство. Интересное лицо!
Вместе с лимонадом прибыли крекеры и кусок мягкого белого сыра.
– Из козлиного молока, – пояснила она. – Я сама его делала. Вы останетесь жить при музее?
– Только до тех пор, пока не найдут миссис Кобб замену. – Стараясь не смотреть слишком пристально на запущенную траву и обветшалый дом, он спросил: – Как давно вы здесь?
– Несколько лет. С тех пор, как умерла мама. Я здесь выросла, но потом уехала, и десять лет меня здесь не было. Когда дом перешёл мне по наследству, я вернулась. Решила проверить, смогу ли зарабатывать на жизнь, выращивая коз. Я последняя из рода Фагтри.
– Но ваша фамилия Уоффл.
– Это по мужу. После развода я решила оставить его фамилию.
«Всё, что угодно, только не Фагтри», – подумал Квиллер.
– Всё, что угодно, только не Фагтри, – сказала она, как будто прочитав его мысли.
– Я не знаком с историей вашей семьи, но, насколько мне известно, капитан Фагтри был героем войны.
Кристи печально вздохнула:
– Мои далекие предки заработали большие деньги на продаже леса и построили этот дом, но капитану больше понравилось быть героем войны, который не платит по счетам. Когда дом перешёл в наследство моим родителям, они как могли старались поддерживать хозяйство, а теперь, когда их нет, за всем пытаюсь следить я. Мне советуют продать землю строительным фирмам под многоквартирные дома, как в Индейской Деревне, но снести этот легендарный дом было бы преступлением. По крайней мере я хочу попробовать, что такое фермерство, – добавила она, грустно улыбнувшись.
– А почему именно козы?
– По нескольким причинам. – Её лицо сразу просветлело. – Это очень милые животные, содержать их недорого, и спрос на продукты из козьего молока растёт. Как, вы не знали? Сейчас я выращиваю молочных коз, но хочу когда‑нибудь завести ангорских, прясть шерсть и вязать из неё. Я в школе училась вязанию.
– Может получиться хороший материал для колонки «Перо Квилла», – сказал Квиллер. – Можно мне встретиться с вами и с вашими козами?
– Это было бы замечательно, мистер Квиллер!
– Пожалуйста, зовите меня Квилл, – сказал он. Ему было здесь очень приятно, можно даже сказать, не хотелось уходить. Лимонад был лучшим из тех, что он когда‑либо пробовал, а козий сыр – просто восхитителен. Мягкие грустные глаза Кристи притягивали к себе. Ему решительно не хотелось уходить. Оглядывая дом, он заметил:
– Уникальный образец архитектуры девятнадцатого века. Для чего была задумана эта башня? Просто так?
– Я точно не знаю. Мои предки были джентльменами, занимавшимися сельским хозяйством; мама считала, что они использовали башню в качестве наблюдательного пункта – присматривать за батраками, чтобы не бездельничали.
– А для чего её используете вы?
– Я поднимаюсь туда помедитировать. Вот так я узнала, что вы оставили фары включенными.
– А что там, в башне?
– Главным образом мухи. Мухи обожают башни. Аэрозоли против них почти не помогают. Они всё равно жужжат, греются на солнышке и размножаются. Хотите посмотреть дом?
– Даже очень.
– Должна вас предупредить, там большой беспорядок. Моя мать была просто помешана на коллекционировании. Она ходила по аукционам и скупала всякий хлам. Знаете, мне кажется, аукционы – это своего рода болезнь.
– У меня как‑то раз был острый приступ аукционита, – сказал Квиллер, – и я знаю, как этот вирус проникает в кровь человека и вызывает хроническое заболевание, которое практически неизлечимо.
Они вошли в дом через боковую дверь и стали пробираться между хозяйственными сумками, набитыми одеждой, обувью, шляпами, куклами и зонтиками, между ржавыми трёхколесными велосипедами и ручной газонокосилкой, между открытыми картонками, наполненными треснувшими горшками и кастрюлями, выщербленными тарелками, подносами и старыми молочными бутылками, между деревянными кадками и оцинкованными вёдрами, дубовым ящиком для льда и плетёным столиком, украшенным листьями папоротника, через кипы журналов и груды книг. Эти реликвии так долго пролежали на чердаках и в подвалах, что запах плесени от них стоял во всём доме.
Кристи горестно улыбнулась:
– Я пытаюсь уменьшить её запасы – что‑то продаю, что‑то раздаю, но здесь их тонны!
Только в одной столовой располагались два больших стола, двадцать стульев, три горки и столько фарфора, что впору было бы открыть ресторан.
– Теперь вы видите, о чём я говорила? – сказала она. – И это ещё только начало. В спальнях ещё хуже. Старайтесь не обращать внимания на весь этот хаос. Смотрите на деревянную резьбу, на лепные потолки, на витражи, на лестницу.
Лестница широкими маршами поднималась из прихожей на второй этаж. Опорная колонна и перила были массивными, а балясины поставлены необычно близко друг к другу, напоминая о тех днях, когда царствовала древесина. И всё из орехового дерева, как сказала Кристи.
– Но раньше здесь находилась другая лестница, – добавила она. – Та была винтовая и вела в самую башню. Очень изящная. Мой прадедушка убрал её и закрыл вход в башню.
– Слишком много мух? – спросил Квиллер. – Или слишком тяжело отапливать?
– Это долгая история. – Она отвернулась. – Пойдёте наверх? Здесь четыре марша.
Когда добрались до третьего этажа, она сняла засов на двери, ведущей в башню. Лестница здесь была незатейливая, лестница как лестница, безо всяких украшений, но заканчивалась она очаровательной маленькой комнаткой размером не больше просторного стенного шкафа, с окнами на четыре стороны. Около окон стояли диванчики с потёртыми бархатными подушками. На стареньком плетёном столике лежал бинокль, оплывшая свеча и книга по йоге в коричневом бумажном переплёте. На окне, выходящем на юг, грелись переливающиеся на солнце навозные мухи.
Квиллер взял бинокль и направил его на север, где у самого горизонта мерцало большое озеро. На западе виднелся шпиль церкви, поднимавшийся из глубины хвойного леса. К востоку лежали владения Гудвинтера, во внутреннем дворе стоял фургон Бозвела, на дорожке, ведущей к музею, – синий пикап и человек шесть энергичных молодых людей сгребали листья, складывали в мешки и относили в грузовик.
– Что это за полоса деревьев, идущая через поле? – спросил Квиллер.
– Это Чёрный ручей, – ответила Кристи. – Ручья отсюда не видно, только деревья, растущие по берегам. Там есть несколько старых ив, они свешиваются над самой водой.
Когда они спустились, Квиллер сказал:
– Этот дом нужно взять под охрану как историческую достопримечательность.
– Да, знаю. – Глаза Кристи наполнились грустью. – Но с этим слишком много волокиты, и у меня не будет времени найти все необходимые сведения и заполнить все бумаги. А потом ещё придётся привести в порядок дом и всё вокруг, а это мне не по средствам.
Квиллер, задумавшись, довольно погладил усы. Этот проект мог бы взять на себя Фонд К. Фагтри были пионерами, помогали развивать страну, и их дом – архитектурная ценность, о сохранении которой надлежит позаботиться. В конце концов, его может купить Историческое общество и открыть там музей. Он представил себе, как Фагтри‑роуд станет мемориальным парком, в доме Гудвинтера будет представлен быт первых поселенцев, а экспозиция в особняке Фагтри покажет развитие Мускаунти в годы промышленного бума. Даже у старинных печатных станков из амбара появится возможность стать «Музеем печатного слова». Название Квиллеру понравилось. Можно открыть поблизости один‑два хороших ресторана, и мёртвый город Норд‑Миддл‑Хаммок возродится снова, и на той стороне Чёрного ручья, что уж поделать, вырастут высотные дома. И это совершенно неважно, что Кристи – молодая привлекательная женщина, и вовсе это не связано с его грандиозными прожектами, сказал он себе.
– Хотите ещё лимонаду? – спросила она, чтобы прервать молчание, наступившее после её слов.
– Нет, спасибо, – ответил он, очнувшись от своих фантазий, – а вот как насчёт интервью завтра, часа в два?
Когда она провожала его до машины, он мимоходом заметил:
– Фонд К. мог бы помочь вам добиться признания вашего дома исторической ценностью. Почему бы вам не написать письмо в Фонд через Хасселрича, Беннетта и Бартера? Может быть, из этого и выйдет толк.
В первый раз в её глазах исчезла грусть.
– Вы действительно считаете, что у меня есть шанс?
– Но ведь ничего не стоит попробовать. Всё, что вы можете потерять, – это стоимость почтовой марки.
– О мистер Квиллер… Квилл, – я бы вас расцеловала, если б не была такая грязная после этого сарая!
– Надеюсь, обещание останется действительным и в следующий раз, – улыбнулся он.
Как только Квиллер вернулся на ферму, он сразу, не обращая внимания на котов, открыл энциклопедию на слове «коза». Потом позвонил Роджеру Мак‑Гилливрею в редакцию:
– Рад, что застал тебя, Роджер. Сделай мне одолжение. Можешь сегодня со мной поужинать?
– Хм… ну да, в общем‑то… но мне надо будет рано уйти. Я обещал быть дома к семи, посидеть с ребёнком.
– Я угощу тебя обедом в ресторане «Типси», если ты зайдёшь в пикакскую библиотеку и принесёшь мне какие‑нибудь книги о козах.
Последовала пауза.
– Квилл, скажи по слогам.
– О ко‑зах. Жду тебя в ресторане в пять тридцать.
– Так, давай ещё раз, Квилл. Тебе нужны книги о козах  ?
– Совершенно верно! Парнокопытные жвачные семейства полорогих. И вот ещё что, Роджер…
– Да?
– Не надо, чтобы все знали, что ты берешь эти книги для меня.

ДЕВЯТЬ

Ресторан «Типси» пользовался большой популярностью в Северном Кеннебеке. Открылся он в 1930‑е годы в небольшом бревенчатом домике и сейчас занимал большую бревенчатую домину, где сходились серьёзные едоки ради серьёзных бифштексов безо всяких фривольностей типа свежей петрушки или зелёного масла. Картошку на кухне чистили и нарезали тонкими ломтиками, не используя никаких осветлителей. В качестве овощного гарнира предлагалась только вареная морковь. В меню был единственный салат – из капусты, моркови и лука. И каждый день посетители выстраивались в очередь в ожидании свободного столика.
Квиллер и его гость за недостатком времени воспользовались своими журналистскими удостоверениями, чтобы получить столик, и их усадили прямо под большим портретом чёрно‑белого кота, в честь которого и был назван ресторан.
Роджер бухнул на стол пачку книг: «Разведение коз для забавы и для пользы», «Разоблачение мифов о козах» и «Открываем клуб любителей коз».
– Это то, что тебе нужно? – недоверчиво спросил он.
– Я иду брать интервью у фермера, занимающегося разведением коз, – объяснил Квиллер, – и я должен хоть что‑нибудь знать о том, какие особи дают молоко, а какие только воняют.
– Узнай, правда ли, что они едят консервные банки, – сказал Роджер. – А кто этот фермер? Я его знаю?
– Почему его  ? Это молодая женщина с фермы Фагтри. что рядом с музеем Гудвинтера. Её зовут Кристи.
– Конечно я её знаю. – Роджер вырос в Мускаунти и, прежде чем уйти в журналистику, девять лет преподавал в школе, так что знакомства его были обширны. – Мы вместе учились в школе. Она вышла замуж за одного парня из Перпл‑Пойнт, у которого было больше мускулов, чем мозгов, и уехала с ним – они поселились где‑то в Центре.
– Она уже развелась и приехала обратно, – сказал Квиллер.
– Не удивляюсь. Он был ничтожеством, а Кристи – девушка талантливая. Хотя и легкомысленная. Хваталась то за одну идею, то за другую. Помню, как она затеяла плести корзины для баскетбольных щитов.
– Теперь она, по‑моему, стоит обеими ногами на земле.
– Какая она сейчас? У неё были большие серьёзные глаза, и она странно одевалась, но тогда все студенты художественного класса странно одевались.
– Сейчас она носит замызганный комбинезон и грязные ботинки, а волосы завязаны сзади и спрятаны под каскетку. Глаза у неё всё такие же – большие и серьёзные. Думаю, у неё много забот, с которыми она не в силах справиться.
Бифштексы принесли быстро, и мужчины сосредоточенно принялись за дело. Говядина в «Типси» требовала тщательного пережевывания, но отличалась первоклассным вкусом. Мясо подавали местное, так же как и картошку, и морковку, и капусту. Было что‑то такое в земле Мускаунти, что на ней росли вкусные овощи и сочный корм для скота.
– Ты, наверное, знаешь, – начал первым Квиллер, – что я живу в доме Гудвинтера, пока не подыщут нового смотрителя.
– Готовься зимовать, – посоветовал Роджер, – Им ещё придется повертеться, пока они найдут, кем заменить Айрис Кобб.
– Ты знал кого‑нибудь из Гудвинтеров, когда они там жили?
– Только троих детей. Мы все ходили в школу в одно время. Здесь остался только Джуниор. Его сестра – на ранчо в Монтане, а брат – где‑то на Западе.
– Они когда‑нибудь говорили, что в доме появляются привидения?
– Нет, родители не разрешали им повторять выдумки про привидения, или слухи об убийстве их деда, или о «внезапной смерти» их прадеда, так это тогда назвали. Вся семья вела себя так, будто ничего необычного не произошло. Почему ты спрашиваешь? Тебе что, кто‑нибудь мерещится?
Квиллер осторожно потрогал усы. Он не мог решить, что стоит рассказывать Роджеру, а что нет. Наконец он сказал:
– Ты знаешь, что я думаю обо всяких призраках, демонах и полтергейстах, но… перед смертью Айрис слышала в доме Гудвинтера странные звуки.
– Какие звуки?
– Стуки, стоны и крики.
– Шутишь!
– И Коко ведёт себя как‑то не так с тех пор, как мы переехали. Он всё время разговаривает сам с собой и таращится в пространство.
– Он разговаривает с привидениями, – невозмутимо произнёс Роджер.
Квиллер никогда не мог понять, шутит этот молодой репортер или говорит серьезно, и не стал высказывать своего мнения.
– У Айрис была теория, что любой дом источает добро или зло, в зависимости от того, кто в нём раньше жил.
– Моя теща проповедует то же самое, – сказал Роджер.
– Кстати, как там Милдред? Я её последнее время не видел.
– Она, как всегда, по уши в каких‑то добрых делах. Пытается похудеть. Всё ещё без ума от этого своего муженька. Я считаю, ей надо нанять адвоката и развязать этот узел.
– А как Шерон и… малыш?
– Шерон вернулась к преподаванию. А ребёнок – просто чудо! Я никогда не знал, что с детьми может быть так забавно!.. Ну, от десерта я откажусь. Мне надо домой, чтобы Шерон могла пойти на свою клубную встречу. Спасибо, Квилл. Это был мой лучший обед за месяц!
Квиллер остался и заказал себе старый добрый хлебный пудинг, который в «Типси» готовили замечательно, и кувшинчик густых сливок, а потом две чашки кофе, достаточно крепкого, чтобы изгнать демонов и приручить полтергейстов. После чего поехал домой в Норд‑Миддл‑Хаммок готовиться к интервью с прекрасной пастушкой.
Пролистав главы о выкармливании, дойке, спиливании рогов, холощении, подрезании копыт, чистке стойл и использовании навоза, он пришёл к выводу: легче умереть, чем взяться разводить коз. И вдобавок существовала опасность таких заболеваний, как кокцидиоз, демодекоз, тимпания и копытная гниль, не говоря уже о врождённых дефектах, таких, как треснувшие бабки, отвислое вымя, слепой сосок, недержание и гермафродитизм. Неудивительно, что хозяйка коз выглядела неимоверно озабоченной.
Но тем не менее после столь серьёзной подготовки он знал, какие вопросы задавать, и почувствовал растущее уважение к Кристи и к делу, которое она для себя выбрала. Может быть, в школе, как сказал Роджер, она и была легкомысленной, но кто не легкомыслен в таком возрасте? Он не мог дождаться интервью. Когда Полли Дункан позвонила и спросила, не собирается ли он прийти на открытие «Эксбридж и Кобб», Квиллер был рад, что у него есть честная отговорка. Он сказал:
– В два часа у меня интервью с одним фермером.

В субботу днем Кристи встретила его в белом комбинезоне. Она сказала, что принимала роды.
– У Ромашки были проблемы, пришлось ей помогать. Герань уже тоже на подходе, нужно проверять её каждые полчаса. Слышите, как она блеет, бедняжка?
– Вы всем вашим козам даете имена?
– Конечно. У каждой свой характер.
Когда они шли к сараям смотреть коз, Квиллер спросил, сколько козлят принесла Ромашка.
– Двоих. Я сама выращиваю себе стадо, вместо того чтобы покупать новых животных. Это занимает больше времени, но зато меньше стоит.
– Сколько весит козлёнок при рождении?
– Около шести фунтов. Первое время я буду от трёх до пяти раз в день кормить их из бутылочки.
– Мне не дает покоя один вопрос, – сказал Квиллер, помолчав. – Как и почему вы стали заниматься козами?
Лицо Кристи немного помрачнело.
– Я познакомилась с козой по имени Петуния, и это была любовь с первого взгляда, после чего я закончила заочные курсы и потом стала работать на ферме по разведению коз. Мы тогда жили в Новой Англии.
– Чем всё это время занимался ваш муж?
– Ничем. В этом‑то всё и дело, – сказала она с горькой усмешкой.
В той части фермы, куда они шли, сгрудились небольшие сарайчики, навесы и загоны, огороженные проволочными заборами, за которыми росли невысокие, с обвязанными стволами, деревья, посаженные для тени. Под забором, изгибаясь всем телом, пролезала кошка. В ближайшем загоне тыкались носом друг в друга, отдыхали на земле или неподвижно стояли с десяток коз всевозможных мастей. Они обратили свои грустные добрые глаза на двух посетителей, и Квиллер украдкой взглянул на Кристи – и у неё были такие же грустные и добрые глаза.
– Мне нравится вон тот большой и чёрный, с полосатой мордой, – сказал он. – Какой он породы?
– Она, – поправила Кристи. – Здесь только самки. Эта – нубийской породы, и я зову её Чёрный Тюльпан. Взгляните, у неё римский нос и изящные длинные уши. Она из очень хорошего стада. Белая – это Гардения, зааненская порода. Я в неё просто влюблена, она такая женственная. Жёлто‑коричневая с двумя полосами на морде – это Жимолость.
– Что это за сооружение посередине двора?
– Кормушка. Они получают калорийную подкормку, но я ещё и выгоняю их на пастбище. Фермер, который взял в аренду земли Фагтри, следит за моими выгонами. Школьники приходят после занятий, чистят помещение для дойки, кормушки или помогают по хозяйству. И потом, у меня есть друг, по свободным дням он приезжает из Пикакса мне помогать.
На самом дальнем загоне началось какое‑то волнение. Два козла начали бодаться, а третий поддавал рогами бочку.
– Там самцы, – объяснила Кристи. – Мы держим их подальше от дойки из‑за запаха.
– Значит, «воняет, как козел» – это не просто фигура речи?
Кристи нехотя согласилась.
– Хотите погладить самок? – спросила она. – Они любят, когда на них обращают внимание. Не делайте резких движений. Пусть они сначала понюхают вашу руку.
Самки подошли к забору, потерлись о проволоку и взглянули на Квиллера сонными глазами, издавая нежные звуки, но для руки, привыкшей гладить кошек, их шерсть показалась жесткой.
Дальше Кристи показала ему дойку.
– Моё молоко пастеризуют на заводе, – сказала она. – Потом продают тем, у кого аллергия на коровье молоко, или тем, у кого оно плохо усваивается. Хотите чаю с сыром?
Они пошли на кухню – единственное помещение в доме, которое выглядело жилым. Но и здесь на столе валялись предметы из коллекции, в том числе большая семейная Библия в кожаном переплёте. Кристи рассказала, что её мать купила эту Библию на аукционе и что, может быть, она заинтересует музей.
– Вы не сказали мне, почему ваш прадед перестроил лестницу, – напомнил Квиллер.
– С этим связана трагическая история.
– История? Великолепно!
– Пожалуйста, не надо об этом в вашей статье.
– Если вы против, не буду.
– Ну, тогда… – начала она, – это случилось в начале нашего века. У моего прадедушки была красавица дочь по имени Эммелина, и она влюбилась в одного из Гудвинтеров, в среднего сына Эфраима. Его звали Самсон. Но отец Эммелины был против, и ей запретили видеться со своим возлюбленным. Только она была смелая девушка, она взбиралась по винтовой лестнице в башню и зажигала свет, который был виден из дома Гудвинтеров, и Самсон встречал её под ивами на берегу Чёрного ручья. А кончилось всё трагедией! Самсона сбросила лошадь, и он разбился насмерть. Несколько месяцев спустя Эммелина родила ребенка, в те годы это считалось страшным позором. Семья отвернулась от неё, друзья её бросили. Тогда однажды ночью, в грозу, она поднялась по той самой винтовой лестнице и бросилась вниз с башни.
– Трагическая история, – сказал Квиллер. – Именно поэтому её отец переделал лестницу?
– Да, он разломал дивную винтовую лестницу и вместо неё поставил обычную, которая и стоит до сих пор. Когда я была маленькой, дверь в башню всегда держали на замке.
– Откуда вы знаете, что винтовая лестница была дивная? У вас есть фотография?
– Нет… Просто знаю, – таинственно ответила она.
– Что случилось с ребёнком Эммелины?
– Капитан Фагтри вырастил его как собственного сына. Это мой отец.
– Так значит, Эммелина – ваша бабушка!
– О, она была красавицей, Квилл! Жаль, но я на неё не похожа.
– Интересно бы взглянуть на её фотографию.
– После того как она покончила с собой, все её фотографии уничтожили. Семья сделала вид, что её никогда не существовало.
– Тогда откуда вы знаете, что она была красива?
Кристи опустила грустные глаза и замолчала. Когда она вновь посмотрела на него, её лицо светилось.
– Не знаю, стоит ли мне это вам рассказывать… Я вижу её каждый раз, когда начинается гроза. – Она подождала, какой будет реакция Квиллера, и, когда увидела, что он отнесся к этому с должным пониманием, продолжила: – Она медленно идёт по ступенькам в развевающемся белом платье, подходит к двери в башню – и исчезает… Она поднимается по винтовой лестнице, которой нет!
Квиллер уставился на внучку привидения и лихорадочно соображал, что бы ему такое сказать. Она оказала ему честь, поделившись своей сокровенной тайной, и ему меньше всего хотелось задавать какие‑то неуместные вопросы и тем портить её рассказ. Спас его телефонный звонок.
Кристи потянулась к телефону.
– Алло? – Услышав ответ, она побледнела, и взгляд её застыл, как у парализованной. Послушав ещё несколько секунд, она положила трубку, не произнеся ни слова.
– Неприятности? – спросил Квиллер.
Она сглотнула:
– Мой бывший муж. Он опять в городе.
По её обескураженному виду он понял, что разговора больше не будет и чая тоже.
– Пожалуй, я пойду, – сказал он, вставая. – День прошёл не без пользы. Спасибо за помощь и за угощение. Я, может быть, зайду к вам ещё раз, уточнить детали. И дайте мне знать, если что‑нибудь понадобится.
Она кивнула и, словно лунатик, пошла к холодильнику.
– Вот, возьмите с собой сыру, – сказала она дрожащим голосом. – И не забудьте Библию для музея.
Всю недолгую дорогу домой Квиллера занимали не только и не столько козы. Его заинтересовала история Эммелины. Кристи очень взволнованно рассказывала о своей бабушке; наверное, ей всего лишь казалось, будто она видит, как та поднимается вверх по лестнице в белом развевающемся платье. Хорошо бы оказаться там, когда начнётся гроза… Но пока важнее телефонный звонок и то, насколько Кристи была им напугана. Он не решался вмешиваться в её личные дела, но и не беспокоиться он не мог. Она живет там одна. Ей может грозить опасность.
Перед самым поворотом на улицу Чёрного Ручья он услышал шум приближавшегося с запада грузовика и, оглянувшись, увидел, что к ферме Фаггри как раз заворачивает пикап. Как только он добрался до музея, он выложил сыр и Библию на обеденный стол и немедленно набрал номер Кристи. К ею облегчению, голос у неё звучал нормально.
– Это Квилл, – сказал он. – Я забыл спросить, сколько молока может в день дать коза.
– Чёрный Тюльпан – моя лучшая самка, и она даёт три тысячи фунтов в год. Мы всегда считаем за год, а не за день. – Она отвечала коротко и деловито. – Можете ещё написать, что на ярмарке округа она стала абсолютным чемпионом.
– Понял. Спасибо. Там у вас всё в порядке?
– Всё хорошо.
– Мне показалось, что этот телефонный звонок перед моим уходом вас расстроил, и я беспокоился.
– Спасибо, Квилл, но приехал мой друг из Пикакса, так что можно не волноваться.
– Ну и отлично! Приятного вечера! – сказал Квиллер.
На самом ли деле тогда звонил её бывший муж? И кто этот «друг», который внезапно появился и всё уладил? Он повернулся к столу, куда бросил два подарка Кристи. Один из них уминала Юм‑Юм, а на другом уселся Коко.

ДЕСЯТЬ

У Квиллера была причина пригласить на обед тёщу Роджера. Он хотел побольше узнать о Кристи Фагтри Уоффл – не для того, чтобы оживить интервью, посвященное козам, но для того, чтобы удовлетворить собственное любопытство, – и никто не помог бы ему так, как Милдред Хенстейбл. Она всю жизнь прожила в Мускаунти, почти тридцать лет проработала в школе и знала два поколения учеников, их родителей, бабушек и дедушек, бывших и нынешних членов школьного совета, комиссионеров округа – короче, всех.
Квиллер позвонил ей в Мусвилл, и она, как только услышала его голос, завопила в трубку со своей обычной темпераментностью:
– Квилл! Как я рада тебя слышать! Роджер мне тут говорил, что ты сейчас присматриваешь за музеем. Какой удар – потерять Айрис! Она всегда выглядела вполне здоровой. Ну разве что немножко полновата, но… Боже мой, но ведь и я тоже! Срочно сажусь на диету.
– На диету сядешь завтра, – сказал он. – Ты сегодня свободна? Сможешь со мной поужинать?
– Если надо поужинать, я всегда свободна. В этом моя беда.
– Я заеду за тобой в половине седьмого, и мы поедем в «Северные огни».
Квиллер разогрел для кошек омара и подумал, что в мусвиллском отеле на берегу озера вряд ли смогут предложить им что‑нибудь хоть отдаленно напоминающее такой деликатес. Он принял душ и постарался одеться подобающе. Когда он встречался с Полли Дункан, которая мало следила за модой, он надевал что было под рукой, лишь бы чистое. Милдред, напротив, помимо домоводства преподавала ещё и рисование, так что сразу примечала, какой фасон, да как сшито, да что с чем носят. Для Милдред он старался одеться получше. Для Милдред он натянул кардиган из верблюжьей шерсти поверх белой рубашки с открытым воротом и светло‑коричневые брюки – такое сочетание подчёркивало загар, приобретённый во время велосипедных прогулок за последние несколько месяцев. Полюбовавшись собой в полный рост в большом зеркале миссис Кобб – роскошь, которой недоставало в его пикакской квартире, – он отметил, что загар выгодно оттеняет седеющие волосы и роскошные усы цвета «соль с перцем».
Довольный собой, он катил по холмам, чередующимся с возделанными полями, к дикому, лесистому берегу озера, в который раз удивляясь, как вблизи озера чудесным образом меняется атмосфера. Сказывался не только аромат воды, простиравшейся на сотни миль, не только вид целой флотилии рыбачьих лодок, – тут присутствовал ещё какой‑то оттенок, неуловимый, но будоражащий душу, тот оттенок, благодаря которому Мусвилл и был райским местом для отдыха.
Милдред встретила его дружеским объятием.
– Выглядишь просто великолепно! И белый цвет так идёт к твоему загару! – Ей позволялось встречать его дружескими объятиями не только как тёще Роджера, но и как бывшей соседке, как коллеге‑журналисту (она вела кулинарную рубрику в одной с ним газете) и как верной жене невесть где пропадающего мужа.
Квиллер в ответ восхитился вот этой вот… такой… в общем, тем, что на ней было надето.
– Ты сама придумала этот фасон, Милдред?
– Да, это фасон для толстых женщин: скрывает недостатки фигуры.
– Ерунда! Ты просто статная зрелая женщина с крупными формами, – театрально произнёс он.
– Меня всегда приводит в восторг, до чего ловко ты подбираешь слова, Квилл.
Они ехали к центру Мусвилла, и повсюду в глаза бросались приметы того, что отпускной сезон подходит к концу. Меньше туристов попадалось по дороге, меньше семейных автомобилей, и почти не видно было лодок на крышах трейлеров. Летние домики заколачивались на зиму. Уже не так много рыбачьих лодок покачивалось у городских причалов вдоль Мейн‑стрит, и чайки посылали последние приветственные крики уходящему сезону.
– Грустно немного, – заметила Милдред, – но и приятно тоже. Октябрь принадлежит нам, а не этим шумным кичливым туристам из городов в Центре. Хорошо, что они хотя бы сорят деньгами и поддерживают нашу экономику. Если б ещё у них и манеры были поприличнее…
Трехэтажный отель «Северные огни» с рядами простых, унылых окон напоминал барак, но это было историческое здание, которое местные жители облюбовали ещё в девятнадцатом веке, когда матросы и лесорубы, не отличавшиеся приличными манерами, были завсегдатаями салуна с бесплатной закуской и снимали номера за двадцать пять центов.
Квиллер со своей спутницей уселись за столик у окна, выходившего на пристань.
– Сто лет назад, – сказала Милдред, – люди смотрели в это же самое окно и видели, как трёхмачтовые шхуны берут на борт пассажиров – дам с турнюрами или мужчин в цилиндрах, а на только‑только появившиеся угольные пароходы грузят лес и руду. – Она пробежала глазами меню. – И сто лет назад этот ресторан подавал похлебку палубным матросам и старателям, а не жареного сига и хилые салатики для тех, кто сидит на диете. Что ты будешь есть, Квилл? Ты ведь никогда не беспокоишься о калориях.
– Раз уж мои коты получили сегодня на ужин омара, я, пожалуй, имею право на французский луковый суп, лягушачьи лапки, салат Цезаря и тыквенный пирог с орехами.
– Котам понравилось на новом месте? – спросила она.
– Они одобрили синее бархатное кресло с подголовником, пенсильванский шифоньер и подоконник на кухне. Что касается кровати генерала Гранта, то они проголосовали за «воздержаться». В гастрономическом смысле они на седьмом кошачьем небе, уничтожают потихоньку содержимое холодильника Айрис объёмом в двадцать четыре кубических фута.
– Я читала во вчерашней газете про завещание Айрис. Она правда хотела, чтобы её рецепты были опубликованы? Или ты это сам придумал? Мне это показалось очень похожим на «квиллеризм».
– «Если вы прочитали об этом во "Всякой всячине", то это правда», – процитировал он.
– В таком случае, когда опубликуют её кулинарную книгу, я хочу купить себе первый экземпляр.
– Я надеялся, ты согласишься стать её редактором, Милдред. Как я себе представляю, рецепты надо будет отредактировать и проверить. Айрис была из тех кулинаров, что готовят на глазок – горсть этого, кусок того. Я возьмусь быть у тебя официальным дегустатором.
– Почту за честь! – сказала Милдред,
– Хочу тебя предупредить: почерк у неё – египетские иероглифы.
– Квилл, я тридцать лет проверяла школьные сочинения – я могу прочесть всё на свете.
Он хотел было начать расспрашивать её о Кристи, но решил, что благоразумнее отложить это до десерта. Выходило, что каждый раз, приглашая Милдред пообедать, он рассчитывал выудить кое‑какую информацию из её необъятной памяти, хоть он и старался это искусно замаскировать. Поэтому он спросил её о новой выставке, которая должна была вскоре открыться в музее. (Милдред была председателем выставочного комитета.)
– Её закончили три недели назад, – сказала она, – но мы откладываем открытие, чтобы оно совпало с началом золотой осени, – так сказать, ещё один пункт программы. Вся экспозиция посвящена катастрофам в истории Мускаунти. Публика любит катастрофы. Уж тебе‑то это должно быть известно. Разве тираж «Дневного Прибоя» не поднимался каждый раз, когда происходила крупная авиационная катастрофа или землетрясение?
– Как же вы передадите ощущение катастрофы в маленьком музейном зале? – спросил он.
– Да, на это требуется некоторая изобретательность. На стенах мы развесили увеличенные фотографии, и, скажу тебе, тут поднялись такие споры… Один из членов нашего комитета, её зовут Фран Броуди – это так, для сведения, – отыскала в музейных архивах сомнительную фотографию. Не написано было ни откуда она, ни кто её принёс, только нацарапана на обороте дата: тридцатого октября тысяча девятьсот четвертого года. Ни о чём не напоминает?
– Это когда нашли тело Эфраима Гудвинтера?
– Дата, которая всегда будет жить в сплетнях за чашкой кофе! Это был просто моментальный снимок – отвратительного качества фотография Дерева повешенных, на котором висит, предположительно, тело на веревке. Фран хотела её увеличить, сделать три на четыре фута. Я сказала ей, что это будет погоня за дешёвой сенсацией. Она сказала, что это история нашего округа. Я сказала, что так мы будем потакать дурному вкусу. Она сказала, что это объективное свидетельство. Я сказала, что это вполне может быть ковер, скрученный и связанный так, что напоминает тело.
– А кому и зачем это могло понадобиться?
– Квилл, ненавистники Эфраима чего только не делают, чтобы «доказать», что его линчевала группа людей, одетых в белые простыни. В музее, кстати, даже хранится простыня с двумя прожженными в ней дырками для глаз. Её будто бы нашёл пастор Старой Каменной церкви, и нашёл как раз тридцатого октября тысяча девятьсот четвертого года и как раз около Дерева повешенных. Думаю, что её специально там забыли, чтобы преподобный отец её подобрал.
– В твоих словах мне слышится изрядная доля скептицизма, Милдред.
– Если хочешь знать моё мнение, так вся эта история с линчеванием – выдумка. Предсмертная записка Эфраима хранится у Джуниора Гудвинтера, и почерк совпадает. Джуниор нам разрешил снять с неё ксерокс для выставки. Ну, конечно, Фран Броуди – знаешь, она иногда бывает такой с… склочницей – сказала, что это предсмертное письмо – подделка. И всё опять пошло по новой, и Ларри пришлось вмешаться в качестве третейского судьи. В результате нашли компромисс. Мы озаглавили раздел о катастрофе на шахте Гудвинтера «Правда или миф?». Так и будет написано большими буквами. Там будут выставлены якобы предсмертная записка и якобы фотография повешенного, но только в натуральную величину. Никаких сенсационных фотографий во всю стену!
– Я рад, что ты не сдала позиций, Милдред. И никогда не сдаешь! Фран, кажется, когда‑то у тебя училась?
– Да, лет десять назад. А теперь вот стала дизайнером интерьеров и любит попререкаться со своей старой учительницей. Талант у неё, конечно, есть, но она и в школе всегда была трудным ребенком, и до сих пор такой осталась.
За супом Квиллер спросил:
– Ты была сегодня на открытии магазина «Эксбридж и Кобб»?
– О, это было нечто фантастическое! – воскликнула она. – Тебе стоило туда сходить. Угощали превосходным шампанским с легкими закусками. Собралась вся наша элита. Все разоделись ради такого случая. На Сьюзан было платье, сшитое по специальному заказу, и выглядела она просто потрясающе, впрочем, она всегда так выглядит. Мне бы её фигуру. Я там познакомилась с сыном Айрис такой интересный мужчина. А какие там продавались вещи – ты просто не поверишь! Чиппендейловский стул за десять тысяч долларов! Даже не кресло, а обычный стул! И комод за девяносто тысяч!
– Кто же в Мускаунти станет платить такие суммы?
– Не смеши меня, Квилл. Здесь полно потомков старых богатых семейств. Деньги у них имеются, хоть они этого и не афишируют. Доктор Золлер, Эвфония Гейдж, доктор Галифакс, Ланспики вполне могли бы заплатить, да и ты сам – разве нет?
– Я тебе уже говорил, Милдред. Я не умею приобретать веши ради вещей. Если я не могу это съесть или надеть на себя, то я это не покупаю… Айрис и Сьюзан должно быть, вложили в этот магазин целое состояние
– Вложили, – кивнула Милдред, – а теперь всё это заполучила Сьюзан. Что ни говори, повезло ей, – и понизив голос, добавила: – Не говори никому, но – судя по тому, что я заметила сегодня днем, – у неё и на сына Айрис имеются виды. Я случайно узнала, что из гостиницы он съехал в четверг вечером, а из города уезжает только завтра. Гостиничный аудитор женат на одной даме из нашего школьного совета, а я их обоих, Сьюзан и Денниса, видела сегодня в магазине у Ланспика.
– Я бы пошёл на открытие, – сказал Квиллер, – но у меня было интервью с интересной молодой женщиной – Кристи Фагтри.
– Как же, помню её, – сказала Милдред. – Была у меня такая в художественном классе – вязать хорошо умела. У неё были загадочные глаза, я такие видела у одной кинозвезды, не помню только у кого. Кристи вышла замуж и уехала. Она что, вернулась?
– Она вернулась и живёт на своей родовой ферме, выращивает коз и продаёт молоко.
– Что ж, главное – по‑своему, не похоже на других. Кристи всегда была не похожа на других. Когда остальные ученики ткали из акрила и шенили, Кристи плела из кукурузной обертки и молочая.
– Ты знаешь того парня, за которого она вышла? Его фамилия Уоффл.
– Я знала только, как он выглядел и какая у него была репутация, и, по‑моему, Кристи сделала плохой выбор. Внешне он был ничего и девушкам нравился. Одна Кристи за ним не бегала, поэтому, естественно, он стал её добиваться. Возможно, считал, что она владеет состоянием семьи Фагтри. Если бы у него были хоть какие‑то мозги, он бы знал, что все семейные капиталы промотал ещё капитан Фагтри; хоть его здесь и любили, был он сноб и бездельник и невесть что о себе воображал. Если Кристи выращивает коз, значит, по крайней мере, у неё больше честолюбия, чем у её знаменитого предка.
– За домом не следили много лет, но это архитектурный шедевр, – сказал Квиллер.
– Особенно башня! Когда я была молоденькой девушкой, мы часто ходили на Ивовую тропинку, и оттуда было видно эту башню. Она возвышалась над деревьями. Нам казалось, что там обитают привидения.
– Что за Ивовая тропинка?
– Ты ещё не разведал, что такое Ивовая тропинка? Квилл, это большая ошибка с твоей стороны, – проговорила она с лукавой улыбкой. – Это тропинка, по которой гуляют влюблённые. Она проходит под ивами, которые растут по берегам Чёрного ручья. Начинается она от моста за музеем, а потом петляет между землями Фагтри и Гудвинтера. Там невозможно романтично. Тебе бы надо по ней пройтись, Квилл, – только возьми с собой подходящую спутницу!

В воскресенье утром Квиллер прошёлся по Ивовой тропинке в одиночестве – хотя и не в полном одиночестве, как он рассчитывал.
Этот поход не был заранее обдуман. Он расхаживал по двору музея, сунув руки в карманы, глубоко дышал, наслаждался буйством осенних красок, как вдруг у него появилось ощущение, что за ним наблюдают. Тогда он как бы невзначай, как бы любуясь природой, огляделся по сторонам.
Посмотри он в сторону дома, он бы обнаружил две пары прикованных к нему голубых глаз, но это не пришло ему в голову. Он взглянул на восток и увидел поля; на севере был сарай минус фургон Бозвела; на западе виднелась башня дома Фагтри, возвышающаяся над вершинами деревьев. А вдруг, не без удовольствия подумал он, это Кристи смотрит на него в бинокль. Удивительно, как можно что‑то почувствовать на таком расстоянии. Он пригладил усы, расправил плечи и решил, что надо пройтись по Ивовой тропинке.
Этот свежий солнечный октябрьский день был таким ясным, что можно было различить еле слышный звон церковных колоколов в Вест‑Миддл‑Хаммоке, что в трёх милях. Сначала он прошёл по улице Чёрного Ручья, затем по Фагтри‑роуд свернул на восток к мосту и спустился по скользкому берегу. Ручей был узкий и неглубокий, но весело бурлил по камням под склонившимися ветвями ив, а дорожка, мягкая от десятилетиями копившегося перегноя, вся в ярких узорах из опавших листьев, вилась в тени кленов и дубов.
Место показалось ему очень уютным и укромным, и он с интересом подумал, успела ли Айрис открыть для себя этот безмятежный уголок. Скорее всего, нет – она была убежденной домоседкой. Он неспешно брёл по дорожке, которая петляла, повторяя очертания ручья. Время от времени из‑за деревьев проглядывала башня дома Фагтри, вырастая всё выше и выше, по мере того как он приближался к ней. Именно здесь, на Ивовой тропинке, назначали свои столь трагично закончившиеся свидания Эммелина и Самсон.
Если не считать журчания воды, стояла особая тишина, какая бывает в ясный октябрьский день, даже его следы поглощала мокрая от росы тропинка. Но когда он остановился полюбоваться живописным видом, пожалев, что не взял с собой фотоаппарат, до него донёсся хруст веток, а затем неразборчивые голоса. Судя по интонациям, два человека, обменявшиеся положенными приветствиями, вовсе не были рады друг другу. Он слышал обрывки диалога, но ничего не мог разобрать.
Квиллер осторожно подошёл поближе к тому месту, откуда доносились голоса, и, когда дошёл до поворота, быстро спрятался за дерево и стал слушать. Рассерженный женский голос говорил:
– Нет у меня никаких денег!
– Значит, достанешь! – угрожающе отвечал мужской. – И ещё мне нужна машина. На меня вышла полиция.
– А почему бы тебе не угнать машину? Ты ведь, кажется, знаешь, как это делается, – произнесла женщина и тут же резко вскрикнула от боли. – Не смей меня трогать. Брент!
Квиллер бросил в ручей камешек, и всплеск на несколько секунд прервал неприятный разговор.
– Что это? – встрепенулся мужчина.
– Рыба… И в доме тебе оставаться нельзя, Брент, даже и не думай.
Послышались какие‑то жалобные увещевания, в том смысле, что ему «больше идти некуда».
– Иди туда, откуда пришёл, или я скажу полиции, где тебя найти!
Мужчина ответил какой‑то злобной угрозой, и Квиллер бросил в ручей другой камешек.
– Тут кто‑то есть, – сказал мужчина.
– Да никого здесь нет, идиот! А теперь я ухожу и ни видеть, ни слышать тебя больше не желаю! И предупреждаю тебя, Брент: не вздумай лезть ко мне. У меня в доме ружье!
– Кристи, я есть хочу. – Голос стал умоляющим. – И холодно ночью.
Некоторое время она молчала.
– Я тебе оставлю на пне хлеба с сыром, но больше ничего не проси! Возвращайся в Локмастер и сдайся полиции.
Последние слова можно было разобрать с трудом, видимо, она повернулась спиной. Квиллер рискнул украдкой выглянуть из‑за дуба и увидел, как она бесшумно убегает прочь по дорожке. Увидел он и мужчину в тёмно‑зелёной куртке с рисунком на спине. Потом, услышав звук расстегивающейся молнии и характерное журчание, Квиллер повернулся и тоже поспешил удалиться. Он взобрался на берег и оказался на грязной подъездной дороге, выходившей к окраинам владений Гудвинтера.
Первое, что он сделал, это поставил машину в стальной сарай и запер дверь. Потом набрал номер Кристи. Голос у неё дрожал.
– Это снова Квилл, – представился он. – Вы, наверное, подумаете, что я слишком рассеянный, но я действительно забыл спросить у вас, как зовут козлов.
– А, козлов… Наполеон… Распутин… и Аттила, ‑сказала она.
– Очень подходящие имена! Спасибо, Кристи. Хороший сегодня денёк. Как дела на ферме?
– Нормально. – Ответ прозвучал не очень убедительно.
– Сегодня днём на Фагтри‑роуд должно быть много машин. В музее открывается новая выставка. Надеюсь, что суматоха не помешает животным пастись.
– Она их не побеспокоит.
– Позовите меня, если будут проблемы, любые проблемы. Вы слышите?
– Да, – устало сказала она. – Спасибо.
Квиллер бесцельно бродил по квартире. Разговор нисколько не уменьшил беспокойства. Его тревожило положение, в которое попала Кристи, но, судя по тону её ответов, его вмешательство не нужно и нежелательно. В конце концов, у неё есть в Пикаксе друг с пикапом, и он, по всей видимости, примчится при первой необходимости. Квиллер разгладил усы.
Чашка крепкого кофе – вот что ему сейчас нужно, и какое‑нибудь незамысловатое чтиво – просто чтобы убить время до часу дня, когда музей откроется для посетителей. В Пикаксе он вслух читал котам «Эоден» Кинглейка, кроме того, дома у него лежали три подержанные книги Арнольда Беннетта, за которые ему не терпелось приняться, но он не позаботился привезти их сюда. Журналы миссис Кобб его не интересовали: всё, что он хотел знать о рокингемской посуде, ранних массачусетских стеклодувах и фасадах Ньюпорта, он уже знал. Книжные же полки у неё были заставлены статуэтками, чугунными безделушками и цветным стеклом. Те немногие дешёвые книжки в мягких обложках, что стояли на полках, он уже читал по меньшей мере дважды. Ещё раз перечитывать «Унесённых ветром» настроения не было.
Его рассеянные мысли были прерваны знакомым звуком: шлёп! И ещё раз: шлёп! Ошибиться нельзя: с таким звуком падает на ковёр книга в бумажном переплёте. Квиллер узнавал этот звук где угодно. Он быстро прошёл в гостиную и как раз застал Коко, удирающего на полусогнутых лапах и с поджатым хвостом, – ясно: значит набедокурил. С полки были сброшены две книги. Квиллер прочитал названия и сразу пошёл к телефону. Пришло время, решил он, обсудить поведение Коко со специалистом.
В Мускаунти жила одна молодая женщина, которая знала о кошках чуть ли не всё. Ещё Лори Бамба была для него время от времени кем‑то вроде секретаря для ведения корреспонденции, когда писем от поклонников становилось чересчур много. Звонить он пошёл на кухню и дверь закрыл поплотнее. Иначе Коко жизни не даст. Коко любил Лори Бамбу и чувствовал, когда Квиллер разговаривает именно с ней.
Лори отвечала таким радостным голосом, что слушать его было одно удовольствие, и Квиллер начал с любезностей:
– Давно тебя не видел, Лори. Как малыш?
– Уже ползает, Квилл. Наша кошка думает, что он котёнок, и пытается по‑матерински за ним ухаживать.
– А как Ник?
– Ну, новую работу ещё не нашёл. Если у тебя появятся какие‑нибудь идеи, скажи. У него диплом инженера, ты знаешь.
– Скажу, но только передай ему, чтобы не уходил, пока не подыщет себе что‑нибудь другое. Ну а ты как? Есть время написать для меня несколько писем?
– Конечно! Ник по средам ездит в Пикакс. Он может у тебя забрать что надо.
– Я не в Пикаксе, Лори. Мы с котами несколько недель поживем в музее, в квартире Айрис Кобб.
– О Квилл! Это было ужасное известие! Нам будет так её не хватать.
– Всем её не хватает, даже сиамцам.
– Как на них сказался переезд в музей?
– Вот об этом‑то я и хочу тебя спросить, Лори. Коко тут что‑то беспокоит. Все птицы уже улетели на юг, а он всё равно часами просиживает на подоконнике, что‑то высматривает, чего‑то ждёт. А когда я взял его с собой в музейные залы, он направился прямиком к подушке, которую набили куриными перьями ещё до Первой мировой войны, а несколько минут назад он столкнул с полки две книги: «Убить пересмешника» и «Пролетая над гнездом кукушки».
Лори без колебаний спросила:
– У них в рационе достаточно птицы?
– Хммм… Мы едим пока то, что осталось в холодильнике у Айрис, – сказал Квиллер, – и теперь, когда ты сказала, мне кажется, что это было в основном мясо и морепродукты.
– Попробуй давать больше птицы, – посоветовала она.
– Хорошо, Лори, я так и сделаю.
Квиллер пошёл искать сиамцев.
– Эй, вы, гурманы, где вы там! – прокричал он, стоя в центральном зале. – Тетя доктор прописала вам есть побольше уток, фазанов и корнуэльских куриц!

Было слышно, как Юм‑Юм загребает песок в своём туалете; когда песок ударял о металлические края латки, получался характерный звук. Коко, по своему обыкновению, бесследно исчез.
– Коко! Ты где?
У этого кота была несносная привычка становиться невидимым, когда ему это было нужно, и Квиллер всегда волновался, когда он пропадал из виду.
Вскоре из ванной показалась Юм‑Юм. Деликатно отряхнув лапки, она направилась прямо к одному из восточных ковров в гостиной. Посередине его виднелся подозрительный горб, который она тщательно обнюхала. Горб пошевелился.
Квиллер откинул ковер и спросил:
– Что с тобой, Коко? Что, нагреватель плохо работает? Ты от чего‑нибудь прячешься? Что ты пытаешься мне сказать?
Коко распрямился, как это умеют делать только сиамские коты, и гордо покинул комнату.

ОДИННАДЦАТЬ

На открытие выставки, посвящённой катастрофам, первыми приехали члены Исторического общества, одетые как в церковь: мужчины – костюм с галстуком, женщины – юбка с блузкой, туфли на каблуках. Митч Огилви, транспортный директор, распорядился подвозить пожилых и инвалидов к музейному входу, а машины потом ставить во внутреннем дворе, чтобы оставить обычные места стоянок для публики. Ожидалось большое скопление народу, прочитавшего статью на первой странице «Всякой всячины»:

ВНОВЬ ОТКРЫВАЕТСЯ МУЗЕЙ ГУДВИНТЕРА.
ПРЕДСТАВЛЯЕМ КРУПНЕЙШИЕ КАТАСТРОФЫ

В воскресенье в свои обычные часы музей «Ферма Гудвинтера» в Норд‑Миддл‑Хаммоке, закрытый на одну неделю после смерти смотрителя Айрис Кобб Флагшток, возобновит работу новой выставкой, представляющей памятные события в истории Мускаунти.
В новой экспозиции представлены фотографии и предметы, относящиеся к тем временам, когда жители города занимались рубкой леса, кораблестроением и добычей угля, говорит представитель дирекции музея Кэрол Ланспик. Большие настенные фотографии изображают драматические сцены кораблекрушений, лесных пожаров, катастроф на шахтах, заторов на лесосплаве и прочих бедствий, включая «катастрофу» 1919 года, когда шериф вылил на свалке около Скуунк‑корнерза несколько галлонов контрабандного алкоголя. Особый интерес, по словам Кэрол Ланспик представляет небольшой раздел, озаглавленный «Правда или миф?», освещающий таинственную смерть Эфраима Гудвинтера в 1904 году. «Ферма Гудвинтера и прилегающие окрестности – во всём осеннем великолепии, – сказала Ланспик, – Эта восхитительная игра красок сделает вашу поездку в Хаммок вдвойне приятной».
Часы работы: пятница, суббота, воскресенье, с 13 до 16 г. Групповые экскурсии можно заказать предварительно на любой день.

К часу дня Квиллер оделся как подобает, надел и новый клетчатый галстук, который его соблазнил купить Скотт, по‑шотландски растягивая «р». Прихватив под мышку Библию Кристи, он пошел сначала в кабинет, где сидел за компьютером Ларри и бил по клавишам, просматривая каталог.
– Как дела, Ларри?
– Хорошая реклама всегда оправдывает себя, – ответил президент. – Что у тебя под мышкой? Проповедь будешь читать?
– Эту Библию подарила музею одна молодая женщина с фермы Фагтри. Что мне с этим делать?
– Надеюсь, это семейная Библия Фагтри?
– Нет, просто мать этой женщины купила её на аукционе.
– Плохо дело. Ну ладно, напиши на этой карточке имя дарителя и оставь Библию на картотечном столе, Регистратор с ней разберётся.
– Удалось найти преемника для Айрис?
– Есть пара кандидатов. Айрис, как ты знаешь, не желала брать ни цента, но мы готовы платить приличный оклад плюс квартира, включая стоимость всех удобств. К нам обратился Митч Огилви. Он любит старинные вещи и кипит энтузиазмом, но весьма молод, а молодые проработают год и бегут куда‑нибудь, где можно пошире развернуться. Сьюзан считает, что неплохо было бы взять Винса Бозвела. В Центре он не раз вёл аукционы по продаже антиквариата, к тому же умеет обращаться с инструментами. Он мог бы взять на себя мелкий ремонт, за который сейчас нам приходится платить отдельно.
– По моему мнению, – начал Квиллер, – Митч больше подходит для этой должности. Он работал портье в гостинице и привык общаться с людьми, и я заметил, он хорошо умеет ладить со стариками. Бозвел слишком напорист и слишком шумлив. Людям он будет неприятен. Кроме того, для семьи из трёх человек квартира смотрителя маловата.
Прежде чем ответить, Ларри оглянулся.
– На самом деле Верона ему не жена. Если мы примем его на работу, он отправит её и ребенка обратно в Питсбург.
– Что у него с ногой?
– Полиомиелит. Когда он заболел, вакцину ещё не изобрели. Держится он молодцом, несмотря на боль.
– Хм… Плохо дело, – пробормотал Квиллер. – Но у Митча, по крайней мере, чистые ногти.
Ларри пожал плечами:
– Ну… ты же знаешь, что Винс делает всю чёрную работу в сарае. Некоторые из этих станков ужасно грязные от чернил и смазки.
Квиллер заполнил карточку на подарок музею. И спросил:
– Что здесь бывает, когда идёт снег?
– Мы расчищаем улицу Чёрного Ручья, а за Фагтри‑роуд следит округ. Никаких проблем.
– Кто‑нибудь приходит в музей зимой?
– А как же! У нас составлен график, к нам целыми автобусами приезжают школьники, студенты, женские клубы, мы устраиваем особую программу на День благодарения, на Рождество, на День святого Валентина и так далее. На Хеллоуин мы готовим для детишек зефирный торт, а Митч Огилви рассказывает истории про привидения. Когда лежит снег, в этих местах невероятно красиво.
– Да, кстати, – сказал Квиллер, – подумайте, не стоит ли поставить реле, чтобы с наступлением сумерек фонари во дворе включались автоматически. И одна‑две лампы в доме, для безопасности.
– Хорошая идея, – сказал Ларри, вытаскивая из кармана маленькую записную книжку и делая там какую‑то пометку.
– И второй вопрос, на который я хотел обратить твоё внимание, это документ о передаче земли, подписанный «Авраам Линкольн», – в разделе документов.
– Это самый ценный документ в нашей коллекции, – гордо сказал Ларри.
Только вот на самом деле он был подписан не Линкольном.
– Ты хочешь сказать, это подделка? Откуда ты знаешь?
– Тут нет никакого злого умысла. Полагаю, были выпущены тысячи таких бумаг, и секретарю Сьюарду были предоставлены полномочия ставить подпись за президента. Он делал её с росчерком. У Линкольна была подпись маленькая и скромная, и он не писал имя, только фамилию.
– Хорошо, что ты мне сказал, Квилл. Мы поместим эту информацию на сопроводительной табличке. – На свет была снова извлечена записная книжка Ларри. – Стоимость этого документа только что упала на несколько тысяч долларов, но всё равно спасибо, приятель.
В этот момент в кабинет ворвалась Кэрол Ланспик.
– Ларри, на новой выставке уже пропал экспонат, – сказала она. – Иди посмотри!
Она сразу же ушла, и муж с нею. Квиллер было тоже пошёл, но на каждом шагу его кто‑то перехватывал. Милдред Хенстейбл и Фран Броуди, щебеча между собою, как лучшие подруги, остановили его, чтобы сделать комплимент его клетчатому галстуку.
– Как ему удается оставаться таким стройным? – сказала Милдред Фран.
– Как ему удается оставаться таким молодым? – сказала Фран Милдред.
– Это потому, что я всегда спокоен, и потому, что я холост, – сообщил им Квиллер и пошёл дальше.
Сьюзан Эксбридж зашептала ему в ухо:
– Хорошие новости! Деннис решил купить владения Фитча. Он собирается открыть здесь строительную фирму.
А плохие новости, подумал Квиллер, в том, что он привезёт с собой жену.
Дальше к нему подошли Гомер Тиббит и Рода Финни, и Гомер сказал ему своим тенорком:
– Вы пытались со мной связаться? Мы ездили в Локмастер посмотреть скачки и починить ей слуховой аппарат, и, раз уж мы были там, мы решили заодно пожениться, чтобы зря не ездить.
– Разрешение на брак у нас было уже несколько недель, но он ужасно тяжёл на подъём, – сказала новоиспеченная миссис Тиббит, ласково улыбаясь новобрачному.
Квиллер рассыпался в поздравлениях и стал пробираться сквозь толпу, большая часть которой хотела попасть в зал катастроф, который и так уже был полон народа.
Полли Дункан потянула его за рукав и полушёпотом сказала:
– Я хочу тебя попросить об одном большом одолжении, Квилл.
– Сделаю всё, что хочешь, – сказал он, – только не проси посидеть с малолетним котёнком.
Она укоризненно посмотрела на него и сказала:
– Именно об этом я и собиралась тебя попросить. В Локмастере будет семинар, и я надеялась, что смогу на одну ночь оставить у тебя Бутси.
– Хммм. – Он задумался, пытаясь подыскать весомую причину для отказа. – А два больших кота с громкими голосами его не испугают?
– Вряд ли. Этот малыш прекрасно ко всему привыкает. Его ничего не беспокоит.
– Юм‑Юм может подумать, что это мышка.
– Она достаточно умна, чтобы разобраться. Он не доставит тебе никаких неприятностей, Квилл, и ты полюбишь его так же, как и я.
– Ну ладно… Я попробую… но если он рассчитывает, что я буду с ним носиться, то он жестоко ошибается.
Квиллер продолжал пробираться сквозь прибывающую толпу, в которой заметил адвоката Хасселрича и его жену, доктора Золлера с его последней блондинкой, Арчи Райкера и очаровательную Аманду, Бозвелов с Пупси и нескольких политиков, чьи имена будут стоять в ноябре в списке для голосования. Голос Винса Бозвела перекрывал всё остальные:
– А угощать чем‑нибудь будут? Айрис такие пирожки пекла – объедение!
Наконец Квиллер добрался до выставки истории катастроф. Как и говорила Милдред, драматический эффект создавался огромными фотографиями во всю стену. На них был запечатлен затор брёвен на реке, унёсший в 1892 году семь жизней, пожар 1898 года, уничтоживший Содаст‑сити, крушение трёхмачтовой шхуны во время шторма в 1901 году и прочие несчастья, вошедшие в историю Мускаунти, но центром экспозиции был стенд «Правда или миф?», который вновь поднимал старые вопросы о загадочной гибели Эфраима Гудвинтера.
История взрыва на шахте и его последствий была представлена материалами безо всяких комментариев. Увеличенные фотографии и вырезки из газет были объединены по четырём датам:
13 мая 1904 года: фотография спасательной команды на шахте Гудвинтера. Заголовки из газет, выходивших в Центре: «Взрыв на шахте. Погибли 32 человека».
18 мая 1904 года: фотография рыдающих вдов и детей. Выдержка из «Пикакского Пустячка» за то же число: «Мистер и миссис Гудвинтер с семьёй выехали сегодня за границу на несколько месяцев».
25 августа 1904 года: рассказ архитектора о проекте здания библиотеки. Очерк из «Пустячка»: «Благодаря необыкновенной щедрости мистера Эфраима Гудвинтера, владельца и издателя этой газеты, у города скоро появится своя Публичная библиотека».
2 ноября 1904 года: фотография процессии на похоронах Эфраима. Сообщение в «Пустячке»: «Во вторник скоропостижно скончался Эфраим Гудвинтер. Его останки сопровождала в последний путь самая длинная за всю историю города похоронная процессия».
Между увеличенными фотографиями и вырезками были помещены шахтерские каски, кирки и кувалды и даже шахтерская корзинка для завтрака, табличка под которой рассказывала о пирогах с картошкой и мясом, которые шахтеры традиционно брали с собой в качестве завтрака. Здесь же помещался портрет мрачного филантропа; холст был разрезан ножом – это произошло, когда картину впервые выставили в холле библиотеки. Ужасный предмет на размытом снимке Дерева повешенных табличка определяла как «неопределенный объект». Была выставлена также ксерокопия предполагаемой предсмертной записки, причем почерк, которым она была написана, удивительно походил на почерк Авраама Линкольна. Урна для голосования приглашала посетителей высказать своё мнение: «Самоубийство или убийство?»
Кто‑то потянул Квиллера за локоть. Это была Хикси Райс, менеджер по рекламе во «Всякой всячине».
– Из этого всего я могу сделать только один вывод, – сказала она. – Что было нужно Эфраиму, так это хороший помощник по связям с общественностью.
– Что ему было нужно, – отозвался Квиллер, – так это немного здравого смысла.
Он пробрался сквозь толпу назад в кабинет и застал там Ланспиков.
– Вы говорили, что‑то пропало. Что же?
– Простыня, – сказала Сьюзан.
– Какая простыня?
– Мы выставили ту белую простыню, которую после смерти Эфраима нашёл возле Дерева повешенных преподобный мистер Кроубенкс.
– Вы хотите сказать, что кто‑то украл её? – спросил Квиллер.
Голос Ларри звучал подавленно:
– Это единственный предмет, который исчез у нас с выставки, а у нас, бывало, выставлялись очень недешевые вещи. Очевидно, среди нас появился сумасшедший. И мы уверены, это кто‑то из своих, потому что в час дня, когда залы открыли для посетителей, её уже не было. Потеря‑то невелика. Даже как историческое свидетельство эта простыня имела сомнительную ценность. Но мне не нравится, что среди работников музея завёлся воришка.
– Сколько человек имеют ключи от музея? – спросил Квиллер. – Гомер говорил мне, что у вас семьдесят пять волонтеров.
– Ключа нет ни у одного из них. Волонтеры открывают дверь в дом служебным ключом, спрятанным на парадном крыльце.
– Где он спрятан? Под ковриком?
– Под корзинкой, которая висит над дверным молоточком, – сказала Кэрол.
– Мы всегда считали, что нашим людям можно доверять абсолютно, – не мог успокоиться Ларри.
Квиллер извинился и отправился искать председателя выставочного комитета. Милдред разговаривала с Вероной Бозвел, которая говорила:
– Пупси уже в восемь месяцев строила законченные предложения. – Она крепко держала за руку кроху в синей бархатной курточке и шапочке.
– Извините меня, миссис Бозвел, – прервал её Квиллер. – Можно мне забрать у вас миссис Хенстейбл, я хочу показать ей один экспонат?
– Конечно… Пупси, ты знаешь, кто это? Скажи: «Здравствуйте, мистер Квиллер».
– Здравствуйте! – сказала она.
– Здравствуй, – немного добрее, чем обычно, ответил он.
Он повел Милдред в пустой зал текстиля.
– Тихое место, здесь можно поговорить, – пояснил он. – Ещё поискать такого посетителя, который забредет сюда посмотреть на эту скучищу.
– Согласна, здесь мрачновато, – призналась она – Мы пытались тут немножко оживить – сделать цветной фон и умные таблички, огородили шнурами, чтобы выглядело более солидно, но красные бархатные шнуры всем нравятся, а вот на текстиль никто смотреть не хочет. Что ты собирался сказать, Квилл?
– Хотел сделать тебе комплимент по поводу выставки катастроф. Она привлекла к себе большое внимание.
– Спасибо, от меня и от Фран Броуди. Интересно будет узнать результаты голосования.
– Ты видела сегодня выставку?
– Мне не удалось туда протиснуться. Слишком много народу. А что, кто‑то снова покушался на портрет Эфраима?
– Нет, Милдред. кто‑то умыкнул простыню преподобного мистера Кроубенкса.
– Правда? Ты меня не разыгрываешь?
– Кэрол обнаружила пропажу. Они с Ларри, мягко говоря, удивлены. Они даже не представляют, кто мог её утащить. У тебя есть какие‑нибудь идеи по этому поводу?
– Квилл, – сказала она, – я даже не пытаюсь понимать, что происходит сегодня в обществе. Почему бы тебе не спросить у Коко. Пусть он расследует это дело. Он умнее нас всех.
– Насчёт Коко, – начал он. – Я хочу, чтобы ты посмотрела на вот эту подушку из Инчпота. Ты в ней ничего необычного не замечаешь?
Она внимательно изучила бесформенную подушку.
– Разве только то, что её передвинули. – Она перешагнула через бархатное ограждение, взбила подушку и положила её поаккуратнее, – Вот так! Теперь лучше?
– Часто ли экспонаты передвигают?
– Да нет… Волонтерам всегда говорят, чтобы они ничего не переставляли. Почему ты спрашиваешь?
– Я на днях заходил сюда вместе с Коко, – он понизил голос, – и он сразу нацелился на эту подушку и принялся её обнюхивать. Он не мог оставить её в покое, пока я буквально не вытолкал его из музея. Только не говори мне, что это просто потому, что она набита куриными перьями, – подушка с фермы Тривильен тоже набита куриными перьями, но на неё он не обратил ни малейшего внимания.
– Давай посмотрим, что тут написано на табличке, – сказала Милдред. Она снова перешагнула через веревку и взяла отпечатанную на машинке карточку. – Ею пользовались на ферме Инчпот ещё перед Первой мировой войной… В качестве наволочки использован выстиранный мешок из‑под муки… Набита куриными перьями из курятников Инчпота… Подарена музею Аделиной Инчпот Кроу.
– Ты сказала Кроу? 
– С буквой «у» на конце.
– Пошли отсюда, Милдред. Эти семидесятипятилетние перья вызывают у меня острый приступ депрессии. Пока ты здесь, не хочешь взглянуть на кулинарную книгу Айрис?
Они пробились через толпу в западное крыло и пошли на кухню. Квиллер предложил чашечку кофе.
– А может, чего‑нибудь другого? Капельку? – застенчиво попросила Милдред. – При большом скоплении народа я начинаю нервничать, если у меня в руке нет бокала.
– Посмотрим, найду ли я что‑нибудь. Бар у Айрис был не очень богатый.
– Да мне всё равно что, лишь бы немножко с градусом.
Квиллер загремел кубиками льда.
– Кулинарная книга на парте, под телефоном. Подними крышку… Я тут вижу шерри, дюбонне и кампари. Что будешь?
Ответа не последовало.
– Ты нашла её? – спросил он. – Это просто блокнот с отрывными листами, и в нём ещё понапихано разных вырезок и клочочков бумаги.
Милдред склонилась над партой.
– Её здесь нет.
– Как так – нет! Я видел её пару дней назад.
– Её здесь нет, – повторила Милдред. – Иди и посмотри.
Квиллер быстро подошёл и заглянул ей через плечо.
– Куда же она могла деться?
– Коты украли, – сказала она шутливо. – Коко поднял крышку, а Юм‑Юм своей замечательной лапкой её вытащила.
– Вряд ли. Они вороватые, но отрывной блокнот толщиной в два дюйма – это не их профиль.
– Может, ты её куда‑нибудь переложил?
– Я секунд десять поразбирал почерк, после чего положил её обратно на парту. Кто‑то пришёл и стащил её – кто знал, где Айрис её хранила. Она когда‑нибудь приглашала к себе работников музея – на чашку кофе или ещё зачем‑нибудь?
– Довольно часта, но…
– На двери, ведущей отсюда в музей, нет замка. У этого кого‑то было три дня. Я уходил каждый день. Надо поставить на дверь замок! Ведь кто угодно может прийти и забрать котов. Что ему помешает? – Он замолчал и огляделся. – Где они? Обычно они сидят на кухне. А их нигде не видно. Где они?

ДВЕНАДЦАТЬ

Когда сиамцев нашли спящими на розовом одеяле в ванной, подальше от шума голосов, когда Милдред допила кампари, а толпа начала редеть, Квиллер пошёл искать Ларри Ланспика. Президент был в кабинете и беседовал с директорами музея.
– Входи, Квилл, – сказал Ларри. – Мы как раз обсуждаем случай с пропавшей простыней.
– Теперь можете ещё обсудить и случай с пропавшей кулинарной книгой, – сказал Квиллер. – С парты исчезла коллекция рецептов Айрис.
– Кулинарная книга – это я ещё могу понять, – сказала Сьюзан, – но кто позарился на дырявую простыню?
Кэрол предложила повесить на доску объявлений для волонтеров большую записку.
– Можем написать так: «Просьба к волонтерам, взявшим простыню с выставки катастроф и поваренную книгу с парты Айрис Кобб, немедленно вернуть их в кабинет. Вам не будет задано никаких вопросов». Как звучит?
– Пора ставить замок на двери между музеем и квартирой смотрителя, – сказал Квиллер. – У Айрис была большая коллекция ценных предметов – они маленькие, их легко схватить и унести. Люди, которые не будут красть у живых, считают, что у мертвых красть – нормально. Первобытный обычай, практикуемый уже не один век.
– Да, но не здесь, у нас, – сказала Сьюзан.
– Откуда ты знаешь? Мертвые никогда не заявляют в полицию. В Мускаунти могут быть компьютеры, видеокамеры и частные самолёты, но вместе с тем масса первобытных представлений. Привидения, например. Я всё время слышу о том, что Эфраим до сих пор иногда проходит сквозь стены.
– Это просто любимая шутка, Квилл, – улыбнулся Ларри, – повод переброситься парой слов за чашкой кофе. – Он потянулся к телефону, одновременно посмотрев на часы. – Позвоню Гомеру насчет замка. Надеюсь, он ещё не спит. Сейчас ещё только половина шестого, но в последнее время он стал ложиться всё раньше и раньше.
– Молодая супруга изменит его привычки, – пошутил Квиллер. – Она ещё очень ничего!
– Да, – хихикнул Ларри, – они будут смотреть телевизор до восьми вечера… Что мы смеёмся? Будет нам столько лет, сколько Гомеру, посмотрим тогда, что от нас останется! – Он поговорил с Тиббитом, повесил трубку и сообщил, что утром Гомер первым делом пришлёт слесаря.
– Касательно замков и ценностей, – продолжал Квиллер, – у меня есть ещё одно предложение. В столе, который стоит у Айрис в гостиной, лежало много личных бумаг. Их надо связать, запечатать и передать её сыну.
– Я это с удовольствием сделаю, – отозвалась Сьюзан. – Я увижу Денниса на этой неделе.
Квиллер бросил на неё косой взгляд и повернулся к Ларри.
– Предлагаю сделать это прямо сейчас, – сказал президент. – Сьюзан, ты, Квилл и я – мы можем этим заняться. Какой величины коробка нам потребуется?
Втроём они отправились в западное крыло, неся с собой картонную коробку, липкую ленту и фломастер. Коко и Юм‑Юм встретили их у дверей.
– Кисоньки, привет, – весело сказал Ларри. Коты последовали за ним в гостиную, где письменному столу было отведено почётное место.
– Самый уродливый стол, какой я когда‑либо видел, – прокомментировал Квиллер.
Это была, по сути, плоская коробка с одним ящиком и выдвижной поверхностью для письма, водруженная на высокие ножки и заканчивающаяся полками.
– Это оригинальный Динглбери ручной работы, около тысяча восемьсот девяностого года, – укоризненно покачал головой Ларри. – Айрис купила его на аукционе, когда распродавали вещи Гудвинтера. Я пытался её перебить, но сдался, когда цена дошла до четырёхзначной цифры.
За дверцами стояли коробки из‑под обуви, помеченные большими печатными буквами, написанными фломастером: «Счета», «Письма», «Финансовые дела», «Медицина», «Страхование» и «Личное». В ящике валялись ничем не примечательные ручки, ножницы, скрепки, резинки, бумага для записей и увеличительное стекло.
– Увеличительные стекла у неё где только не лежали, – сказал Квиллер. – Она даже на цепочке лупу носила.
– Ну что, – сказал Ларри. – Закроем это всё в кабинете, и пусть Деннис за них распишется, когда придёт.
– Хорошая идея, – ответил Квиллер.
Сьюзан было нечем крыть. Она заметно помрачнела. Когда они уходили из гостиной, она чуть не споткнулась о ковёр. Квиллер подхватил её.
– Извини, – сказал он. – Под ковром сидит кот. Один раз он уже заползал под такой же восточный ковер.
– У него хороший вкус, – заметил Ларри. – Все это старые ковры – большой музейной ценности.
– У тебя тут больше нигде ловушек не понаставлено? – проворчала Сьюзан и пошла вслед за Ларри обратно в музей.
Квиллер разморозил сиамцам «курицу по‑королевски», и те её за милую душу умяли, аккуратно оставляя в сторонке душистый перец и дробленый миндаль. Он рассеянно наблюдал за любопытным процессом, не переставая думать о пропавшей простыне, о передвинутой подушке, об украденной поваренной книге и о том, с какой готовностью Сьюзан взялась разбирать личные бумаги Айрис Кобб.
Когда муж Сьюзан Эксбридж развёлся с ней, уйдя к другой, с ней что‑то произошло. Пока она была женой преуспевающего бизнесмена, она вела кипучую общественную жизнь, входила в советы чуть ли не всех организаций и усердно трудилась для общего блага. Но после такого удара по самолюбию Сьюзан сосредоточилась исключительно на благе Сьюзан Эксбридж. В какой‑то мере это было оправданно. Если верить пикакским слухам, её бывший муж устроил так, что после развода Сьюзан осталась богатой только на бумаге, наличных у неё было мало, а продай она ценные бумаги, пришлось бы отстегнуть большой налог.
Ходили также сплетни, что совместная фирма «Эксбридж и Кобб» на девяносто процентов была профинансирована Айрис. Если это правда, рассуждал Квиллер, то Сьюзан получает неплохое наследство. Разумеется, обе женщины были хорошими подругами и деловыми партнерами, но всё же такая ситуация наводила Квиллера на некоторые подозрения. Вряд ли можно было найти двух более несхожих людей. Айрис не была ни элегантной, ни утонченной, ни бойкой, и всё же Сьюзан щедро дарила Айрис свою дружбу, а той льстило, что она водит знакомство с женщиной столь изысканной в манерах, в одежде и обладающей столь обширными связями в обществе.
Квиллера возмущала мысль, что Айрис Кобб использовали; ведь открыть новый антикварный магазин помогли как её знания, так и её деньги. И ещё его раздражало то, как Сьюзан вьётся вокруг Денниса Гафа, у которого есть жена и маленький сын, а ещё солидный кусок состояния Кобб Флагшток.
Своё негодование он погасил, сообразив себе бутерброд: ржаной хлеб с тмином из одного морозильника, солонина – из другого, горчица и хрен – из холодильника. Сиамцы так внимательно за ним следили, что он поделился с ними мясом.
– Дух миссис Кобб всё ещё с нами, – сказал он им.
Так оно и было. Её присутствие ощущалось во всём: о нём напоминала еда, которую она приготовила, уютная кухня, старинные вещи, подобранные по её вкусу, розовые простыни и полотенца, даже её журналы и книги в бумажных переплётах. Казалось, она вот‑вот войдет в комнату и скажет:
– О мистер К., не хотите попробовать моего кокосового печенья с шоколадом?
Он оторвался от бутерброда, и ему почти показалось, что он видит её. Не это ли незримое присутствие побуждало Коко урчать так, словно он говорил с кем‑то?
Квиллер вскочил и вышел на улицу – немного пройтись во дворе, чтобы вернуть себе хоть подобие спокойствия.
Был воскресный вечер. Неделю назад он слушал «Отелло», и отчаянный звонок миссис Кобб оторвал его от первого акта. С тех пор он два раза пытался послушать оперу целиком. Надо ещё раз попробовать. Обычно в Мускаунти по воскресеньям тихо, вряд ли кто‑нибудь позвонит. Он подумал было, не отключить ли ему оба телефона, но он не мог жить без информации, и его ужаснула сама идея, что он по собственной воле может пропустить какой‑нибудь звонок.
Кружка кофе, два кота в синих бархатных креслах – полная идиллия. Он включил проигрыватель. При первых грохочущих аккордах сиамцев, словно катапультой, тут же вынесло из гостиной, но потом они вернулись и стоически выдержали звучание труб, хотя и отвернув уши назад.
До третьего акта всё шло хорошо, уже началась ария, которую Полли называла роскошной. И только Отелло начал своё горькое «Dio! mi potevi…», как зазвонил телефон. Квиллер попытался было не обращать на него внимания, но настойчивый трезвон портил всю музыку. Пусть так, сказал он себе, отзвонится – перестанет. Он сделал погромче. Тенор страдал, телефон трезвонил. Квиллер сжал зубы. Десять звонков… пятнадцать звонков… двадцать! Нет, так долго будет упорствовать только человек в полном отчаянии и наверняка зная, что он дома. Он приглушил звук и пошёл в спальню.
– Алло? – сказал он, приготовившись услышать что‑то неладное.
– Квилл, это Кристи, – ответил взволнованный голос. – Не печатайте статью о моих козах.
– Почему так, Кристи?
– С ними что‑то случилось. Что‑то ужасное! Восемь из них уже умерли, и остальные тоже умирают.
– Боже мой! Что же произошло?
– В пять часов я их покормила, и всё было в порядке. А через два часа, когда я к ним зашла, три лежали мёртвыми. – Голос у неё прерывался.– Остальные дышали с большим трудом, и одна из них упала прямо у моих ног. Я не могу, не могу… – Она разрыдалась.
Квиллер невольно подумал о Коко и Юм‑Юм и почувствовал комок в горле. Он понимал, насколько дороги могут быть животные.
– Ну, ну, успокойтесь, Кристи, – сказал он. – Не надо! Вы предприняли что‑нибудь?
Она ещё какое‑то время всхлипывала и шмыгала носом, прежде чем смогла ответить:
– Я позвонила в «Скорую ветеринарную помощь», они сразу же приехали, но к тому времени все козлята уже погибли и большинство коз тоже. – Она снова всхлипнула.
Он терпеливо ждал, пока она придёт в себя.
– С козлами все в порядке, – добавила она. – Они содержались отдельно.
– Вы можете сказать, отчего это произошло?
– Ветеринар сказал – яд. Возможно, инсектицид попал в корм. У них в легких… – Она не договорила и снова расплакалась. – У них в легких полно жидкости, и они задыхаются. Ветеринар послал анализы в лабораторию. Я не могу этого вынести! Всё стадо!
– Как такое могло случиться?
– Полиция называет это вандализмом.
Квиллер почувствовал, как его верхняя губа задергалась, и ответ на свой следующий вопрос он уже знал и так.
– Кто, по‑вашему, мог совершить такое невероятное преступление?
– Я знаю, кто это сделал! – Горе сменилось гневом. – Этот идиот, за которого я когда‑то вышла замуж!
– Вы сказали об этом полиции?
– Да. Они ищут его с тех пор, как он сбежал из лагеря общего режима под Локмастером. Думал, что здесь он спрячется или же что я дам ему денег и машину. Я ему сказала, что он не в своём уме. И что я не хочу больше иметь с ним ничего общего! Ой, ну почему я тогда не позвонила в полицию?!  – закричала она, и крик этот перешёл в душераздирающий плач.
– Это ужасно, Кристи! Вы догадывались, что он может отыграться на ваших козах?
– Сегодня утром он угрожал мне, и я предупредила его, что у меня есть ружье. Я не ожидала ничего подобного. Так бы и убила его! Не просто двухлетняя работа насмарку, но… мои милые козочки! Ромашка… Герань… Чёрный Тюльпан! Они мне были так дороги! – простонала она.
– Мне бы очень хотелось помочь вам. Я могу что‑нибудь сделать? – спросил он.
– Тут никто ничего не может сделать, – вздохнула она. – Просто не публикуйте статью. В завтрашней газете будет написано об отравлении. Мне звонил один из репортёров.
– Кристи, если будут ещё неприятности – любые, какие угодно, то мой телефон у вас есть.
– Спасибо, Квилл. Спокойной ночи. Проигрыватель Квиллер выключил. Трагедий на сегодня он уже наслушался.

С утра в понедельник его телефон уже разрывался от звонков: по городу вовсю ходили слухи. Милдред Хенстейбл, Полли Дункан, Ларри Ланспик и другие звонили, чтобы сказать:
– Слушал новости сегодня утром?.. Ты знаешь, что с твоей соседкой случилось?.. Это та женщина, у которой ты собирался брать интервью?.. Комиссия по здравоохранению изъяла из продажи все продукты из козьего молока… Считают, что это отравление.
Слишком резкое начало для делового дня. Не успел Квиллер сварить себе первую чашку кофе, как подъехали на своей старой неповоротливой машине мистер и миссис Тиббит, а следом за ними – грузовик «Эла – Мастера‑на‑все‑руки». В Мускаунти это было обычным делом: рабочие всегда приезжали или на шесть часов позже, или ещё до завтрака. Квиллер угрюмо поздоровался.
– Я тут вытру немножко, – объявила Рода.
– А я выпью чашку кофе, – сказал Гомер.
– Хотите моего? – предложил Квиллер, подняв кружку.
– Нет. Спасибо. Пойду в кабинет, сварю чашечку своей смеси. – Гомер похлопал себя по заднему карману и бодро зашагал в сторону кабинета, угловато двигая руками.
«Потрясающий старик!» – подумал Квиллер. Пока слесарь возился с дверью, он поспешно проглотил булочку и кофе и пошёл за Тиббитом в кабинет.
– Кто‑то утянул мою метёлку, – пожаловалась Рода.
– Это я! – отвечал её муж. – Я её в мусор бросил. Ты что, не можешь вытирать пыль тряпкой, как все люди? И побрызгай на неё той штукой, которая собирает пыль.
– Тот, кто был когда‑то директором школы, навсегда им и останется, – объяснила она Квиллеру. – Любит быть боссом. – Она взяла из кладовки тряпку и пошла к двери, по дороге яростно хлопая тряпкой по стульям и картотечным шкафам.
– Кто‑то говорил мне, – обратился к Гомеру Квиллер, – что в Мускаунти нет такого понятия, как мастер по замкам, потому что нет замков. Так кто же тогда тот парень, что трудится над моей дверью?
– Мастер по замкам в этих краях умер бы с голоду, – сказал Гомер, – но этот малый чинит холодильники, патефоны, пишущие машинки – всё что угодно. Зачем вам замок между вами и музеем? Старый Эфраим беспокоит? Дверь, знаете ли, его не остановит. Его и каменная стена не остановит.
– Меня волнуют не мертвые, – ответил Квиллер. – Меня волнуют живые.
– Хэллоуин скоро, шутники могут нагрянуть. Когда я был молодым, мы, бывало, под Хэллоуин изображали привидения, особенно в домах тех, кого сильно не любили, вроде придиры‑учителя или какого‑нибудь скряги.
– Как вы изображаете привидения? В Чикаго, где я вырос, такого обычая не было.
– Насколько я помню, – сказал старик, – надо снаружи дома под плохо закреплённой доской прибить большой гвоздь или что‑нибудь такое и привязать к нему длинную веревку. Потом туго натянуть веревку и водить по ней палкой, как смычком по скрипке. Звук отдаётся во всём доме. Вопли на чердаке! В стенах кто‑то стонет! Сомневаюсь, чтобы это сработало на алюминиевой обшивке и фанере, которую сейчас используют. Люди лишают свою жизнь маленьких удовольствий. Все синтетическое, даже еда.
– И ещё одним маленьким удовольствием, как я понял, было вырезать инициалы на школьных партах, – сказал Квиллер. – Телефон миссис Кобб стоит на старой школьной парте, на крышке которой вырезаны инициалы «Г. Т». Вы можете о них что‑нибудь сказать?
– В нижнем правом углу? Это моя парта! – торжествующе произнёс Гомер. – Её привезли из старой школы у Чёрного ручья. Уж и получил я тогда от учителя тростью по рукам за этот маленький шедевр! Был бы поумнее, вырезал бы чьи‑нибудь чужие инициалы. До меня за этой партой сидел Адам Динглбери – он был на четыре года меня старше, – так тот вырезал инициалы сына священника. Вот такое у него было чувство юмора. Да и сейчас не лучше! Исключили его из школы за розыгрыши. Никто никогда не воздал ему должное за его оригинальность и творческий ум. А ещё на этой парте есть какие‑нибудь инициалы?
– Совсем мало. Я помню Б. О. Это что‑нибудь обозначало?
– Это дед Митча, Брюс Огилви. Он пришёл после меня. Выигрывал все конкурсы по орфографии, но буквы при этом называл только с закрытыми глазами ‑с открытыми у него не получалось.
– Кажется, что жизни людей в этом северном округе тесно переплетены, – задумчиво проговорил Квиллер. – Крепкая получается ткань. А вот в больших городах жизнь – это отдельные перепутанные нити.
– Вам надо об этом написать в вашей колонке, – предложил Гомер.
– Пожалуй, я так и сделаю. Да, насчёт «Пера Квилла» – Рода говорила мне, что вы что‑то знаете о старых амбарах.
– И немало! Это ещё одна исчезающая традиция. Понастроили металлических коробок – как фабричные склады. Но на этой ферме сохранился настоящий хороший амбар. – Он ткнул рукой в сторону северного окна – все эти стальные уродины исчезнут, а он ещё долго будет стоять.
– У меня пока ещё не было случая на него взглянуть, – признался Квиллер.
– Тогда пойдёмте. Это красота! – Гомер медленно встал, как будто по очереди открывая замочки на всех суставах. – Вопреки общему мнению, я состою не из пластмассовых костей на стальных шурупах. Всё, что вы видите, – это подлинные детали. Рода, – выкрикнул он, – скажи Элу, чтобы оставил счёт, мы пошлём ему чек.
К амбару шли медленно, хотя, глядя, как Гомер двигает руками и ногами, можно было подумать, что передвигается он достаточно проворно. Квиллер оглянулся на дом и увидел на подоконнике в кухне светло‑коричневое пятно; он помахал ему рукой.
Амбар на ферме Гудвинтера был построен в классическом стиле с двускатной крышей, стены его были когда‑то выкрашены в красный цвет, а теперь на серебристо‑серых досках остались лишь красные прожилки. С одной стороны к амбару примыкала пристройка, а с другой виднелись похожие на серое привидение остатки приземистой каменной силосной башни.
Они шли молча.
– Не могу идти… и говорить… одновременно, – сказал запыхавшийся Гомер, безостановочно размахивая руками.
Сарай был дальше от дома, чем казалось Квиллеру, и больше, чем он себе представлял. По мере того как они приближались, он становился всё более и более внушительным. К огромного размера двойным дверям поднимался поросший травой пандус,
– Теперь я знаю, что имеют в виду, когда говорят «громадный, как ворота амбара», – сказал Квиллер.
Они постояли у пандуса, чтобы Гомер отдышался перед подъёмом. Когда он снова смог говорить, он пояснил:
– Ворота должны были быть большими, чтобы в амбар могла въехать гружённая сеном телега. Дверь в человеческий рост, вырезанная в большой двери, называется «игольное ушко».
Пока он говорил, внизу этой двери поменьше распахнулось окошечко, через него вышла кошка с раздувшимся животом и, переваливаясь, заковыляла прочь.
– Это Клео, – сказал Гомер. – Она состоит в моём комитете, и в её ведении находится контроль за грызунами. Кажется, ещё один выводок мышеловов на подходе. Лишние кошки в амбаре никогда не помешают.
– Для чего эта пристройка? – поинтересовался Квиллер.
– Эфраим построил её для карет. Говорят, у него были отличные кареты. Позже его сын держал там свой «стенли стимер». После того как Титуса Гудвинтера убили, его вдова купила «пирс эрроу», да ещё и с «дворниками», заметьте! Тогда это был просто шик, все так считали!
Потемневший от непогоды амбар стоял на массивном каменном фундаменте, и с задней стороны, там, где земля шла наклонно, фундамент был высотой в целый этаж.
– В старые времена Гудвинтеры держали там скот и лошадей, – сказал Гомер.
Они медленно поднялись по заросшему травой пандусу и вошли в амбар через «игольное ушко». Старик обратил внимание Квиллера на то, как закрывалась дверь: на простые крючки с петлями, выкованные вручную здешним кузнецом. После солнца внутри было темно. Лишь несколько лучиков света падали из невидимых окошек на фасаде. Было тихо, только голуби негромко ворковали и хлопали крыльями.
– Надо открыть большие двери, чтобы было лучше видно, – сказал Гомер. – Здесь с каждым годом становится всё темнее и темнее.
Только сейчас Квиллер вдруг сообразил, что никогда не бывал внутри амбара. Он видел их на расстоянии, проносясь по шоссе. Правда, во владении Клингеншоенов тоже был амбар, где хранили яблоки, но он его так и не осмотрел. Сейчас, глядя вверх на необъятное пространство под крышей, крест‑накрест сколоченной из брёвен, он чувствовал тот же благоговейный восторг, какой охватывал его в готических соборах, и невольно задрал голову.
– Наверху сеновал, – пояснил Гомер, увидев, что его спутник не отрываясь смотрит вверх. – Бревна длиной шестьдесят футов четырнадцать дюймов в поперечнике. Всё соединено в паз – никаких гвоздей. Это всё белая сосна. Её вы больше не найдете. Всю повырубили. – Он показал на следы топора и тесла. – Основной этаж – гумно. Доски толщиной в четыре дюйма. Чтобы выдержать телегу, груженную сеном, или эти чёртовы печатные станки, требуется крепкий пол вроде этого.
Только сейчас Квиллер заметил содержимое сарая. На устланном соломой полу были расставлены деревянные упаковочные ящики и диковинные машины, напоминающие орудия пыток.
– Это только часть, – продолжал старик. – Остальные ящики внизу, в конюшне. Отец Джуниора был просто помешан на книгопечатании. Каждый раз, когда какая‑нибудь старая мастерская закрывалась или модернизировалась, он покупал устаревшее оборудование. До составления описи у него руки не доходили, он даже ящики не удосуживался открывать. Просто копил коллекцию.
– Вот тут‑то и начинается моя работа!  – раздался позади них резкий голос. На фоне открытой двери виднелся силуэт Винса Бозвела. – Разобраться, что лежит в этих ящиках, занести все эти штуки в каталог, чтобы можно было открыть музей книгопечатания. – Его пронзительный голос просто звенел в ушах. Легко можно было поверить, что обладатель такого голоса некогда работал на аукционах. – Вчера откопал один деревянный пресс. Восемнадцатый век.
– Продолжай, – велел ему Гомер. – Я хочу вернуться в дом, пока ноги совсем не отказали. Колени начинают болеть. – И он осторожно пошёл вниз по пандусу,
В этот момент на пандус вскарабкалась крохотная фигурка в крохотных синих джинсах и вытертом красном свитерочке. В одной руке у неё было зелёное пластмассовое ведерко, а в другой – жёлтый пластмассовый совок. Следом за ней вбежала взволнованная мамаша и позвала своим негромким голосом:
– Пупси! Пупси! Сейчас же вернись!
Винс посмотрел на них и весь напрягся.
– Ты что, не можешь с ребёнком справиться? – набросился он на мать девочки. – Убери её отсюда. Здесь опасно.
Верона схватила ребенка на руки, так что ведерко и совок полетели в разные стороны.
– Моё ведёлко! Мой совочек! – закричала Пупси. Квиллер подобрал их и вручил девочке.
– Скажи «спасибо», – шепнула Верона.
– Спасибо, – машинально повторила Пупси.
Когда они пошли по дорожке назад, она обернулась и с тоской посмотрела на амбар. Есть в ней что‑то неестественно взрослое, подумал Квиллер. И какая‑то она болезненно худенькая.
Бозвел пожал плечами:
– Если вам интересно, я покажу, что я здесь отыскал. – Он показал на замысловатую конструкцию с причудливыми ножками. – Вот это – вашингтонский коленчатый пресс, тысяча восемьсот двадцать седьмой год. Я нашёл старые наборные кассы, примитивный цилиндрический пресс, клише – всё время какие‑нибудь сюрпризы, не устаешь удивляться. Открываешь ящик и никогда не знаешь, что в нём найдёшь. – Он поднял с пола лом и взломал один из деревянных ящиков. Сверху он оказался набит соломой. – Похоже на ручную бумагорезальную машину.
– Всё это очень увлекательно, – сказал Квиллер, потихоньку двигаясь к двери.
– Подождите! – завопил Бозвел. – Вы ещё и половины не видели.
– Должен признаться, – сказал Квиллер, – что меня не очень‑то интересует техническое оборудование, к тому же некоторые из этих прессов выглядят какими‑то дьявольскими машинами. – Он кивком показал на нечто среднее между швейной машинкой и гильотиной.
– Это педальный пресс, – отвечал знаток печатного дела. – А этот – «Альбион». А вон тот – «Колумбиан». Когда рычаг двигается, орёл ходит вверх‑вниз. – «Колумбиан» был чугунным монстром, разукрашенным изображениями орла, змей и дельфинов.
– Потрясающе, – уныло сказал Квиллер. – Когда‑нибудь вы мне обязательно расскажете обо всех этих замечательных машинах. – Он посмотрел на часы и двинулся к пандусу.
– Не хотите скушать с нами супчику?
– Спасибо за приглашение, но я жду важного телефонного звонка.
Бозвел взял радиотелефон, лежавший на одном из ящиков.
– Иду домой обедать, Верона, – сказал он в трубку. – Томатного супчику с хот‑догом, а?
Они вдвоём закрыли большие двери, накинули грубый крюк и спустились по заросшему пандусу. Бозвел уехал в своём ржавом фургоне, а Квиллер побрёл назад к дому, довольный, что избавился от «знатока» с невыносимым голосом. Ещё и говорит будто фразами из учебника. Зачем ему радиотелефон? Мог бы просто встать на пандус да крикнуть. Как это хрупкая Верона выдерживает столь оглушительный напор? Его задевало, что она и Пупси ни в грош не ставились, что их, словно бросовый товар, могли отправить обратно в Питсбург, если Винса назначат преемником миссис Кобб. Сама мысль, что этот субъект претендует на место Айрис, была Квиллеру отвратительна.
Когда он открыл дверь западного крыла, мимо его ног со свистом пронеслось нечто пушистое и пролетело вниз по ступенькам. Квиллер сделал ему подножку и схватил двумя руками скользкое кошачье тело. Они вдвоём упали на кучу листьев.
– Э, нет уж, нет уж, молодой человек! – выговаривал коту Квиллер, когда тащил его обратно в дом. – Куда это ты собрался? На Джеликл‑бал с кошками из амбара? Или что, тебя печатные станки заинтересовали?
С этими словами он уронил кота на пол, и удивлённый Коко приземлился на четыре лапы. Квиллеру же пришла в голову поразительная мысль, такая, что у него сам собой закрутился ус.
«Что же именно лежит в этих нераспакованных ящиках? – спросил он себя. – Печатные станки? Или что‑нибудь другое?..»

ТРИНАДЦАТЬ

Неотложные дневные заботы заставили Квиллера на время забыть о своих внезапно возникших подозрениях. Он долго говорил по телефону с руководителем Фонда К., а вслед затем с фермы Фагтри позвонила Кристи.
– Нового ничего, – сказала она устало. – Полиция то и дело заходит. Они перекрывают дороги по всему округу, рассчитывают, что Брент попытается угнать машину и скрыться, но об угонах пока ничего не сообщалось. Где ваша машина? Я смотрела в бинокль, но во дворе её нет. Я как раз поэтому и звоню.
– Она заперта в стальном сарае, но всё равно спасибо за беспокойство.
– Снова приходили из комитета по здравоохранению, и с ними рабочие, которые вывозят падший скот. Так больно на это смотреть. Я просто не могу видеть, как они тащат мою красавицу Чёрный Тюльпан и мою милую маленькую Герань.
– Да, ужасно, – сказал Квиллер, – но вы должны сейчас постараться забыть обо всём этом и думать о том, что вам делать дальше.
– Знаю. Я должна мыслить конструктивно. Собственно, я всегда пыталась так делать. Мой друг обещает, что поможет мне отремонтировать дом, если я решу открыть ресторан или гостиницу с полупансионом. Но сперва надо избавиться от всего собранного мамой старья. Я ещё не решила, устроить ли мне большую распродажу или лучше сразу большой костер. Да ведь и деньги потребуются, чтобы дом привести в порядок. Ещё неизвестно, какую я получу страховку. Боже мой! Не хочу я никакой страховки! Если бы только проснуться и увидеть, что Гардения и Жимолость ждут не дождутся, чтобы их подоили, и смотрят на меня такими человеческими глазами. Нет, что может быть лучше, чем разводить коз!
– Я знаю, что вам это нравится, Кристи, но независимо от того, захотите ли вы завести новое стадо или решите открыть гостиницу, Фонд К. будет рад помочь вам зарегистрировать ваш дом как исторический памятник. Если вас это интересует, Фонд готов предложить вам субсидию на покрытие расходов по исследованиям и реставрации.
– Если меня это интересует! Если меня это интересует! О Квилл, это было бы замечательно, просто замечательно! Я только сначала расскажу Митчу.
– Митчу? Это случайно не Митч Огилви?
– Да. Он говорит, что он вас знает. И… Квилл, можно попросить вас об одном большом одолжении? Он обратился с просьбой принять его на должность смотрителя музея. Не замолвите за него словечко? К музею он относится так же, как я к козам. Ну, и не вечно же ему оставаться гостиничным портье. Он способен на большее.
– Это не он в Хеллоуин рассказывает детишкам истории с привидениями?
– Он. У ребят просто зубы стучат от страха!
– Я бы хотел поговорить с ним. Приходите в западное крыло, выпьем сидра с пончиками.
– Когда?
– Хотя бы сегодня вечером, – предложил Квиллер. – Часов в восемь.
– Я принесу козьего сыра и крекеров, – сказала она с воодушевлением. – Только не бойтесь – сыр не отравленный.
После этого Квиллер позвонил Полли в библиотеку:
– Я еду в Пикакс, есть кое‑какие дела. Не хочешь вместе пообедать?
– С удовольствием, – ответила она, – но только если не поздно. Ты же знаешь, мне нужно домой, кормить мою любимую кисоньку. Бутси ест четыре раза в день по расписанию, как положено.
Квиллер слушал её с ужасом. Сколько раз ему самому случалось говорить: «Мне надо домой, котов покормить», но сюсюканье Полли было просто невыносимо,
– Приходи ко мне, когда библиотека закроется, – предложил он. – Я позвоню в «Старую мельницу», чтобы прислали обед на дом. Что тебе заказать?
– Я буду только салат из свежих овощей и жюльен из индейки с поджаренным хлебом. Возьму домой кусочек индейки для моей кисоньки. Он ест как лошадь – как маленькая лошадка.
Квиллер поморщился, забыв о том, сколько гостинцев он перетаскал домой для своих сиамцев, забыв о том, что когда‑то карман его старого твидового пальто пропах подливой от индейки. Он, конечно, и сам частенько называл Юм‑Юм «моя маленькая кисонька», но не на людях же.
Весь день он занимался тем, что писал для колонки «Перо Квилла» статью о новой выставке в музее. О пропавшей простыне он умолчал, но зато не преминул задать вопрос почему на выставке нет никакого упоминания о шахтёрах, погибших во время взрыва. Экспозиция включала фотографию гранитного памятника, воздвигнутого на кладбище в память о тридцати двух погибших на средства, собранные по подписке, но имена шахтеров не указывались.

Он передал статью по телефону в редакцию «Всякой всячины», купил сидр и пончики для сегодняшнего званого вечера с Кристи и Митчем и ещё успел попасть в свою пикакскую квартиру и заказать обед. Хотя такая услуга, как обеды на дом, в рекламе «Старой мельницы» не указывалась, но шеф‑повар всегда снабжал котов вкусненьким, когда они были в городе, и тогда мальчик по имени Дерек Катлбринк наносил им ежедневные визиты, принося с собой суши, креветки в тесте, тушёные мозги ягненка и прочие деликатесы.
Полли пришла пешком. Оставив машину на стоянке библиотеки, она прошла дворами к бывшему каретному сараю Клингеншоенов – немного осторожности, которую она считала необходимой (как‑никак, главный библиотекарь любящего посплетничать городка), хотя такая осторожность никого не обманывала. Каретный сарай, где теперь находился гараж на четыре машины, представлял собой роскошное каменное здание со сводчатыми дверьми. На углах были развешаны восемь медных каретных фонарей. Полли открыла своим ключом дверь, которой раньше пользовались слуги, и по узкой лестнице поднялась в квартиру Квиллера. Их тёплая встреча могла бы дать обильную пишу пикакским любителям сплетен. После приветствий он поинтересовался здоровьем её нового подопечного.
– Он с каждым днем становится всё очаровательнее и очаровательнее! – воскликнула Полли. – Всё время что‑нибудь такое славное придумывает, например придёт спать ко мне на подушку, носик мне в волосы уткнёт и мурлычет, мурлычет. Представь, пять унций набрал!
Квиллер содрогнулся и взял графин.
– Тебе как обычно?
Потягивая шерри, Полли спросила его об отравлении коз:
– Есть ещё какие‑нибудь новости?
– Официально – ничего. Есть ещё пара таинственных происшествий в музее. Вчера, со всеми этими празднествами, ты, может быть, не заметила, но с выставки исчезла простыня преподобного мистера Кроубенкса. И ещё пропала кулинарная книга Айрис Кобб.
– Правда? Странно! Кулинарную книгу – это я ещё могу понять, но простыню‑то зачем? Раньше, бывало, накануне Хэллоуина молодые люди надевали на себя белые простыни и старались всех напугать, но потом власти округа запретили такие развлечения; это назвали «консервным постановлением».
– Консервным?
– Это после случая около Мусвилла. Одна женщина послала своего сынишку‑подростка в магазин на углу кое‑что купить в бакалейном отделе, и он возвращался домой в темноте по проселочной дороге. Только он подошёл к мосту через шоссе Скатертью дорога, как из‑под него выросла фигура в белых простынях и начала стонать и кричать. Бесстрашный отрок продолжал идти, пока не оказался в нескольких ярдах от привидения. Тогда он сунул руку в хозяйственную сумку и запустил в него банкой фасоли – угодил как раз между прорезями для глаз. Под простыней оказалась молодая женщина. Попала в больницу с сотрясением мозга.
– А отрока, наверное, взяли в бейсбольную команду высшей лиги, – прибавил Квиллер.
В дверь позвонили, и Полли немедленно скрылась в ванной поправить причёску. Высокий долговязый мальчишка‑рассыльный привёз салат для Полли и баранью отбивную для Квиллера – плюс два кусочка тыквенного пирога со взбитыми сливками, с поклоном от шеф‑повара.
– А где ваши коты? – полюбопытствовал рассыльный.
– В отпуске, – сказал Квиллер и вручил ему чаевые. – Спасибо, Дерек.
– Это они здорово. Чтоб я куда поехал.
– Мне казалось, ты этой осенью уезжаешь учиться в колледж?
Дерек пожал плечами:
– Ну, понимаете, я в театре роль получил в новой пьесе, клёвую такую, и ещё я познакомился с одной девочкой из Локмастера, девчонка – просто класс в общем, я решил ещё годик поработать.
– Ещё раз спасибо, Дерек, – подытожил Квиллер, подталкивая его к двери. – Схожу посмотреть на тебя в ноябрьской постановке. Не говори мне ничего о своей роли, это приносит неудачу. Сиамцы шлют тебе привет. Шеф‑повару передай мою благодарность. Осторожней с девочкой из Локмастера. Тут ступеньки, смотри не споткнись. – Мало‑помалу ему наконец удалось выпроводить не в меру общительного Дерека Катлбринка.
На пороге ванной показалась Полли. С виду ничего принципиально в её прическе не изменилось.
– Хороший мальчик, только ещё не нашел себя, – сказала она.
– Не там ищет, – пробормотал Квиллер.
Они обедали за столом из итальянского туфа; Полли вспомнила об «Отелло» и спросила, как ему понравилась запись.
– Потрясающая опера! Даже котам понравилось. Я прокрутил её несколько раз. – Скажем так, не всю целиком, но этот момент он не стал афишировать.
– Как тебе «Credo» Яго?
– Незабываемо!
– Ты согласен со мной, что «Dio! Mi potevi…» – роскошное место?
– Без всякий сомнений!.. А что ты думаешь о выставке катастроф? – спросил он, аккуратно меняя тему.
– Девочки сотворили чудо! Такую тему нелегко подать. И очень мудро придумано с голосованием.
– Мне кажется, они упустили важную вещь. Нужно было поименно назвать тридцать двух погибших, я так и написал в статье.
– Никто не знает, кто они были, разве что семьи помнят, – пожала плечами Полли. – Официального списка нет. У нас есть на микрофильме старые выпуски «Пустячка», но, как ни странно, не хватает нескольких номеров за май, с тринадцатого по восемнадцатое.
– Откуда у вас эта пленка?
– Когда «Пустячок» перестали выпускать, Джуниор Гудвинтер всё передал нам. Помимо газет мы проверяли картотеки окружного суда, но все записи о смертях до тысяча девятьсот пятого года были в тот год уничтожены пожаром.
– Интересно было б знать, кто бросил спичку, – промолвил Квиллер. – Сомневаюсь, чтобы все записи были уничтожены но чистой случайности. Кому было бы выгодно, чтобы имена погибших забылись? Гудвинтерам? Или, может быть, их имена помогли бы установить, кто находился среди линчевателей? Их могло быть тридцать два – каждый мстил за одну жертву. Словно некий ритуал, понимаешь? Чтобы никто не узнал, кто же на самом деле был палачом, они были закутаны в белые простыни. Соломинки, наверное, тянули, кому вешать, так мне это представляется.
– Любопытные размышления, – отозвалась Полли, – если считать, что история с линчеванием – правда.
– Если Эфраим покончил жизнь самоубийством, зачем ему понадобилось делать это в общественном месте? У него был большой амбар. Мог спрыгнуть с сеновала. В конце концов, заботит ли кого‑нибудь сейчас, когда прошло так много времени, какова была подлинная судьба старого негодяя? Почему Благородные Сыновья Петли поколение за поколением упорно продолжают своё дело?
– Потому что Эфраим Гудвинтер – единственный злодей за всю историю Мускаунти, – сказала Полли, – а людям нравится, когда есть bete noire, люди всегда любят, чтобы было кого ненавидеть.

От тыквенного пирога она отказалась, и Квиллеру пришлось съесть оба куска – нельзя сказать, чтобы он был против. Потом он спросил:
– Что ты знаешь о Винсе и Вероне?
– Не много, – ответила Полли. – Месяц назад они неожиданно появились здесь и сделали дельное предложение, которое совет музея принял с восторгом. Винс брался составить каталог печатных станков, а за это ему предоставили дом с бесплатным проживанием. Эти станки уже просто не знали, куда девать, так что появление на сцене Винса было воспринято как Божье благословение.
– Тебе не кажется, что его предложение было подозрительно щедрым?
– Вовсе нет. Он пишет книгу по истории книгопечатания, и для него это уникальная возможность увидеть настоящее оборудование, которое использовалось сто – двести лет назад.
– Любопытно было бы выяснить, откуда он узнал про станки.
– Он ведь изучает книгопечатание и, кажется, неплохо его знает.
Квиллер усмехнулся.
– За годы моей карьеры, Полли, я разговаривал с несколькими тысячами человек, и я могу определить разницу между: а) теми, кто знают, о чём они говорят, и б) теми, кто просто зазубрил какие‑то вещи из книжек. Я не думаю, что Бозвел относится к категории «а».
– Но эта работа дает ему возможность многому научиться, – продолжала упорствовать Полли. – В библиотеке он всё время берет книги по этой теме. Благодаря Гудвинтеру Старшему наша библиотека располагает самым полным в северо‑восточных штатах собранием книг по истории печатного дела.
Квиллер вспушил усы.
– Кофе? – предложил он.
– Винс ведь ещё работал аукционистом, – добавила Полли.
– Или балаганным зазывалой. Его голосина и мертвого поднимет. В том, что делает Бозвел, есть одна деталь, которая меня озадачивает. Каждый раз, как я возвращаюсь в музей, его фургон отъезжает от амбара. Сегодня я обнаружил, что он сообщает Вероне по радиотелефону, что идёт домой обедать, и подозреваю, она таким же образом предупреждает его, когда я сворачиваю на улицу Чёрного Ручья. Я хочу как‑нибудь на днях обмануть его: отъеду от музея на машине, потом оставлю её где‑нибудь и потихоньку проберусь домой пешком по другой дороге.
– Квилл, ты прирожденный сыщик! – засмеялась Полли. – Тебе не хватает трубки и увеличительного стекла.
– Можешь смеяться, – обиделся он, – но я тебе расскажу кое‑что ещё: когда Коко не спит, он почти всё время проводит в кухне на подоконнике, глаз не спуская с амбара.
– Наверное, хочет увидеть кошек из амбара или полевых мышей.
– Можешь считать так, но, насколько я разбираюсь в поведении котов, – он со значением пригладил усы, – здесь сокрыто нечто совершенно другое. У меня есть теория, хотя ещё не до конца продуманная, что Бозвел занимается в этом амбаре какими‑то тёмными делишками. В этих ящиках он ищет вовсе не печатные станки. А когда находит, то подгоняет фургон к дверям, через которые раньше загоняли скот, загружается и едет развозить товар.
– Какой товар? – спросила Полли с недоверчивой улыбкой.
– У меня нет улик, – ответил Квиллер, – я не готов этого сказать. Если бы вооружиться ломом и провести часок в амбаре, я бы кое‑что выяснил. Вспомни, Бозвел – первый, кто дотрагивался до этих ящиков с прошлого года, со времени смерти Гудвинтера Старшего. Как он о них узнал? Кто‑то из Мускаунти ему сообщил, и этот кто‑то, возможно, помогает ему сбывать товар.
Полли взглянула на часы,
– Квилл, всё это очень интересно – запутанно, но весьма любопытно, – всё ещё улыбаясь, сказала она. – В следующий раз обязательно расскажешь мне поподробнее. А сейчас, боюсь, я должна извиниться и идти. Бутси весь день был один, и маленькому уже пора покушать.
Квиллер пригладил усы.
– Когда ты уезжаешь в Локмастер?
– Завтра вечером. Бутси я завезу по дороге. Я тебе передам его специальную еду, туалет и щетку. Ему знаешь как понравится, если ты его иногда будешь расчёсывать и гладить! Он такой ласковый! И приучен ходить куда надо. У него так мило получается: поскребется в своём ящичке и сядет, а мордочка его черноносая такая довольная‑довольная.
Полли вернулась на стоянку около библиотеки и, прежде чем сесть в машину, как бы невзначай оглянулась по сторонам, не следит ли кто. Квиллер из осторожности выждал несколько минут, закинул велосипед себе в багажник и направился в сторону Норд‑Миддл‑Хаммока, где его с нетерпением ожидали два сиамских кота, напряженно глядя на морозилку.
– Угадайте, кто придет завтра к обеду? – объявил он. – Чудище!

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Вечером в понедельник, часов в восемь, Квиллер готовился к приёму гостей: охладил сидр, поискал бумажные салфетки, выложил на блюдо пончики, которых хватило бы на десятерых, и разжёг огонь в обоих каминах. Вдруг ни с того ни с сего в кухню откуда‑то примчался Коко и вспрыгнул на окно, которое выходило в сторону амбара. Для Квиллера окно с наступлением темноты было лишь тёмным прямоугольником, в котором отражалась кухня, но Коко видел за ним нечто такое, что волновало его.
Квиллер прикрыл глаза ладонью и вгляделся в темноту. Во дворе прыгали два огонька, и ему сразу же вспомнились прыгающие огоньки на касках шахтёров‑привидений, о которых рассказывал Гомер. Но эти огоньки были не такие, они беспорядочно метались и описывали широкие дуги. Когда они приблизились, Квиллер смог различить два лица и узнал Кристи и Митча. Они шли с фермы Фагтри пешком с фонариками в руках – шли вдоль Ивовой тропинки – и подходили к музею со двора.
Квиллер встретил их у дверей в сопровождении своего начальника службы безопасности.
– Такой хороший вечер, мы решили пройтись, – сказала Кристи. – По тропинке вдоль ручья – самый короткий путь, но к вечеру там становится жутковато. Митчу надо будет в этом году на Хэллоуин сводить туда ребят и там рассказывать им жуткие истории о привидениях. – Она крепко обняла Квиллера и протянула ему пластмассовую коробку с козьим сыром. – С тех пор как вы рассказали мне о предложении Клингеншоенского фонда, я не могу прийти в себя от восторга.
Мужчины пожали друг другу руки, и Квиллер сказал:
– У вас прекрасная шотландская фамилия. Моя мать была из Макинтошей.
– Да, клан Огилви восходит к двенадцатому веку, – с явной гордостью проговорил Митч. – Моя семья приехала сюда из Шотландии в тысяча восемьсот шестьдесят первом году.
– И я случайно узнал, что ваш дедушка выигрывал все конкурсы по орфографии с закрытыми глазами.
– Понятно, вы разговаривали с Гомером. Что ни говори, а у этого старикана отменная память!
– Я сотку вам шарф с тартаном Макинтошей, – пообещала Кристи, – вот только выкопаю из маминого хлама свой ткацкий станок… Ух ты! Какой красивый кот! Он не укусит?
– Уж во всяком случае не того, кто приносит козий сыр. Где расположимся? В гостиной или на кухне за большим столом? Камин есть и там и там.
Они выбрали кухню. Пока Квиллер разливал сидр, Митч сунул спичку в угольки камина и Кристи зажгла розовые свечи, оставленные на столе миссис Кобб.
– Как уютно, проговорила она. – Айрис часто приглашала нас выпить лимонаду с пирожными. Митч, тебе бы хотелось здесь жить?
– Конечно да! Сейчас я живу в Пикаксе над аптекой, – пояснил он для Квиллера. Интересно, много ли желающих получить должность Айрис Кобб.
– Какие у вас аргументы, Митч?
– Ещё в школе я состоял в Историческом обществе и много читал об антиквариате, я вхожу в комитет Гомера, руковожу детишками, которые работают во дворе. Кроме того, у меня есть кое‑какие идеи по поводу того, что можно бы было здесь организовать, живи я при музее постоянно.
– И ещё он умеет поладить ну просто со всеми, – вставила Кристи. – Даже с Амандой Гудвинтер. Даже с Адамом Динглбери.
– Старина Адам больше не будет здесь появляться, ‑отозвался Митч. – Он переехал в дом престарелых, но ум у него ещё острый.
– И до сих пор щиплет девушек, – добавила Кристи.
– Вам нужно взять у него интервью для своей колонки, мистер Квиллер, пока ещё не поздно.
– Митч, зовите меня Квиллом. Адам сможет рассказать историю с привидениями?
– Здесь у каждого была хотя бы одна встреча с потусторонним, – сказал он, подчеркнуто глядя на Кристи, но та проигнорировала намек.
– Я, к сожалению, ещё не отметился, – сказал Квиллер. – А эти истории, которые вы рассказываете детям на Хеллоуин, – вы берёте их из книг или сами придумываете?
– Они подлинные, основаны на событиях в Мускаунти и на шотландской истории. Ну и, естественно, несколько жутких подробностей я добавляю.
– Вы когда‑нибудь видели тридцать двух шахтеров?
Митч кивнул:
– Года три назад. Я возвращался домой с вечеринки в Мусвилле и на минутку остановился у обочины. Это было неподалеку от старого террикона, который называют холмом Гудвинтера, – там‑то я их и увидел.
– Как они выглядели?
– Силуэты людей, медленно бредущих мимо. То, что это шахтеры, я понял только по фонарикам на касках.
– Вы их сосчитали?
– Мне это пришло в голову только тогда, когда некоторые из них уже скрылись за холмом, но вот что забавно: это было тринадцатое мая, годовщина взрыва.
– Вы, кажется, сказали, что возвращались с вечеринки?
– Да нет, что вы, это здесь ни при чём, клянусь вам.
– Хорошо, я тоже вам кое‑что расскажу. Я всегда скептически относился к подобным историям. Мне всегда казалось, что должно быть какое‑то логическое объяснение. Где‑то в глубине души я до сих пор так считаю, но сейчас я уже скептически настроен по отношению к своему скептицизму. Слушайте, что здесь происходило.
Он рассказал им и о полночном телефонном звонке перепуганной Айрис Кобб, и о стуках в подвале, и о стонах в стенах, и о её словах, будто она «что‑то видит», произнесённых перед самой смертью, и в заключение прибавил:
– Мне говорили, что Гудвинтер Старший перед самой смертью видел Эфраима, проходящего сквозь стену. Я пытаюсь разобраться, что это было на самом деле.
– Об Эфраиме ходит много слухов, – сказала Кристи. – Говорят, он припрятал много золотых монет на случай, если придётся быстро скрыться, но внезапно умер и теперь возвращается взглянуть на них.
– Старый скряга! – воскликнул Митч. – Никак не может успокоиться!
– Мой кот, – продолжал Квиллер, – ведёт себя странно с тех пор, как мы переехали сюда. Он сам с собой разговаривает и не отрываясь глядит в то окно, за которым Айрис увидела нечто так её испугавшее.
– Кошки всегда делают что‑нибудь непонятное, – пожала плечами Кристи.
– Коко не обычный кот, – сказал Квиллер. – Если уж он что‑то делает, то будьте уверены, у него всегда есть на то причина.
Заслышав своё имя, кот с горделивым и самовлюбленным видом вошёл на кухню.
– Красивый зверь, – восхитился Митч.
– И похоже, умный, – добавила Кристи.
– Коко не только умный, у него ещё замечательная интуиция. Не скажу, что у него способности медиума, но он чувствует, когда что‑нибудь неладно, и если дух Эфраима разгуливает где‑то здесь, Коко почует его!
Все трое повернулись к необыкновенному коту. Но он, как назло, воспользовался этим моментом, чтобы уткнуться себе под хвост.
– Не хотите осмотреть подвал, – быстро сказал Квиллер, – где Айрис впервые услышала стук? Там свален всякий хлам из музея. Вы знаете, про какой подвал я говорю?
– Слышал о нём, но никогда туда не спускался. Я бы не прочь взглянуть, – сказал Митч.
– Я возьму с собой Коко. Он слышит, как ползают земляные черви и как бабочки перелетают с цветка на цветок, и если внизу окажется что‑нибудь подозрительное, он разнюхает. Надену на него поводок, чтобы хоть немного его сдерживать.
Он надел на кота синюю кожаную шлейку и отмотал несколько ярдов нейлонового шнура, служившего поводком, и все четверо отправились в подвал. Коко пошёл весьма охотно.
Несколько лампочек ярко освещали сломанную мебель, ржавые инструменты, заплесневелые книги, битую посуду. Все было покрыто паутиной.
– Моей маме бы это понравилось! – воскликнула Кристи.
– Гомер называет это сорочьим гнездом, – сказал Квиллер. – Айрис искала сломанную грелку, когда в первый раз услыхала стук. Вот толкушка, которой она отвечала. – Он поднял маленький деревянный молоточек и простучал по стене СОС – единственное, чему он научился за год, проведенный в бойскаутах, – а вслед за этим залихватскую дробь – «там‑тарарам‑пам та‑там». Ни на тот, ни на другой сигнал ответа не последовало, только штукатурка потрескалась ещё больше.
Тем временем Коко, вместо того чтобы проводить расследование, цеплял лапами паутину.
– Коты никогда ничего не делают по указанию, – объяснил Квиллер. – Надо какое‑то время не обращать на него внимания. Пойдёмте куда‑нибудь сядем.
Кристи отыскала кресло‑качалку, которое уже не качалось; Митч взгромоздился на бочку; Квиллер сел на кухонный стул, у которого на спинке недоставало трёх перекладин, и не спускал глаз с Коко. Кот вдруг пошёл медленно и крадучись.
– Я слышу какой‑то грохот, – сказала Кристи.
– Это гром, – ответил ей Митч, – но это далеко. Сегодня дождя не будет.
Коко обнюхивал плетёную детскую коляску без колёс.
– Её, наверное, решили превратить в ходунок для какого‑нибудь малыша, – предположил Митч.
Когда кот понюхал колотушку, Квиллер заметил:
– Теплее. Он знает, что Айрис держала её в руках. Теперь следите за ним!
Коко пробирался к потрескавшейся стене. Он перепрыгнул через угольную корзину, проскользнул под трёхногим стулом и вспрыгнул на стоявший у стены огромный уродливый буфет, представлявший собой беспорядочное нагромождение полок, зеркал и резьбы.
– Моя мама когда‑то купила два таких монстра, – сказала Кристи. – Слышите? Опять гром! Уже ближе!
Коко стоял на задних лапах, стараясь увидеть стену за буфетом.
– Он что‑то чувствует, – прошептал Квиллер.
– По‑моему, он видит паука на стене, – отозвался Митч.
– Ненавижу пауков, – сказала Кристи.
Одним стремительным движением Коко подпрыгнул, прихлопнул насекомое, стащил его лапой вниз и с удовольствием расправился со своей добычей.
– Фу! – передёрнулась Кристи.
– Пошли, – махнул рукой Квиллер и подхватил кота. – Он сегодня не в форме.
– Нам, пожалуй, пора собираться домой, – сказал Митч, когда они вышли из подвала и увидели небо, расцвеченное синими молниями.
– Давайте я отвезу вас, – предложил Квиллер. – Выпейте ещё стаканчик сидра перед уходом.
Вся четвёрка направилась обратно на кухню.
– Хороший сидр, – сказал Митч. – Его, верно, сделали на тривильенском прессе. Они туда и подгнившие яблоки кидают, и падалицу, и червяков, всё вместе. Мой дедушка всегда велел брать только отборные яблоки, и такого безвкусного сидра, как у него, я больше нигде не пробовал.
Мужчины разговаривали об уборке листьев, о делах в отеле, о шотландской истории, но Кристи сидела молча и была погружена в себя. Наконец она тихо произнесла:
– Сегодня вечером появится Эммелина.
Мужчины переглянулись, потом посмотрели на неё.
– Квилл, хотите посмотреть на Эммелину? – спросила она. – Митч видел её уже два раза.
– Да, хотел бы, – ответил он.
Ливень уже начался. Взяв куртки, все трое побежали к стальному сараю. Когда они ехали по улице Чёрного Ручья, потоки воды хлестали в ветровое стекло. А когда свернули на Фагтри‑роуд, вспышки молний вычертили на фоне темно‑синего неба силуэт викторианского дома. Все молчали. Когда машина остановилась, они ринулись к дому, но, пока добежали до двери, всё равно промокли с ног до головы. И по‑прежнему не было произнесено ни слова. Кристи молча развесила мокрые куртки на спинках кухонных стульев. Она не зажигала света, а взяла фонарик, чтобы провести гостей в прихожую. Ощупью пробираясь сквозь невообразимый хаос, они вышли к массивной лестнице, уселись на ступеньках и стали ждать. Было темно, в доме пахло плесенью, от раскатов грома дрожали стены, дождь бил в узкие высокие окна, и от каждой молнии рамы озарялись голубым сиянием. Все ждали.
– Идёт! – прошептала Кристи.
Никто не осмеливался дышать.
Мужчины смотрели в восторженном молчании.
Кристи вздрогнула и ахнула.
Квиллер почувствовал, что у него кровь стынет в жилах.
Минуты тянулись.
На глазах у Кристи появились слезы.
– Правда же, она была красивая? – вздохнула она.
– Красивая! – выдохнул Митч.
– Невероятно! – чуть слышно проговорил Квиллер. Ещё какое‑то время все трое сидели неподвижно, каждый был погружен в свои мысли. Дождь поутих, волнение прошло, и Квиллер заставил себя пробормотать:
– Что тут сказать?.. Спасибо… Спокойной ночи. – Он сжал руку Кристи, тронул Митча за плечо и пошёл к выходу. – Боже мой! – сказал он вслух. Он сел на водительское место, но не мог решиться включить зажигание.
Дома он рухнул в своё кресло и погрузился в размышления столь глубокие, что не заметил, как к дому подъехала машина. Стук дверной колотушки привёл его в чувство. Он вскочил и открыл дверь.
– Митч! Вы что‑нибудь забыли?
– Просто хотел минутку с вами поговорить – без Кристи.
– Проходите на кухню и снимите мокрую куртку. Хотите чашечку кофе, прежде чем поехать домой?
– Было бы славно.
– Подкиньте в камин полено, я пойду сварю кофе.
– Извините, что я в такой поздний час.
– Ерунда! О чем вы хотели поговорить? Митч испытующе посмотрел ему в лицо:
– Скажите мне честно, Квилл. Вы видели Эммелину?
– А вы? – спросил Квиллер, не отводя глаз под его пристальным взглядом.
– Я – никогда, – признался молодой человек.
– По правде говоря, – сказал Квилл, – видеть её я тоже не видел, но холодок почувствовал и ощутил чьё‑то невидимое присутствие. Возможно, мне передавалось волнение Кристи. Так или иначе, впечатление было сильным.
Несколько минут они молча пили кофе. Потом Квиллер сказал:
– Возьмите пончик. – Он подтолкнул тарелку к Митчу.
– Спасибо. Вкусные пончики.
– Интересная женщина Кристи, – сказал Квиллер. – Я беспокоюсь за неё – пока Брент всё ещё на свободе.
– Он опасен?
– Хуже того, он глуп! Было ещё ничего, пока они не поселились в Центре и пока он не занялся наркотиками. Он просто голову потерял. А ведь раньше был хорошим парнем. По крайней мере мне кажется, Кристи так считала.
Если он зашёл так далеко, – глубокомысленно сказал Квиллер, – полиции не придётся долго его выслеживать. Чтобы скрываться, необходимо иметь чуточку ума и природных инстинктов.
– Вы правы. – Митч подвинул тарелку обратно. – Пончик?
– Да. Пончики неплохие.
– Квилл, давайте откровенно, как вы думаете, у меня есть шанс получить работу в музее?
– Я на вашей стороне, Митч, но на всё воля совета музея.
– Я коё с кем из них потихоньку переговорил, и большинство из них обещали мне свою поддержку, но Ларри и Сьюзан почему‑то тянут – так мне показалось.
– Я подумаю, что я смогу для вас сделать.
– Буду очень вам благодарен. – Митч посмотрел к себе в чашку и неловко поёжился.
– Ещё пончик, Митч? – Тарелка снова передвинулась к противоположному краю стола.
– Спасибо.
Квиллер понимал скрытый смысл движений и жестов.
– Вы что‑то ещё хотели мне сказать?
– Да… Когда вы говорили нам о том, что Айрис слышала звуки, я подумал, надо вам рассказать историю, которую я недавно слышал от одного из наших старожилов. Он узнал её от старого кузнеца, который раньше подковывал лошадей у Гудвинтера… Вы знаете, что Эфраиму устроили пышные похороны?
– Конечно знаю! Тридцать семь карет, пятьдесят две двуколки – или наоборот?
– Кузнец сказал этому старику, что Эфраима в гробу не было!
– Откуда он это знает?
– Семья старого скряги боялась, что его выкопают ‑врагов ведь у него хватало, – поэтому его якобы с почестями похоронили на кладбище, а на самом деле тайно закопали здесь, на ферме.
– И вы знаете где?
– Под домом!
– Теперь понятно. Вы верите в эту историю, Митч?
– Я рассказываю вам только то, что слышал. Может быть, это как‑то связано с тем, что вы говорили об Айрис и о поведении вашего кота.
– Хм, – проговорил Квиллер. поглаживая усы. – Ещё кофе?
– Спасибо, мне пора. На этой неделе я работаю в дневную смену.
Квиллер и Коко проводили гостя до двери и посмотрели вслед удаляющемуся синему пикапу. Дождь перестал, но с деревьев ещё падали капли, и ночь была тёмная. Коко стал принюхиваться и всматриваться в темноту, но Квиллер стремительным броском перехватил кота, чтобы тот не рванулся через порог и не исчез в ночной тьме.

ПЯТНАДЦАТЬ

В полночь Квиллер улёгся на кровать генерала Гранта с романом, который Коко уже дважды скидывал с полки, – «Полёт над гнездом кукушки». Несколько лет назад Квиллер уже читал его, видел и фильм, но сейчас ему захотелось перечитать книгу снова. Однако глаза машинально скользили по строчкам, а мысли снова И снова перебирали события вечера: Кристи, Митч, Эммелина… И особенно слух о том, что Эфраим похоронен под домом. Митч явно верил этой истории, но старик, который поведал её, вполне мог всё выдумать, или кузнец, который пересказал её, пропустив рюмочку после тяжелого трудового дня у наковальни. Но сама история Квиллеру понравилась.
Сиамцы свернулись клубочком у него в ногах. В Пикаксе у них была собственная комната со всеми удобствами, но в музее они захотели спать на кровати у Квиллера – странная причуда, которая заставляла задуматься о психологическом воздействии этого дома. Всё было тихо, лишь иногда подергивалась лапа да время от времени раздавался чуть слышный всхрап. Только он выключил лампу и повернулся на бок, как почувствовал, что сиамцы тотчас же проснулись. Коко заворчал. Квиллер включил лампу и увидел, что они навострили уши, вытянули шеи и крутят головами, как перископами, силясь разглядеть что‑то в соседней комнате. Затем, как по команде, оба грациозным текучим движением спрыгнули с кровати и понеслись на кухню. Что‑то им послышалось.
Квиллер тоже что‑то услышал, но решил, что это включился холодильник или что электрический насос гонит воду, – он иногда включался посреди ночи по каким‑то ему одному ведомым причинам. И всё же Квиллер сунул ноги в шлепанцы и ощупью пошёл на кухню. Один из котов тихонько лакал воду. Это была Юм‑Юм. Коко сидел на подоконнике и щёлкал зубами. Так он обычаю следил за белками. Но на кого ему охотиться ночью?
Квиллер посмотрел в окно и ничего не увидел, но счёл благоразумным проверить музей. Не зажигая свет, лишь подсвечивая себе фонариком, он обошёл выставочные залы и кабинет. Забавно было бы сыграть шутку с таким скептиком, как я, подумал он, – что, если сейчас из стены выйдет Эфраим Гудвинтер! Ах какая статья бы получилась для «Пера Квилла»! Он с надеждой уселся в кабинете. Один раз ему показалось, что уголком глаза он уловил еле заметное движение. Он быстро повернулся – никого. Если бы не его рационализм, у него бы, наверное, оказалось побольше терпения, а так его хватило лишь минут на пять.
Вернувшись к себе, он запер дверь в музей, снова лёг в постель, включил радио и услышал, как радиостанция Мускаунти заканчивает свою работу в эфире. Юм‑Юм опять угнездилась у него в ногах, а её дружок не возвращался. Квиллер взял книгу и попытался почитать ещё. но отсутствие Коко его беспокоило. Он ещё раз потащился на кухню и позвал его, но ответа не услышал. Во всей квартире было тихо, но это была не живая, не дышащая тишина, какая бывает, когда маленькое пушистое существо затаилось и слушает, – это была мертвая тишина, которая наступает, когда это существо уходит, когда его здесь нет.
Поругиваясь вполголоса, Квиллер вернулся в музей и увидел, что Коко сидит на каталожном столе словно экспонат, который ещё не внесли в каталог: керамический кувшин, или фруктовый нож с расшатанной ручкой, или вышитая подушка, изображающая Колумбовскую выставку 1893 года, или скребок для сбора черники, или старая гравюра с парусниками – или Библия Кристи. Квиллер почувствовал дрожание у корней усов. Это подсказало ему забрать в квартиру и кота, и Библию.
На этот раз, когда оба кота прижались к его ногам, он почти сразу заснул и спокойно проспал до глубокой ночи, когда вдруг обнаружил, что сидит на кровати и всматривается в суровые глаза мрачного старикана. Он попытался заговорить, но слова не шли у него с языка. Он попытался закричать. Эфраим придвигался всё ближе и ближе, а потом спинка кровати генерала Гранта начала падать. Он поднял обе руки, пытаясь удержать её, не дать ей раздавить его, но попытки были тщетны…
Сон кончился, и Квиллер почувствовал, что сидит на постели с поднятыми руками и кровь стучит у него в висках. Коты блаженно спали, спинка кровати прочно стояла на своём месте, только кожа у него была липкая. в горле пересохло и веки горели.
Он принял таблетку аспирина, запил её большим стаканом воды. Остаток ночи он провел на диване, погрузившись в глубокий сон. Разбудил его телефонный звонок, и знакомый голос Арчи Райкера рявкнул:
– Слышал по радио новость?
– Нет, чёрт побери! Я спал как убитый! – хрипло пробормотал Квиллер. – С таким другом, как ты, никакого будильника не надо. Который час?
– Девять пятнадцать. Пойдешь опять спать или рассказать тебе потрясающую новость? – спросил издатель «Всякой всячины», прекрасно зная, каков будет ответ.
Квиллер мгновенно проснулся.
– Что случилось? – спросил он. Хрипота сразу куда‑то пропала.
– Это передали в девятичасовом выпуске новостей. Недалеко от того места, где ты живёшь, нашли труп мужчины. Ты вчера вечером ни с кем не дрался?
– Кто? Кто этот человек?
– Для простого свидетеля вы подозрительно взволнованны, друг мой. Его имя не сообщают, пока не известили наследников.
– Где обнаружили тело?
– На Фагтри‑роуд, около моста через Чёрный ручей. Вот всё, что я знаю. Роджер торчит в полицейском участке, пытается заполучить информацию для «Всякой всячины».
Не успел Квиллер повесить трубку, как с той же новостью ему позвонила Полли Дункан.
– И мне, и котам что‑то вчера не давало спать, – сказал он. – Что‑то происходило по соседству, только я не мог понять что. Потом меня мучил кошмар. Я видел призрак Эфраима. Жаль, у меня не было при себе банки фасоли. И проснулся я в странном состоянии. – Он описал симптомы.
– Мне кажется, – сказала Полли. – что это похоже на приступ аллергии. Её могли вызвать опавшие листья и сильный дождь. Пей побольше воды.
Что касается воды, Квиллер остановил свой выбор на кофе, после чего позвонил в редакцию «Всякой всячины». Роджер только что вернулся.
– Что ты разузнал, Роджер? – спросил он.
– К вопросу о высшей справедливости! Убитый – Брент Уоффл, – сказал молодой репортер. – Бывший муж Кристи Фагтри и главный подозреваемый по обвинению в отравлении её коз.
– Как его убили? – Квиллер затаил дыхание, вспомнив, что у Кристи было ружье и что она достаточно импульсивна, чтобы им воспользоваться.
– Ударили по голове тупым предметом, но не на мосту. Его туда принесли. По следу крови или чему‑то там такому установили, что произошло это в другом месте.
– Время смерти установлено?
– Патологоанатом утверждает, что он умер вчера между пятью и шестью вечера.
– Кто обнаружил тело?
– Бригада дорожных рабочих, шли ремонтировать мост.
– Кого же подозревают?
– Поговаривают, что это кто‑то из твоих краев. Скоро до тебя доберутся, так что отрепетируй алиби… Пойду диктовать статью. Помалкивай об этом, пока не выйдет газета.
Квиллер листал телефонную книжку миссис Кобб. но сделать ещё один звонок ему помешала суматоха на подоконнике. Коко в сильном возбуждении метался взад и вперёд по подоконнику, как тигр в клетке, издавая резкое «йау‑йау‑йау».
– Ну и что это всё означает? – спросил Квиллер. Он подошёл к окну и как раз вовремя: через дверцу для кошки, проделанную в двери амбара, кто‑то пробрался внутрь, и это была не кошка. На поросшем травой пандусе около дверцы лежал небольшой ярко‑зелёный предмет.
Квиллер позвонил в домик Бозвелов:
– Это Квиллер. По‑моему, Пупси в амбаре. Хорошо бы ваш муж сходил за ней.
– О боже!.. Я не знала… – проговорил смущенный голос. – Винса нет… Я сейчас оденусь…
– С вами всё в порядке, миссис Бозвел?
– Я прилегла… Я не знала… Я сейчас оденусь…
– Не ходите никуда. Я найду её и отошлю домой.
– О, благодарю вас… Извините… Я не знала…
Квиллер побыстрее закончил с любезностями, натянул на себя какую‑то одежду и побежал в сарай. Он открыл «игольное ушко» и, всматриваясь в темноту, позвал: «Пупси! Пупси!» Его голос эхом отозвался под сводчатой крышей. Потом он отворил большие двери амбара и в потоке света увидел маленькую девочку, пробирающуюся по проходу между ящиками. Она прижимала к себе котёнка, его лапы неуклюже торчали в разные стороны, как у чучела.
– Я котеночка нашла, – сказала она.
– Осторожно! Он может царапаться. Поставь его аккуратно, очень аккуратно – вот так!
Пупси делала, как ей велели. Это хорошо, подумал Квиллер. Она прислушивается к разумным доводам, и она послушна.
– Я люблю котёнков, – сказала она.
– Я знаю, что любишь, но твоя мама хочет, чтобы ты шла домой. Она неважно себя чувствует. Возьми ведерко, и мы пойдём домой.
Оглядываясь через плечо на котёнка, который нетвердыми шагами заковылял прочь, Пупси вышла из амбара и подняла зелёное ведерко и жёлтый совок. Квиллер закрыл амбарную дверь, и они стали спускаться по пандусу.
– Какое хорошее ведерко, – сказал он. – Откуда у тебя такое?
– Мамочка мне купила.
– А какого оно цвета?
– Оно зелёное  ! – раздражённо ответила девочка, очевидно сочтя своего собеседника умственно неполноценным.
– Что ты делаешь со своим ведёрком?
– В песочке играю.
– Здесь нет песочка.
– Мы ходили на пляж  , – сказала она, нахмурившись со всей серьёзностью двухлетнего ребёнка.
Они медленно шли через двор, и Квиллер понял, что ноги у маленьких детей необыкновенно короткие; чтобы перейти улицу Чёрного Ручья, потребуется не меньше получаса. Он засомневался, сможет ли он в течение получаса поддерживать с Пупси разговор, не оскорбляя её умственных способностей и не выставляя дураком себя.
Она нарушила молчание:
– Я хочу в туалет.
– До дома не можешь потерпеть?
– Не знаю.
У Квиллера рисовались в голове ужасные перспективы. В такой ситуации ему ещё никогда не приходилось бывать.
У Пупси, однако, быстро нашлось готовое решение.
– У тебя есть туалет? – спросила она.
«Вот хитрюга!» – подумал он; она во что бы то ни стало решила попасть в дом и посмотреть на котов. Торопливо соображая, Квиллер ответил:
– Он сейчас в нерабочем состоянии.
– Что это значит?
– Он сломался.
Они пошли дальше. Квиллер крепко держал её за руку и тянул за собой.
– Я хочу в туалет, – повторила она. Квиллер глубоко вздохнул:
– Ну хорошо, я быстро доставлю тебя домой. Не урони ведерко. – Он подхватил её на руки, как это делала Верона, прикидывая, что она должна весить не намного больше, чем Юм‑Юм. Быстрыми широкими шагами, стараясь не очень трясти её, он пошёл по улице.
Верона ждала на крыльце в заношенном халатике, со спутанными волосами и с бледным лицом. Один глаз у неё распух и не открывался, и на щеке был багровый синяк.
– Спасибо, мистер Квиллер. Извините, что причинила вам беспокойство.
Малышка подергала маму за халат, и они без слов понял и друг друга.
– Простите, – сказала она.
Квиллер ждал. Ему было любопытно узнать про синяк. Когда она вернулась, он спросил:
– А где Винс?
– Уехал в Локмастер… в библиотеку. Ему там нужно кое‑что почитать для… работы. Он уехал вчера днём… в двенадцать часов. – В её речи снова появилась приятная мелодичность.
– Что с вашим глазом? – поинтересовался Квиллер.
– Ох, я такая неуклюжая! Налетела на дверцу… серванта.
Квиллер пригладил усы. Все так оправдываются.
– Ваша девочка играла с котятами в амбаре. Они могут оказаться дикими. Поцарапают её или укусят.
– Бедной Пупси не с кем играть, – жалобно вздохнула Верона.
– Почему ваш муж не сделает для неё песочницу? Она любит копаться в песочке.
– Я попрошу его, но он много работает и так… устаёт. У него ведь нога больная, вы знаете, она у него… болит.
– Когда он собирался вернуться?
– Думаю, к ужину он будет… дома.
На обратном пути к музею Квиллер размышлял: зачем понадобилось Бозвелу ехать в Локмастер, когда в библиотеке Пикакса хранится превосходное собрание книг по книгопечатанию? Что ещё могло интересовать его в Локмастере? Медицинский центр? Скачки? Или какие‑то тайные дела, связанные с ящиками из амбара? Мельком возникшее подозрение относительно содержимого ящиков вернулось к нему, и он подумал: «Хорошо бы взять ломик и забраться в этот амбар на часок!»
Вернувшись домой, он застал Коко на телефонном столике – значит, был звонок. Может, Кристи пыталась дозвониться. Он набрал номер фермы Фагтри.
– Я слышал новость! – сказал он ей. – Не знаю, что и сказать!
Кристи начала неожиданно агрессивно:
– А вот я, чёрт возьми, знаю, что сказать. Почему никто не убил его до того, как он отравил моих коз?
– Полиция кого‑нибудь подозревает?
– Конечно, – с горечью произнесла она. – Я – главный подозреваемый, а Митч идёт вторым пунктом.
– А где в этом списке я? – спросил Квиллер. – В воскресенье утром я был на Ивовой тропинке и слышал, как он угрожал вам. Я бросил камушек в ручей, но хотелось бросить ему в голову.
– Что ж, думаю, что полиция и к вам заявится.
– Я буду вам позванивать. Сообщите мне, если надо будет помочь.
Вскоре после этого позвонил Ларри Ланспик:
– Какого дьявола там творится в Норд‑Миддл‑Хаммоке, Квилл? Сначала смерть Айрис, затем две кражи в музее, затем отравление стада коз, а теперь таинственный труп.
– Я невиновен!
– У нас тут одна женщина из Локмастера подала заявление на место Айрис. Опыт у неё большой, только лет ей многовато, если учесть; что у неё уже был один сердечный приступ. Ей‑богу, нам не надо, чтобы у нас ещё один администратор упал замертво на полу кухни.
– Я по‑прежнему считаю, что Митч – это тот человек, которого вы ищете, Ларри, – сказал Квиллер. – Вчера вечером мы с ним немного поговорили, и он произвёл на меня большое впечатление. У него есть хорошие идеи, и он привнесёт в работу энергию молодости. Его и старики, и молодые любят.
– Ценю твоё мнение, – отвечал Ларри, – но, если думать о более далёких перспективах, я по‑прежнему за Бозвела, и Сьюзан со мной согласна. В качестве администратора он может продолжить составление каталога станков, помочь нам организовать музей книгопечатания и занять должность его хранителя. Осмелюсь утверждать, этот музей будет уникальным по своим масштабам в Соединенных Штатах, если не сказать – во всём мире! Конечно, окончательное решение должен принять совет директоров. Заседание у нас состоится на этой неделе.
– Извини меня, Ларри, – сказал Квиллер. – К дому подъехала машина шерифа. Поговорим позже.
На крыльце стоял тот самый помощник шерифа, который десять дней назад приехал после звонка Квиллера.
– Мистер Квиллер, могу я задать вам один‑два вопроса? – вежливо спросил он.
– Конечно. Может, зайдёте? Не хочу, чтобы коты бегали по улице.
Коко и Юм‑Юм стояли рядом, принюхиваясь к свежему воздуху.
– Вам не случалось видеть или слышать что‑либо подозрительное в районе Фагтри‑роуд, сэр? – спросил помощник шерифа.
– Пожалуй, нет. Этот старый дом выстроен как крепость, а окна были закрыты. Вечером у меня в гостях были друзья, мы разговаривали и не очень обращали внимание на то, что творится за стенами… хотя… было кое‑что, – подумав, добавил Квиллер. – Около полуночи я читал, лежа в кровати, когда коты заволновались от какого‑то тихого звука. Я осмотрел квартиру и музей тоже, но всё было в порядке.
– Вы выглядывали за дверь?
– Ненадолго, но всё было тихо, поэтому я вернулся к чтению.
– В какое время это было?
– Местное радио заканчивало работу.
В этот момент в прихожей послышался шум, и оба мужчины обернулись. Звук шёл от пола в дальнем конце прихожей. Один из восточных ковров изогнулся посередине горбом, и этот горб то поднимался, то опускался.
– Это мой кот, – объяснил Квиллер. – Он прячется под ковры и разговаривает сам с собой.
Помощник достал фотографию мужчины в фас и в профиль.
– В последние два или три дня вы не видели где‑нибудь поблизости этого человека?
– Я вообще никогда не видел это лицо. – Это было лицо тридцатилетнего человека, некогда красивого, но сейчас совершенно опустившегося. – Это тот человек, которого вы ищете? – с деланной невинностью спросил Квиллер.
– Это убитый. Нас интересует его местонахождение за последние несколько дней.
– Если что‑нибудь вспомню, то обязательно дам вам знать.
– Будем весьма признательны.
Квиллер закрыл за помощником дверь, расправил смятый коврик и пошёл искать Коко. На этот раз он сидел на обеденном столе, смотрел на Библию и подергивал усами.
– Ага! Кожа! – вслух произнёс Квиллер. Искусно сработанный переплёт из воловьей кожи украшало золотое тиснение, страницы были с золотым обрезом. Этой книге лет сто, наверное, предположил он и открыл Библию, чтобы проверить год, но остановился на форзаце. Вся страница была испещрена семейными записями, сделанными от руки, и некоторые имена и даты сразу его заинтересовали.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Если Коко, скорее всего, привлекла воловья кожа переплёта, то внимание Квиллера на ближайшие несколько часов было занято форзацем. Он забыл про завтрак, и сиамцы, из уважения к его работе, не стали напоминать, хотя Коко сидел рядом в качестве моральной поддержки. Когда‑то эта роскошная книга занимала почётное и уважаемое место на столике в чьей‑нибудь гостиной. Сравнительно недавно она была понижена в должности, очутившись, среди прочих реликвий, в беспорядочной коллекции из дома Фагтри, где приобрела царивший там запах плесени. Из‑за этого запаха Коко и шевелил усами, решил Квиллер.
Внутри лежала квитанция с аукциона, датированная августом 1959 года, в которой было указано, что миссис Фагтри заплатила пять долларов за Библию Бозворта. Бегло пролистав телефонную книгу Мускаунти, Квиллер не нашёл там никаких Бозвортов. Представители этой семьи либо умерли, либо переехали. Под обложкой же лежал конверт с пожелтевшими газетными вырезками, очевидно из старых номеров «Пикакского Пустячка». В типичном для девятнадцатого века стиле заметки о новостях, некрологи и сообщения из светской жизни напоминали современные рубрики объявлений и печатались микроскопическим шрифтом, – видимо, зрение у тогдашних читателей было лучше.
Он просмотрел вырезки и отложил их в сторону, затем обратился к форзацу. Из бесед с членами Генеалогического общества, которые подолгу распространялись о том, каких усилий им стоило проследить свою родословную, он знал, что семейные записи часто делались в Библии. О своих собственных предках он не знал ничего, помимо того, что девичья фамилия его матери – Макинтош, но семейное древо Бозвортов показалось ему любопытным.
К сожалению, поколения не были изображены так, как это принято в генеалогии. Рождения, смерти, браки и несчастья записывались подряд, по годам. Сгорел дом, 1908 год; 1911‑й – ампутировали ногу; кто‑то утонул в 1945‑м. Это был, скорее, своеобразный дневник, а не генеалогическое древо. Первые записи были сделаны ручкой с широким пером, чернила немного выцвели. Потом – авторучкой, которая местами протекала, и, наконец, хорошей шариковой ручкой.
Судя по почерку, записи в течение более пятидесяти лет вёл один и тот же человек; буквы выглядели весьма изящно, из чего Квиллер сделал вывод, что писала женщина. Последняя запись была сделана в 1958 году, за год до того, как Библию продали на аукционе – похоже, вместе со всем остальным имуществом. Ни один из членов семьи не востребовал семейную реликвию. Квиллер мысленно нарисовал себе портрет этой женщины и решил, что она ему нравится. Она включала в свои записи мелкие новости: «У невесты большое приданое» или «маленькая ножка»; «У новорождённого рыжие волосы» или «большие уши»; одну из записей о смерти сопровождал краткий комментарий: «убился спьяну». На форзаце не было места для лишних слов, но сухие факты дополнялись газетными вырезками.
Квиллер взялся за дело с таким же аппетитом, с каким он принимался за вкусную еду, и Коко понимал, что происходит что‑то интересное. Он сидел на столе и внимательно следил за тем, как вырезки раскладываются в аккуратные кучки: свадьбы, рождения, крестины, бизнес, некрологи, несчастные случаи и так далее, – время от времени робко протягивая лапу, чтобы потрогать какую‑нибудь заметку, но сразу убирал её обратно, когда Квиллер говорил: «Нельзя!»
Его интерес к записям определила дата. Первым на странице стояло имя: Лютер Бозворт, родился в 1874 г. Он обратил было внимание на сходство с фамилией Винса, но не стал придавать этому значения. Важен был год смерти – 1904. Если Лютер умер 13 мая этого самого года, то, значит, он погиб при взрыве и ему было всего тридцать лет. Но стал бы шахтёр приобретать такую шикарную Библию? Домики, предоставлявшиеся шахтёрам, были чуть ли не полуразвалившимися хибарами, а магазины, которыми владели хозяева шахт, не давали рабочим вылезать из долгов.
Далее выяснилось, что Лютер женился в 1898 году. Его невесте Люси было всего семнадцать лет. Шесть лет спустя она овдовела, оставшись одна с четырьмя маленькими детьми. Что делали в те времена матери‑одиночки? Посылали детей в приют? Зарабатывали стиркой?
– Думаю, что Люси и вела эти записи, – сказал Квиллер, обращаясь к Коко. – Чёрт! Почему она не указывает точных дат? И откуда у неё такая дорогая Библия?
– Йау! – неопределенно высказался Коко.
– Хорошо, посмотрим, что произошло с четырьмя малышами Люси.
На форзаце значилось следующее:
Одного из сыновей не стало в 1918 году. Рядом значилось: «Франция» – значит, погиб в Первой мировой войне.
Дочь умерла в 1919. «Грипп». Ссылка на «Пустячок», где писали о том, что во время послевоенной эпидемии в Мускаунти погибло семьдесят три человека, включая двух врачей, которые «работали, пока их не настигла смерть».
Двое других детей, Бенджамин и Маргарет, выжили, чтобы продолжить род, но имя мог унаследовать только Бенджамин. Квиллер пошёл сперва по его линии и обнаружил такое, что не сдержался и в возбуждении стукнул кулаком по столу.
У Бенджамина Бозворта было трое детей. Один из них, по имени Генри, погиб в 1945 году. «Военно‑морской флот – утонул в море» – гласила запись его бабушки. Вдова Генри в 1956 году переехала в Питсбург, взяв с собой сына. В 1955 году мальчика постигло несчастье. «Пустячок» в своей обычной немногословной манере писал об этом так: «В среду вечером садовник с фермы Тривильен выстрелом из ружья прогнал детей, воровавших в саду яблоки. Один из мальчиков, Винс Бозворт, упал с дерева и был доставлен в больницу со сложным переломом ноги, остальные трое отделались испугом».
Квиллер с ликованием ударил по столу и сказал;
– Ну, Коко, какие ты из этого делаешь выводы?
Кот смущенно переступил с лапы на лапу и ничего не ответил.
– Вот какие выводы из этого делаю я! Винсент Бозворт с плохо сросшейся ногой – а вовсе не с полиомиелитом! – через много лет возвращается из Питсбурга под другим именем. Почему он вернулся? И почему он сменил имя? И почему он объясняет свою хромоту полиомиелитом? Винс – внук Лютера и Люси!
Квиллер был так возбужден, что ему пришлось выйти на улицу и пройтись. Он немного походил по двору, стараясь не задевать ногами опавшую листву. Влажная земля источала пьянящий аромат, золотисто‑ржавые хризантемы клуба садоводов всё ещё упрямо цвели, на пандусе сидела кошка, греясь на солнышке; ни Бозвела, ни его фургона поблизости не наблюдалось. Короче, день был замечательный.
Возвращаясь к своим генеалогическим изысканиям, Квиллер сказал Коко:
– Это интереснее, чем промывать золотой песок. Теперь давай посмотрим, что произошло с дочерью Лютера Маргарет.
Как было написано на форзаце, Маргарет вышла замуж за некоего Роско де Форда. «Адвокат!» – гордо прокомментировала Люси. «Пустячок» писал о приёме на двести гостей в отеле «Пикакс» и о медовом месяце в Париже – неплохо для дочери шахтёра, подумал Квиллер, если Лютер действительно был шахтёром. Имя де Форд до сих пор встречалось в Пикаксе, хотя и не среди юристов.
Подхлестываемый догадками, он начал читать быстрее и узнал о потомстве Роско и Маргарет де Форд: четверо детей, десять внуков. Одну из внучек, родившуюся в 1949 году, назвали Сьюзан.
– Чёрт меня побери! – воскликнул Квиллер. Он вспомнил золотые буквы на витрине магазина Эксбридж и Кобб. В углу стояли имена владелиц: Айрис Кобб и Сьюзан де Форд Эксбридж.
– Так значит, Сьюзан Эксбридж и Винс Бозвел – троюродные брат и сестра, – сказал он своему верному Коко. – Кто бы мог подумать? Она такая обходительная, а он такой мужлан! Но, как говорится, кровь не вода, вот почему она за то, чтобы он остался в музее. И явно не хочет, чтобы все знали об их родстве.
Открытие требовалось отпраздновать. Он сварил кофе и разогрел пару шоколадных пирожных из неисчерпаемого холодильника, а сиамцам насыпал пригоршню чего‑то хрустящего, что, как утверждалось на упаковке, было питательно и полезно для кошачьих зубов. Ему не терпелось продолжить. Оставалась ещё одна загадка: судьба вдовы Лютера.
– Последнее, что мы узнали о ней, – оказал он, – то, что двадцатитрехлетняя вдова осталась с четырьмя маленькими детьми и роскошным изданием Библии. Была ли она глубоко религиозна? Была ли она хороша собой? Жаль, что у нас нет её фотографии.
Его воодушевление оказалось заразительным, и уже оба кота, усевшись на столе живыми статуэтками, внимательно следили за происходящим. Проказливая лапка Юм‑Юм то и дело ворошила вырезки.
– Ну не на‑а‑до! Если хочешь поучаствовать, то делай что‑нибудь полезное… Вот, послушайте! В тот же год, как умер Лютер, Люси занялась бизнесом – она вовсе не собирается становиться прачкой!
Сообщение из деловой рубрики «Пустячка» гласило: «Люси Бозворт, вдова Лютера Бозворта, объявляет о покупке ею Универсального магазина в Пикаксе, ранее принадлежавшего Джону Эдвардсу, который решил уйти на пенсию по состоянию здоровья. Миссис Бозворт продолжит торговлю высококачественными продуктами питания, одеждой, скобяными изделиями, галантереей, напитками и прочими товарами по сходным ценам. Магазин открыт ежедневно с 7 до 22 часов, в воскресенье – с 12 до 22 ч.».
– Магазин тысяча девятьсот четвертого года! – воскликнул Квиллер. – Шахматные столики вокруг пузатой печки вместо сегодняшних игровых автоматов… Минуточку! Что это здесь у нас?
На полях заметки характерным почерком Люси было прибавлено: «За наличные».
– Интересно, – сказал Квиллер. – Если Лютер был шахтёром, где Люси взяла деньги, чтобы приобрести за наличные доходное предприятие? Страховки тогда у шахтёров не было – это я знаю точно! Может быть, Эфраим выплатил компенсацию семьям погибших? Это вряд ли, если только его не вынудили. Может, Люси подала на него в суд? В старые добрые времена пострадавшие не очень‑то любили затевать тяжбы. Может, она шантажировала старого скупердяя? И если да, то на каких основаниях?
– Йау! – многозначительно сказал Коко, соглашаясь с догадкой.
Квиллер продолжал разбирать записи на форзаце. В 1904 году Люси купила магазин. В 1905 она второй раз вышла замуж. Её новым мужем стал Карл Лэнспик. В Библии в скобках было помечено: «Очень красив!»
– Ха!– сказал он. – Красивый мужчина женится на вдове с четырьмя маленькими детьми! По любви? Или потому, что она владеет доходным делом и дорогой Библией? – Дальнейшие факты были таковы, что усы у него ощетинились:
В 1906 году у Карла и Люси Лэнспик родился сын Вильям.
В 1908 году они официально сменили фамилию на Ланспик.
В 1911 году универмаг Пикакса был переименован в галантерейный магазин Ланспика.
В 1926 году в дело входит их сын Вильям, и магазин стал называться Универмаг Ланспика.
У Вильяма родилось пятеро детей и одиннадцать внуков. Одним из его внуков был Лоуренс Карл Ланспик, родившийся в 1946 году.
– Фантастика! – завопил Квиллер, перепугав сиамцев, которые бросились в разные стороны. – Они все троюродные братья и сестры – Ларри и Сьюзан, с их клубными связями в высших кругах и престижными автомобилями… и Винс Бозвел, со своим ржавым фургоном и ужасными манерами. Ларри – правнук непотопляемой Люси Бозворт!
Он снял трубку и позвонил в магазин. Как только Ларри услышал голос Квиллера, он сказал:
– Видел сегодняшнюю газету? Тело опознали. Тот парень, что отравил коз!
– Я знаю, – сказал Квиллер. – Полиция уже приходила, задавали вопросы.
– Надеюсь, ты не назвал им своего настоящего имени? – сострил Ларри.
– Кстати, об именах – я сделал одно открытие. Когда ты намереваешься сюда выбраться?
– Завтра, но почему бы тебе не приехать в город и не поужинать со мной и Кэрол? Встретимся в «Стефани».
– С удовольствием бы, – сказал Квиллер, – но сегодня вечером я должен быть дома. Но всё равно спасибо. Увидимся завтра. – Он не стал говорить о том, что Полли привезёт на ночь Бутси.
Только он отошёл от телефона, как услышал слабый стук в дверь и вздрогнул. Гости обычно стучали в дверь медным молоточком. Коты застыли, шевельнув ушами, но когда он пошёл посмотреть, в чём дело, они остались на кухне. Пока он шёл через прихожую, постучали ещё раз. Он посмотрел через стеклянное окошко в двери, но никого не увидел. Машины во дворе тоже не было. И правда, сказал он себе, в старых домах возникают странные звуки.
Он уже повернулся к двери спиной, когда стук повторился. Даже при ярком свете дня это звучало жутковато, каково же было посреди ночи миссис Кобб! Он быстрыми шагами вернулся к входной двери и рывком распахнул её. На верхней ступеньке стояла Пупси и поднимала руку с жёлтым совочком, собираясь постучать ещё раз. В другой руке она держала зелёное ведёрко.
– Здрасьте! – сказала она.
Квиллер вздохнул с облечением и раздражением одновременно:
– Что ты здесь делаешь? Мама знает, что ты здесь? Она протянула ему зелёное ведерко:
– Это вам.
В ведерке лежала записка и что‑то завернутое в вощеную бумагу. В записке говорилось: «Я подумала, что Вы не откажетесь от мясного хлебца для сандвича. Я приготовила его вчера. На второй день он вкуснее».
– Передай маме спасибо, – сказал он, возвращая ведёрко.
Пупси пыталась что‑то рассмотреть позади его ног.
– Можно мне кисок посмотреть?
– Они спят. Ты тоже иди домой и поспи.
– Я уже поспала, – сказала она, отвернулась и задумчиво посмотрела на амбар.
– Иди домой, – строго сказал он. – Прямо домой, слышишь?
Не сказав больше ни слова, Пупси спустилась по ступенькам и зашагала вдоль по улице на своих коротеньких ножках, неся в руке зелёное ведёрко. Он смотрел ей вслед почти до самого дома. Она так и не обернулась.
Квиллер приготовил себе сандвич с мясным хлебцем и немножко оставил для котов. Все трое проглотили его с такой скоростью, будто неделю постились. Потом он вытащил из стального сарая велосипед и поехал кататься.
На Фагтри‑роуд было необычно много машин – зеваки выехали посмотреть на то место, где нашли труп, надеясь увидеть кровь. На мосту работала бригада дорожных рабочих округа, и кричаще‑оранжевый знак предупреждал, что дорога закрыта из‑за проведения работ, но Квиллер проехал за заграждение и заговорил с мастером, дюжим мужчиной в каскетке и с табаком за щекой. Мастер узнал знаменитые усы.
– Во‑он там, – сказал он, указывая на каменистый склон, по которому Квиллер в первый раз спускался к Ивовой тропинке. – Кровь засохшая по всей роже. Прям как эти, которых на Хэллоуин представляют.
– А что полиция говорит, кто это сделал? – В Мускаунти считалось само собой разумеющимся, что каждый, кто носит каскетку, располагает секретной информацией или, по крайней мере, готов таковую придумать сам.
– Да вроде как они там кого‑то подозревают, но обвинить пока никого не обвинили. Его где‑то не здесь пристукнули, сюда уже потом только привезли и выкинули. Мы когда сюда работать пришли, так тут прямо везде следы от колёс.
– Кто был этот убитый?
– Это который коз траванул – из тюряги бежал. Он из местных – поехал жить в Центр, там и вдряпался. Я вам вот что скажу; – мастер смачно сплюнул, – если бы мои это козы были, дак я б его из ружья самолично кокнул!

СЕМНАДЦАТЬ

Квиллер как раз возвращался с велосипедной прогулки, когда во двор въехала машина Полли.
– Я чуть‑чуть пораньше, – стала оправдываться она, – хочу засветло доехать до Локмастера. – Она протянула ему картонную коробку, в каких перевозят кошек, – Вот моя драгоценная умница. Неси его в дом, а то он простудится. Я прихвачу его багаж.
У коробки сверху была ручка, по бокам – дырочки для воздуха и надпись на одной из сторон: «Привет! Меня зовут Бутси. А тебя как?» В одну из дырочек высунулась маленькая мокрая пуговичка носа и быстро спряталась, но вместо неё появилась коричневая лапка, которая по размерам вполне бы могла принадлежать коккер‑спаниелю.
Полли вошла в квартиру, неся банку кошачьих консервов какого‑то очень медицинского вида с этикеткой, сплошь исписанной мелким текстом, корзину с подушками, щётку и неглубокий ящичек, наполненный рваной бумагой.
– Это его туалет, – сказала она. – Он у меня приучен к бумаге. Я использую бумажные полотенца, не газетную бумагу, а то у него под хвостиком чернила могут отпечататься… Вот ему специальная еда, состав определяли на компьютере, чтобы там было всё, что ему необходимо. В каждое кормление давай ему три столовые ложки без горки, ни больше ни меньше, и ничего другого не давай. Размажь тонким слоем на блюдечке, а блюдечко лучше всего поставить в какой‑нибудь укромный уголок, чтобы он не пугался.
– А как насчёт питьевой воды? Из крана можно?
– Из крана вполне подойдёт, – серьёзно кивнула она, – а вот корзина, где он спит. Поставь её в тёплое место в одном‑двух футах от пола… И большое спасибо, Квилл! Теперь я помчалась. Дай только скажу до свидания маленькому кисоньке. – Она нежно вынула Бутси из коробки и прикоснулась носом к его мокрому носу. – У‑у, ты мой сладкий. Будь хорошей кисой. – Квиллеру она добавила: – Между прочим, завтра у него день рождения; ему исполняется одиннадцать недель.
Она дружески, но торопливо попрощалась с Квиллером, вручила ему ни в чём не повинного котёнка и поспешила к машине. Он стоял, держа в руках мурлыкающий комочек шерсти, и пытался понять, куда же подевались сиамцы. Они решили уклониться от приветственной церемонии, в чем их вполне можно было понять, но, пока их местопребывание оставалось неизвестным, выпускать котёнка из рук Квиллеру не хотелось.
Коко и Юм – Ю м, как в конце концов обнаружилось, сидели, крепко прижавшись друг к другу, наверху семифутового пенсильванского шифоньера и казались окаменевшими.
– А, вот вы где, – сказал Квиллер. – Спускайтесь и познакомьтесь с Чудищем.
Он осторожно поставил котёнка на пол. Крохотное существо с тоненькой белой шейкой, тощим коричневым хвостиком, слабыми лапками и словно закопченным носиком выглядело очень хрупким, но, едва оказавшись на свободе, котёнок сделал несколько нетвёрдых шагов, а затем вылетел из кухни как ракета. Когда Квиллер отыскал его, он сидел на кухонном столе и доедал остатки мясного хлебца вместе с вощеной бумагой. Завидев большого человека, он ринулся в сторону прихожей, огромными прыжками, словно кузнечик, перепрыгивая со стула на стол, со стола на парту, с парты на кровать, с кровати на кухонный шкаф. Коко и Юм‑Юм по‑прежнему сидели на шифоньере, с явным недоумением глядя вниз.
В следующие несколько часов Чудище поверг дом в хаос: он носился, натыкался на мебель, разбил старинную вазу, прыгая, падал, опрокидывался на спину, взбирался по штанине Квиллеру на ногу, вспрыгивал ему на колени. После сумасшедшего обеда нервы у Квиллера не выдержали: он позвонил в Мусвилл Лори Бамбе и завопил: «Спаси!»
Он не стал тратить времени на расспросы о здоровье ребёнка и о поисках работы для Ника.
– Не знаю, как я угодил в эту ловушку, Лори. У Полли Дункан появился котёнок, и я согласился с ним посидеть, но оказалось, что это просто какой‑то заведённый, неугомонный, турбореактивный псих! Он нас всех просто сводит сума – носится, прыгает и всё время ворчит, как модель Т без двух цилиндров.
– Сколько ему? – спросила Лори.
– Завтра исполняется одиннадцать недель. Мне было велено спеть ему «С днём рождения тебя!».
– Помни, Квилл, он очень маленький и он оказался в незнакомом доме с двумя взрослыми котами. Он насторожен. Беспокойство провоцирует физическую активность.
– Насторожен! – вскричал Квиллер. – Это Коко и Юм‑Юм насторожены. Они сейчас сидят на шкафу высотой в семь футов и ни в какую не хотят спускаться, даже чтобы поесть. Чудище съело свою собственную, одобренную врачами еду, потом сожрало их индейку с оливками и грибами, а потом подпрыгнуло и прямо у меня с вилки стряхнуло кусок лососины! Я тебе ещё кое‑что расскажу. У него вместо когтей иголки. Когда я сажусь, он вспрыгивает мне на колени и запускает в меня эти восемнадцать иголок. Что я при этом чувствую, пристойнее будет умолчать. У мужа спросишь, он расскажет.
Лори сочувственно слушала.
– Где сейчас котёнок?
– Я не выдержал и запер его в коробке, в которой его принесли, но не могу же я оставить его там на двадцать четыре часа. Нет никакого успокоительного для кошек?
– После такой обильной еды, да ещё под защитой своей коробки, он должен скоро заснуть, Квилл. Пусть посидит там, пока не успокоится. Потом, когда придёт время ложиться спать, закрой его на кухне, оставь ему попить и куда сходить, постели что‑нибудь мягкое.
– Я попробую. Спасибо, Лори.
Она оказалась права. Чудище затихло, и вечер прошёл в благословенном спокойствии, так что сиамцы отважились спуститься со своего безопасного укрытия. Однако покой в доме установился ненадолго.
Где‑то около полуночи Квиллер отнёс коробку на кухню, открыл дверцу и выпустил Чудище. Некоторое время котёнок, пошатываясь, как пьяный, взад‑вперёд ходил по полу, попискивая и мурлыча одновременно. Потом затих и таинственным образом исчез из виду. Можно было догадаться, что он скрывается в засаде.
Квиллер готовил котёнку вечернюю трапезу – три столовые ложки неаппетитного серого месива, тонко размазанного по блюдцу, – как вдруг неожиданно сзади на него напали. Чудище прыгнуло ему на спину и уцепилось за свитер.
– А ну слезай! – завопил Квиллер и задёргал плечами, силясь скинуть своего мучителя, но свитер был очень плотной вязки, и Бутси прочно закрепился на нём и пищал во всю мощь своих миниатюрных легких.
– Слезай! А‑а‑а! – Каждый раз, когда он кричал, иголки глубже впивались в его тело и писк усиливался. – Заткнись, идиот!
Квиллер попытался дотянуться до котёнка, сначала через плечо, потом сбоку. В первый раз он поймал уши, во второй – только кончик хвоста. Он аккуратно потянул за хвост.
– А‑а‑а! Чёрт!
Заслышав возню, сиамцы осторожно спустились с шифоньера и принялись орать, не заходя на кухню.
– И вы там тоже заткнитесь! – заревел Квиллер.
Спокойно, сказал он себе и попытался осторожно присесть на краешек стула. В какой‑то мере это помогло. Бутси перестал пищать и впиваться когтями в тело, но отцепляться не собирался. Его вполне устраивало провести ночь вися на Квиллере, как индейский ребенок, которого мать привязывает к себе на спину.
Квиллер просидел минут пять в неподвижности, но потом терпение у него лопнуло. Как сказала Лори, беспокойство провоцирует физическую активность. Он вскочил на ноги, изрыгая подходящее ругательство, которому он научился в Северной Африке, захлопал себя руками по бокам и заскакал по кухне, как шаман. Ругательство перешло в крик боли, потому что Чудище покрепче уцепилось за спину Квиллера, чтобы не свалиться в этой дикой скачке.
Было уже за полночь. В отчаянии он позвонил Бозвелам. Услышав мягкое «алло» Вероны, он закричал в трубку:
– Дайте мне Винса! У меня беда! Это Квиллер.
– О боже! Винс ещё не пришёл, – произнёс мягкий голос с ноткой тревоги. – Я могу чем‑нибудь помочь?
– У меня кот сидит на спине – когтями висит на свитере! Я хочу, чтобы кто‑нибудь его оттуда содрал… А‑а‑а!
– Боже мой! Я сейчас иду.
Он медленно подошёл к входной двери, стараясь не побеспокоить Чудище, и включил свет во дворе. Через несколько минут, которые показались ему часами, прибежала Верона, сжимая в руках фонарик. На её заношенный халатик была накинута сверху тяжёлая куртка.
Он медленно открыл дверь и с порога предупредил её:
– Не делайте резких движений. Если получится, схватите его под лапы и медленно поднимайте, так, чтобы когти отцепились. Попробуйте отцеплять лапы по ОДНОЙ;
Верона так и сделала, но как только она освобождала одну лапу, другая сжималась с удвоенной энергией.
– Боюсь, что так не получается. Можно я кое‑что предложу? – спросила она со своей обычной вежливостью. – Мы можем снять ваш свитер… через голову. Если я его закатаю на спине, мы его снимем вместе с котёнком.
– Хорошо. Только осторожнее. Не испугайте его.
– Ах, какая хорошая киса. Хорошая киса, – заворковала она, закатывая свитер на маленького зверёныша и снимая его Квиллеру через голову. – Бог ты мой – воскликнула она. – Ваша рубашка вся… в крови.
Он рывком снял рубашку.
– А на спине – сплошные кровавые… царапины. У вас есть антисептик?
– Кажется, в ванной что‑то было.
Оставив Чудище уютно лежащим в свитере, они отправились в ванную и нашли снадобье, которым Верона щедро промыла все царапины. Квиллер только вздрагивал и крякал.
– Больно? Но ведь мы не хотим, чтобы попала инфекция? Вот так, наденьте что‑нибудь, а то будет… холодно. – Её голос звучал для него как музыка.
– Не знаю, как и благодарить вас, миссис Бозвел, – сказал он, надевая свежую рубашку. – Мне не хотелось беспокоить вас в такое позднее время, но иначе всё, что мне оставалось сделать, – это позвонить в добровольную пожарную команду в Северный Кеннебек.
– Не волнуйтесь. Вы мне не доставили никакого беспокойства. У вас есть ещё царапины, которые надо обработать?
– Хм… Да нет, – сказал Квиллер. – А где Винс?
– Задержался в Локмастере. Он что‑то ещё не закончил в… библиотеке.
Он посмотрел сверху вниз на эту трогательную маленькую женщину со спутанными волосами, с уже пожелтевшим синяком, в этом нелепом одеянии – куртка цвета хаки, выцветший халат, старые тапочки.
– Хотите чашку кофе?
– Мне надо идти домой, – извинилась она. – Я оставила Пупси, она спит и может проснуться… но… у вас есть молоко?
– Молоко? Боюсь, что нет. Я не пью молока. Миссис Кобб оставила пакет молока, но оно скисло, и я его выбросил.
– У меня кончилось молоко для… Пупси. Я думала, Винс придёт домой и сходит в… магазин.
– Здесь есть пакет сухого молока. Подойдёт?
– О, я была бы вам так… благодарна.
– Если завтра утром Винс не придёт, я вам занесу продуктов. Напишите, что вам нужно.
Верона покраснела от смущения:
– Он не оставил мне денег.
– Это непростительно! Посмотрим, что у нас есть. – Он взял из кладовки хозяйственную сумку и сложил в неё сыр, булочки с черникой, пирожные с бананами и с орехами, овощной суп, тунца в горшочке, мясо под соусом «чили» и, с большой неохотой, своё любимое блюдо, макароны с сыром. – Я отвезу вас домой, – сказал он, взял пиджак и нащупал в нём ключи.
Ехали недолго, в городе это было бы квартала два, не больше. Помолчав немного, Верона сказала:
– Я видела ваших взрослых… котов. Они такие красивые! Если бы Пупси могла когда‑нибудь на них посмотреть.
– Хорошо, – сказал он. – Приводите её в четверг днем. И спасибо ещё раз, миссис Бозвел, что пришли мне на помощь.
– Зовите меня Верона, – сказала она, выходя из машины.
Он следил за ней, пока она не вошла в дом, а потом поехал обратно, спрашивая себя, как такая замечательная женщина, как Верона, могла связаться с таким невежей, как Бозвел.
Чудище по‑прежнему лежало завёрнутое в свитер, и, даже когда Квиллер развернул его, котёнок с ангельским выражением на закопченной мордочке продолжал крепко спать. Во сне он мурлыкал.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Когда в среду утром Квиллер поехал на велосипеде в Вест‑Миддл‑Хаммок, Чудище и сиамцы вежливо общались. Проезжая ферму Фагтри, он вспомнил, что полиция скоро должна вернуться расспросить его о позавчерашних гостях.
Брента Уоффла убили до восьми часов, как гласит заключение медицинской экспертизы. Кристи и Митч пришли ровно в восемь, и шли они через Ивовую тропинку. По дороге они могли встретить Уоффла, повздорить с ним, ударить его фонариком – или двумя фонариками – и оставить тело на берегу ручья. Они могли вспомнить случай с Бадди Ярроу, который произошёл на реке Иттибиттивасси, когда следователь признал, что Бадди поскользнулся и ударился головой о камень. Потом, после полуночи, Митч по одной из подъездных дорог мог поехать к Ивовой тропинке и перенести тело на шоссе, подальше от земель Фагтри. Звук, услышанный Квиллером поздно ночью, мог быть шумом от колёс грузовика, идущего по гравию.
Если этот сценарий верен, размышлял он, то начинающие убийцы весь вечер были необыкновенно спокойны. И если всё так и есть, то почему же на теле, которое оставили на Ивовой тропинке под проливным дождём, бригада дорожных рабочих обнаружила засохшую кровь? Скорее, Уоффла убили не на улице. Например, парень вернулся на место преступления и прятался в одном из пустых сараев для коз, возможно выбрав Кристи в качестве своей следующей жертвы. Может быть, козлы – Аттила, Наполеон и Распутин – забеспокоились и шумом предупредили её об опасности. Тогда она и Митч пошли разузнать, в чём там дело, и соотношение сил оказалось два против одного.
Квиллер очень надеялся, что его заключения неверны. Они хорошие ребята, впереди у них долгая и полновесная жизнь. Сижу, кручу педали от нечего делать, и появляются такие фантазии, сказал он себе.
В Вест‑Миддл‑Хаммоке он зашёл в магазин и купил яблок, апельсинов, молока и отвёз их в домик Бозвела. Верона, всё в том же халатике, была благодарна до слез.
– Где Винс? – спросил он.
Она пожала плечами и грустно покачала головой.
– Будут проблемы, звоните мне.
Пупси, держась за подол маминого халата, пролепетала:
– Завтра я кисок пойду смотреть.
Когда Квиллер подъехал к музею, он увидел, что во дворе полно машин, среди них старенькая, с четырьмя дверьми машина Тиббитов, длинный микроавтобус Ларри и прожорливый автомобиль Сьюзан (часть имущества, полученного ею по брачному контракту после развода). Кажется, совет директоров был в сборе, и собрался он наверняка для того, чтобы решить, кого назначить новым смотрителем.
Квиллер быстро переоделся, сняв с себя жаркий спортивный костюм, пересчитал по носам три спящих комочка шерсти и пошёл к гостям. Собрание ещё не началось. Некоторые из сотрудников и руководителей комитетов крутились возле экспонатов, другие пили кофе в кабинете.
– Иди к нам, Квилл! – позвал Ларри. – Возьми пончик!
– Только можно сначала тебя на два слова, Ларри? – Квиллер позвал его за собой и отвёл на свою половину. – Посмотришь, что я обнаружил.
– И что же это?
Одна вещь, которая принадлежала твоей прабабушке.
– Которой из? У меня их было две. Впрочем, так же, как и у тебя.
– Мои не писали фамильных секретов на форзаце Библии, – парировал Квиллер. – Бери стул, садись.
Они сели за большой стол, и Квиллер достал большую, с золотым обрезом книгу в кожаном переплёте.
– Этот редкий экземпляр был продан на аукционе миссис Фагтри, чья дочь подарила эту книгу музею. Названа она была Библией Бозворта, поскольку первое из записанных на форзаце имен – Лютер Бозворт, умерший в тысяча девятьсот четвертом году.
– Дай‑ка посмотреть! – протянул руку Ларри.
– Не так быстро! Изучая записи, я сделал вывод, что вела их вдова Лютера, Люси. Умерла она, очевидно, около тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, потому что после этой даты нет ни одной записи, а миссис Фагтри сделала свою покупку в тысяча девятьсот пятьдесят девятом.
– Ну, ты времени даром не терял, – сказал Ларри, – но к чему ты клонишь?
– К тому, что, судя по записям, сделанным Люси, Сьюзан приходится тебе троюродной сестрой, а Винс Бозвел – троюродным братом, но ты‑то, уж конечно, это знаешь; в Мускаунти все помешаны на генеалогии.
– Да, кажется, между нами есть какие‑то родственные связи, – уклончиво ответил Ларри. – А‑а‑а! Что это? – Он затряс ногой.
– Извини. Это Чудище. Я его запру. Это котёнок Полли. – Квиллер пихнул Бутси в кладовку.
– Ну хорошо, Шерлок, что вы ещё обнаружили? – спросил Ларри. – У вас очень самодовольный вид.
– Я выяснил кое‑какие факты о твоём магазине. В тысяча девятьсот четвертом году, вскоре после того, как Лютер умер, твоя прабабушка купила пикакский универмаг. Заплатила наличными. Через некоторое время она вышла замуж за некоего Карла, не помню, как его фамилия, и поменяла название универмага. Он стал галантерейным магазином Ланспика. Прелюбопытная наклевывается статейка для колонки «Перо Квилла». Ты ведь поможешь мне добавить кое‑какие детали?
Ларри, конечно, был хороший актер, но ему не удалось скрыть румянец на щеках и испарину на лбу.
– Дай мне посмотреть!
Квиллер крепко сжимал в руках Библию.
– Ещё одно, Ларри, и я не стану больше тебя задерживать. Вы со Сьюзан проталкиваете Винса Бозвела – или всё‑таки Бозворта? – на место Айрис, но вы уверены, что он воплощает собой тот образ, который вы связываете с музеем? Хоть он и ваш родственник, но, если откровенно, он не подходит для этой работы по своим личным качествам: он недостаточно компетентен, и, если подтвердятся мои подозрения, у меня против него найдутся и другие аргументы. – Он многозначительно разгладил усы. – Если совет собирается сегодня, чтобы обсудить этот вопрос, то, может быть, правильнее было бы отложить принятие решения.
– Что ты хочешь сказать, Квилл? Что за тайны?
– Винс уехал в Локмастер, оставил Верону без машины, без денег, даже без молока для ребёнка. Уехал он в понедельник и когда вернётся – неизвестно. Может, он на скачках играет. На ипподроме в Локмастере только что открылся сезон.
– Я о его делах не знаю.
– У этого человека явно нет чувства ответственности. Вам такой смотритель нужен? А кстати, почему он сменил свою фамилию Бозворт?
– По правде говоря, я его никогда не спрашивал, – сказал Ларри.
– Лютер Бозворт был шахтером? Он погиб во время взрыва тринадцатого мая?
– Нет, он всё понемножку делал, этакий мастер на все руки. Сторожем на ферме Гудвинтера работал. Я знаю только то, что рассказывал мне дядя Бенджамин. Эфраим очень ценил Лютера.
– Но ты не потомок Лютера, твоим дедом был Карл.
– Правильно.
– Карл был красивым мужчиной.
– Откуда ты знаешь?
– Почитай свою семейную Библию и поймёшь. – Квиллер торжественно вручил её Ларри, не обращая внимания на грохот и удары в кладовке.
– Теперь дай я тебя спрошу, – сказал Ларри. – В газете писали, что убитый – бывший муж Кристи Фагтри. Все говорят, что это он отравил её коз. Сейчас она часто встречается с Митчем Огилви. Как ты думаешь, Митч имеет к этому какое‑то отношение?
– Вряд ли. Они с Кристи в понедельник вечером были здесь, пили сидр и говорили о реставрации особняка Фагтри как исторической достопримечательности.
– Я очень надеюсь, что он в этом не замешан, – сказал Ларри. – Сейчас мне надо возвращаться в кабинет и начинать собрание.
– Ещё один вопрос, если не возражаешь, Ларри. Что ты знаешь о песочницах для малышей?
– У нас их обычно делают из бруса два на четыре дюйма, а песок берут за так у песчаного карьера. А почему ты спрашиваешь?
– У нас тут в домике Бозвела растет будущий археолог, а копать ей негде.
На свет была извлечена верная записная книжка.
– Ребята, работающие во дворе, что‑нибудь придумают. В стальном сарае, наверное, найдутся доски два на четыре. Я распоряжусь.
Когда он ушёл, из кладовки раздался небольшой взрыв и послышался звон бьющегося стекла. Квиллер распахнул дверь. Бутси сидел на полке с лампочками и мурлыкал.
Полли Дункан вернулась за котёнком раньше, чем ожидалось.
– Когда собрание закончилось, я не стала оставаться, – объяснила она. – Мне было грустно без моей маленькой кисоньки. Он был паинькой?
– Да, всё в порядке. У меня появилось несколько шрамов, стоимость коллекции стекла Кобб уменьшилась на несколько сотен долларов, и сиамцы уже никогда не будут такими, как прежде, но… всё в порядке.
Полли не заметила колкости:
– Где он? Не могу дождаться, когда его увижу. Где же он?
Они с Квиллером вместе обыскали квартиру, проверили все тёплые и мягкие уголки. На синем бархатном кресле лежали Коко и Юм‑Юм, а котёнка и след простыл. По испуганному выражению лица Полли Квиллер понял, что она решила, что Чудище съели сиамцы.
– Вот он! – крикнул он из ванной, и как раз вовремя, а то бы у Полли случился нервный припадок.
Бутси лежал в латке, которой сиамцы пользовались как туалетом, и, зарывшись в песочек, крепко спал.
– Бутси, миленький мой! – схватила его Полли. – Что ты здесь делаешь? Тебе было одиноко? Ты скучал по мне? Дай я тебя поцелую… Он ходил в свой туалет, Квилл?
– Кажется, он предпочитал латку.
– Надеюсь, он не испугался настолько, чтобы потерять аппетит?
– Нет, он ел очень хорошо  , за это не беспокойся. Ты там не встретила Винса Бозвела? Он должен был работать в библиотеке.
– Из Пикакса я никого не видела. Если кто и был, то все они пошли на автодром. На этой неделе там проходят гонки. А теперь нам пора собрать наш багажик и ехать домой.
Квиллер с готовностью достал корзинку Бутси, туалет, щетку и ящичек, в котором его привезли.
– Скажи «до свидания» дяде Квиллу, Бутси. – Полли взяла переднюю лапку котёнка и помахала ею. – Посмотри, какая славная лапка – как будто коричневый цветочек. Ты считаешь, ему надо подрезать коготочки?
– Ну зачем же торопиться.
Когда они ушли, он с облегчением вздохнул, а сиамцы, потягиваясь, прошлись по квартире. Все трое ели на обед курицу «кордон блё» из холодильника и наслаждались тишиной и спокойствием, а когда стемнело, уселись в гостиной послушать музыку: коты – на синем бархатном кресле, а Квиллер – напротив них в коричневом кресле с кружкой кофе в руке. Оба телефона были отключены. Какая бы катастрофа ни произошла, какое бы срочное дело ни появилось, он вознамерился дослушать кассету с оперой не прерываясь.
Прослушав первые три действия, он почувствовал, что на самом деле эта музыка всё же ему нравится. Он был готов отказаться от всех колких замечаний, которые прежде отпускал на её счет. Сиамцы тоже слушали и, может быть, слышали такие звуки и оттенки, которые ускользали от его уха. Он следил за содержанием по английскому либретто. К четвертому акту тревога стала нарастать. Посередине щемящей «Песни об иве» Дездемона вскрикнула: «Чу, стучат!» А Эмилия отвечала: «Нет. Это ветер».
Тут у Коко глубоко из груди вырвалось глухое урчание. Он спрыгнул на пол и побежал в прихожую. Секунду спустя в дверь яростно застучали и молоточком и кулаками сразу.
Квиллер бросился открывать.
– Помогите мне найти Пупси!  – пронзительно закричала Верона. Глаза у неё были безумные от ужаса, и она с трудом переводила дыхание. – Она куда‑то пошла! Может быть, в амбар!
Он схватил куртку и фонарик на батарейках, и они побежали через двор к амбару. Лампа дневного света на высоком столбе освещала весь двор, но по улице Верона бежала без фонарика. В панике она про него забыла.
– Как долго её нет? – прокричал Квиллер.
– Не знаю. – Она задыхалась.
– Где Винс?
– Ещё не возвращался.
Они взбежали по пандусу к «игольному ушку».
– Зайдите внутрь, но дальше не ходите, – приказал Квиллер. – Там темно. Много всего навалено, можно споткнуться. Позовите её.
– Пупси! Пупси! – позвала Верона испуганным голосом.
– Громче!
Она рванулась вперёд.
– Не ходите! Слышите, что я вам говорю! Зовите её!
– Пу‑упси! Пу‑упси!
Квиллер водил фонариком по усыпанным соломой проходам между ящиками и прессами. Никакого движения, только кошка бросилась наутек. В углу к стене была прислонена деревянная платформа. Квиллер и в прошлый раз её видел, только она лежала на полу, и он ещё тогда подумал, что Бозвелу понадобится автопогрузчик, чтобы её поднять. Сейчас она стояла у стены.
– Стойте там, где стоите! – предупредил он Верону и пошел смотреть. – Продолжайте звать её!
Перевернутая платформа закрывала квадратный люк в полу. Вниз, в конюшню, вела приставная лестница. Квиллер посветил фонариком в люк и увидел зелёное ведерко. Он спустился и сразу же поднялся назад.
Обняв Верону за плечи, он произнёс:
– Идите назад в дом. Надо вызвать «скорую».
– Она ударилась!  Где она? Я хочу её увидеть!
– Не надо. Подождите, пока приедет «скорая».
Верона упала в обморок.
Квиллер отнёс её в квартиру и осторожно положил на кровать. Уже придя в сознание, она так и лежала там, неподвижно уставившись в потолок. Он укрыл её одеялом, что‑то подложил под ноги, потом позвонил в «Скорую» и доктору Галифаксу.
– Док, у меня тут мать с ребенком. Девочка без сознания, – сказал он. – У матери, по‑моему, шок. Я вызвал «скорую». Что мне делать, пока они не приехали?
– Держите обеих в тепле. Пусть «скорая» отвезёт их в пикакскую больницу. Я там буду. Как фамилия?
– Бозвел. Верона Бозвел.
– Не знаю. В Мускаунти такой фамилии нет. Санитары положили Пупси на носилки и сказали помощнику шерифа, стоявшему рядом:
– Похоже, с лестницы упала, прямиком на пол в конюшню. А пол каменный. Похоже, шею сломала.
Какая тоненькая шейка, подумал Квиллер. Наверное, не толще, чем у Коко.
Когда Верону тоже унесли на носилках, Квиллер опять пошёл с фонариком в амбар и посветил вниз. Зелёное ведерко всё ещё лежало там. Он закрыл «игольное ушко» и вернулся в музей. Не успел он открыть дверь в квартиру, как что‑то со свистом пронеслось мимо его ног и в мгновение ока скрылось за углом. Он бросился следом, завопив:
– Коко! А ну вернись!
Кот направлялся к амбару раза в четыре быстрее, чем был способен Квиллер. В два прыжка преодолев пандус, Коко так ловко шмыгнул в лазейку для кошек, будто в одной из прошлых жизней был амбарным котом. Квиллер распахнул большие двери, чтобы в амбар попадал свет от фонаря, и позвал Коко.
На верхней губе закололо, и он понял, что Коко побежит вниз по лестнице. Квиллер полез туда же. Потолок в конюшне был низкий, на каменном полу тоже стояли ящики и прессы, тоже лежала солома. Он посветил фонариком по стойлам и внимательно прислушался, пока не услышал знакомое урчание, которое звучало всё тоньше и пронзительнее и наконец перешло в крик. Он пошёл на звук в дальний конец конюшни, к задним дверям, через которые раньше выводили лошадей и коров. Там‑то и стоял застывший в остолбенении Коко, увидевший что‑то между ящиками. Это был выводок шевелящихся новорожденных котят, а рядом мама‑кошка, отдыхающая на куске грязной ткани.
Квиллер схватил Коко поперёк туловища, и тот, похоже, был этому только рад. Когда они шли к лестнице, он чуть не споткнулся о лом, которым Бозвел открывал ящики. Он осветил фонариком пол. Охапка соломы в углу была придавлена, как будто кто‑то там спал. Он увидел банки из‑под пива и пустые сигаретные пачки. «Ну и дурак этот Бозвел! – подумал Квиллер. – Болтается туг без дела и курит, лежа на сухой соломе!»
Кот у него под мышкой заерзал, пытаясь освободиться, и он отпустил его. Ведя носом по полу, Коко пошёл по запаху, который привёл его к охапке соломы, потом к свернутому вместо подушки тряпью, потом к пятнышку засохшей крови на подушке и на соломе. Тряпьё было того же тёмно‑зёленого цвета, как и куртка с надписью «ЛОКМАСТЕР, ОКРУЖНАЯ ТЮРЬМА», которую Квиллер видел на Ивовой тропинке.
Крепко держа Коко и фонарь, Квиллер поспешил в квартиру и сделал три телефонных звонка: первый – ночному дежурному в редакцию «Всякой всячины», потом – в управление шерифу и, наконец, – президенту Исторического общества.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

В утреннем выпуске новостей прозвучало следующее сообщение: «Полиция нескольких северных округов ведёт розыск человека, подозреваемого в убийстве Брента Уоффла. Розыск объявлен в связи с появлением неоспоримых улик и исчезновением предполагаемого убийцы. По заявлению шерифа округа, имя подозреваемого не будет разглашаться вплоть до его ареста и предъявления обвинения».
Дальше шли короткие сообщения об аварии в центре Кеннебека, где столкнулись три машины, и об обсуждении в городском совете Пикакса времени окончания вечерних зрелищ, устраиваемых по случаю празднования Хэллоуина. Закончился выпуск следующим сообщением: «Вчера вечером на территории, принадлежащей музею "Ферма Гудвинтера", серьёзно пострадал двухлетний ребёнок. Люк в полу амбара был оставлен открытым, и девочка упала на каменный пол в конюшню, расположенную в нижнем этаже».
Как только в эфире прогремела эта страшная новость, у Квиллера стали раздаваться звонки от всех местных раздувателей слухов. Первым был мистер О'Делл, убеленный сединами дворник, который убирал в пикакской квартире Квиллера.
– Я тут, значит, окна думаю помыть, если вы скоро обратно в город соберетесь, – сообщил он.
– Сейчас у меня нет таких планов, – сказал Квиллер. – Я обещал оставаться здесь, пока не найдут нового смотрителя.
– Нехорошо это всё – это я, значит, насчёт того, что у вас там происходит, – сказал мистер О'Делл. – Сперва миссис Кобб, славная женщина, упокой Господи её душу! И не успела ещё она остыть в могиле, как разбилась малютка, невинная, как агнец Божий. Просто как будто чёрная туча нависла над фермой Гудвинтера. И я вам вот какой хочу совет дать, может, захотите прислушаться. Не будет добра, ежели вам вздумается там оставаться. Этот дьявол ещё лет восемьдесят – девяносто может всякие пакости делать, так я считаю.
– Большое спасибо за совет, мистер О'Делл, – сказал Квиллер. – Я над ним как следует подумаю.
– А окна мне мыть?
– Да, мойте. – Дьявол там или не дьявол, Квиллер не спешил возвращаться в Пикакс, но он знал, что мистеру О'Деллу станет спокойнее, если окна будут чистыми.
У Арчи Райкера были другие заботы.
– Может, переедешь обратно в город, хватит играть в детектива? – сказал ему издатель. – Читатели жалуются. Ожидают на днях увидеть твою колонку.
– Да всё что‑то мешает, за последние две недели – постоянно какие‑то неотложные проблемы, какие‑то помехи, – ответил Квиллер. – Я уже совсем собрался написать статью о козах, когда отравили стадо, и тогда уже историю опубликовали на первой полосе. Я решил написать о старинных печатных станках, но так называемый эксперт уехал из города и кончит тюрьмой.
– Отговорки, отговорки! Найди какого‑нибудь старожила и выуди у него к понедельнику какие‑нибудь воспоминания, – предложил Райкер. – Напиши хоть что‑то, лишь бы написать, а потом найдёшь материал поинтереснее.
Воспользовавшись предложением издателя и советом Митча Огилви, Квиллер позвонил в дом престарелых города Пикакса и попросил разрешения взять интервью у Адама Динглбери. Дежурная сестра порекомендовала прийти утром, не очень рано, но и не очень поздно, потому что после ланча этот пожилой джентльмен всегда начинает дремать, и ограничила время беседы тридцатью минутами, как предписано доктором для почти столетнего старца.
Приехав в дом престарелых, Квиллер увидел, что вестибюль пестрит «канарейками» – добровольными помощниками в желтых блузах со значками «Мы заботимся о вас». Они суетились, встречали посетителей, везли питомцев в инвалидных креслах, подтыкали одеяла на коленях, поправляли шали, приветливо улыбались и всем своим видом показывали, что они действительно заботятся обо всех своих питомцах, будь то состоятельный Адам Динглбери или нищие, находящиеся на попечении округа. Даже представить себе было нельзя, что в этом светлом современном здании некогда была ферма для бедняков, существовавшая на дотации округа.
Одна из «канареек» проводила Квиллера в библиотеку, тихое место, где в распоряжении обитателей дома были книги с крупным шрифтом и удобные лампы. Он и раньше приходил сюда брать интервью и ни разу не видел, чтобы кто‑нибудь читал. Старики, которые не были прикованы к постели, сидели в холле и смотрели телевизор.
– Он не очень хорошо слышит, – сказала «канарейка», которая привезла в кресле престарелого владельца похоронного бюро, сморщенного маленького старичка, бывшего некогда самым высоким в школе и, по словам Гомера Тиббита, наводившего там шороху.
Девушка села в стороне от них, у дверей, и Квиллер громким чётким голосом произнёс:
– Мы никогда не встречались, мистер Динглбери, но я видел вас на встречах «Старой гвардии», и Гомер Тиббит говорил мне, что учился с вами в школе.
– Гомер? В школе он учился на несколько лет позже. Он ведь моложе меня. Ему всего девяносто четыре. А мне уже девяносто восемь. А вам сколько лет? – У него был такой же тонкий голос, как и у Гомера, и примерно на каждом десятом слове он срывался на фальцет.
– Мне неловко и говорить, – отвечал Квиллер, – всего только пятьдесят.
– Пятьдесят? Вам надо всюду ходить своими ногами. Когда вам будет столько, сколько мне, вас везде будут катать на коляске.
– Я стану с нетерпением ожидать этого момента.
У Адама Динглбери было сморщенное лицо, изрезанное глубокими морщинами, но острые птичьи глаза сверкали так же ясно, как и его мысль.
– Отцы города пытаются отменить Хэллоуин, – сказал он, беря инициативу в разговоре. – Мы, бывало, в старые времена мазали воском окна и стучали по сараям, пока у хозяев не лопалось терпение. В какой‑то год мы заложили кирпичом дверь в школу.
– Можно я включу свою машину, – сказал Квиллер, – и кое‑что запишу? – Он поставил диктофон на стол и запечатлел для потомков следующий разговор:

– В музее хранится парта из школы у Чёрного Ручья, вся изрезанная инициалами. Какие‑нибудь из них принадлежат вам?
– Нет. Я всегда вырезал инициалы кого‑нибудь другого. А начальную‑то школу я ведь так и не закончил. Вышвырнули меня за то, что я измазал учительский стул коровьим дерьмом. Папаша меня выпорол, но было за что.
– Верно ли, что семья Динглбери занимается ритуальными услугами более сотни лет?
– Да‑а. Мой дедуля приехал из Старого Света строить шахтные склады. Ну и гробы тоже делал. Когда какой‑нибудь бедняга умирал, дедуля не спал целую ночь, обстругивал гроб – по мерке, чтоб подходил. Гробы раньше не такие были, как сейчас. В головах они были широкие, а в ногах узкие. Логично, правда? Чтобы всё соединить как следует – это ого‑го, это ещё уметь надо. Дедуля очень гордился своей работой, и папаша мой от него научился гробы делать, только стал делать мебель.
– Какую мебель, мистер Динглбери?
– Ну как – столы делал на высоких ножках, буфеты делал. Тоннами их продавал! Конторка Динглбери – так и называлась. И всё они немножко отличались друг от друга: есть дверцы, нет дверец, один ящик, два ящика, двойное дно, встроенный сейф, отделения для бумаг – всё, что люди пожелают.
– Ваш отец подписывал свои работы?
– Нё‑ет. Люди знали, кто им сделал конторку. Имя незачем было ставить. А то сейчас везде шлёпают имена. У моих внуков на рубашках снаружи написаны имена! Дойдут ведь до того, что на гробах внутри будут писать имя Динглбери!
– Как ваш отец стал владельцем похоронного бюро?
– Как стал? Ну… Его конторки – они так хорошо шли, что он нанял себе ребят, и они ему и конторки делали, и кровати, и гробы – всё, что людям надо. Так папаша открыл мебельный магазин. Тем, кто у него гробы покупал, он оплачивал похороны. Катафалк у него был чёрный такой, красивый, лошади чёрные, украшенные чёрными перьями. В те дни похороны были как спектакль, было на что посмотреть! Когда я с братьями вошёл в дело – братья мои уже все поумирали… ну, вот, а тогда мы открыли похоронный зал, всё как надо, чтобы с достоинством и не напыщенно, ясно? Когда появились автомобили, лошадей мы продали. Людям не нравилось, когда гроб везли лошади. Потом сыновья мои стали помогать, потом и внуки. Внуки в школу пошли учиться. А я так и не закончил.
– Вы помните похороны Эфраима Гудвинтера?
(Долгая пауза.)
– Ну, что вам сказать, я тогда маленький ещё был, но дома о них говорили.
– Это было самоубийство или суд Линча?
(Долгая пауза,)
– Я знаю только то, что его нашли болтающимся на веревке.
– Вы знаете, кто снял тело?
– Знаю. Папа мой и сын Эфраима Титус. Ещё с ними священник там был. Не помню, как его звали.
– Мистер Кроубенкс?
– Вот‑вот!
– Откуда вы всё это знаете?
(Долгая пауза.)
– Мне сказали туда не ходить. Папа велел мне сидеть дома, но я спрятался в фургон. Священник, значит, молитвы прочитал, папа с Титусом шляпы сняли. Я перекрестился. Я знал, что, когда мы приедем домой, меня выпорют.
– Вы видели тело? Руки были связаны или нет?
– Не видел. Это перед самым рассветом было – довольно темно ещё.
– У кого‑нибудь был фотоаппарат?
– Был. Титус фотографировал. Не знаю зачем.
– Какая одежда была на трупе?
– Это давно было, да и я слишком переволновался, чтобы обратить внимание. Они на него одеяло набросили.
– Если это было самоубийство, то он должен был встать на что‑нибудь, на ящик например, и потом оттолкнуть его ногами. Вы не помните, видели вы там что‑нибудь похожее?
(Долгая пауза.) 
– Он, похоже, сел на лошадь да пришпорил её. Лошадь домой сама пришла. Без седла. Вот почему они и отправились старика искать. Так Титус сказал.
– Вы этому поверили?
– Я тогда молодой был. Не стал об этом задумываться.
– Ваш отец когда‑нибудь говорил об этом? 
(Долгая пауза.) 
– Нет. Тогда – нет. (Долгая пауза.) Зачем вам это всё?
– Нашим читателям нравятся воспоминания членов клуба «Старая гвардия». Я брал интервью у Эвфонии Гейдж, у Эммы Хаггинс Уимзи, у Гомера Тиббита…
– А, у Гомера? Я бы мог вам рассказать такого, чего он не знает. Только не пишите этого.
– Я выключу диктофон.

Квиллер щёлкнул кнопкой диктофона и поставил его на пол.
– Я хочу водички попить, – потребовал старик своим пронзительным голосом. Когда «канарейка» убежала, он сказал Квиллеру: – Не хочу, чтобы она это слышала. – Хитро посмотрев на него, он прибавил: – Как она вам?
– Приятная женщина.
– Слишком молода для меня.
Когда «канарейка» вернулась со стаканом воды, Квиллер отвёл её в сторону и спросил:
– Могу я несколько минут поговорить с мистером Динглбери наедине? Он хочет обсудить какие‑то личные вопросы.
– Конечно, – сказала она. – Я подожду за дверью.
– Куда она пошла? – нервно спросил Адам.
– Стоит за дверью. Что вы хотели рассказать мне, мистер Динглбери?
– В газете не пропечатаете?
– В газете не пропечатаю.
– Ни одной живой душе не скажете?
– Обещаю, – сказал Квиллер, подняв правую руку.
– Папаша мне перед смертью рассказал. Взял с меня слово, что никому не скажу. Он сказал, если люди узнают, нас обоих вздернут. Но теперь его нет, и меня скоро не будет. Что проку брать это с собой в могилу.
– Может быть, вам стоило бы передать эту тайну вашим сыновьям?
– Не‑ет. Я этим молокососам не доверяю. Слишком дерзкие. А у вас честное лицо.
Квиллер со скромным видом разгладил усы. Ему всегда удавалось внушить доверие незнакомым людям. Стараясь казаться глубоко и искренне интересующимся, он спросил:
– Что же поведал вам ваш отец?
– Хм… Это насчёт похорон Эфраима, – проговорил старый Адам тонким голоском. – Самая длинная похоронная процессия в истории Пикакса! Шесть чёрных лошадей вместо четырёх! Двоих пригнали из самого Локмастера. За ними тридцать семь карет и пятьдесят две двуколки, но… все это была шутка. – Он хохотнул кудахтающим смешком, который перешёл в приступ кашля, и Квиллер протянул ему стакан воды.
– В чём заключалась шутка? – спросил он, когда кашель утих.
Адам с торжеством хихикнул;
– Эфраима в гробу не было!
Итак, подумал Квиллер, рассказ Митча – правда. Он похоронен под домом!
– Вы говорите, что тела Эфраима в гробу не было. Где же оно было? – сказал он Адаму.
– Хм… Дело было в том, что… – Адам глотнул воды, она попала ему не в то горло, и кашель возобновился столь яростно, что Квиллер испугался, как бы старик не задохнулся. Он позвал на помощь, прибежали сестра и две «канарейки».
Когда всё прошло и Адам пришёл в себя настолько, чтобы хитро подмигнуть сестре, Квиллер поблагодарил всех и с поклонами выпроводил их из комнаты. Потом повторил свой вопрос:
– Где же находилось тело Эфраима?
С хохотком, напоминавшим всхлип, гробовщик выдал:
– Эфраим тогда вовсе и не умер!
Квиллер уставился на старика, сидевшего в инвалидном кресле. Вполне возможно, что это старческий маразм, хотя до этого рассказ был вполне правдоподобен – то есть правдоподобен по противоречивым понятиям Мускаунти.
– Как вы объясните этот обман? – спросил он.
– Видите ли, Эфраим знал, что люди его до смерти ненавидят и только и мечтают отомстить, поэтому он их одурачил. Он отплыл в Нью‑Йорк. Отправился в Швейцарию. Взял себе другое имя. Пусть люди думают, что он умер. – Адам захихикал.
Квиллер заранее протянул ему стакан воды, предчувствуя новый приступ конвульсивного веселья.
– Глотните, мистер Динглбери. Осторожнее глотайте… А что же остальные члены семьи Гудвинтера?
– Жена Эфраима вернулась на восток, так поговаривали, но на самом деле она поехала за ним в Нью‑Йорк. Тогда запросто можно было исчезнуть без шума. Правительство это чёртово не совало в то время свой нос куда не следует. Правда, вышло так, что шутка обернулась против самого Эфраима. Когда он написал ту предсмертную записку, он ведь не знал, что его враги скажут, что это они его линчевали!
– А что его сыновья?
– Титус и Самсон. Они оба жили на ферме и вели дело – всё, конечно, запустили. – Его голос взлетел до фальцета, и последние слова прозвучали визгом некоего злорадства.
– Если ваш отец участвовал в этом розыгрыше, то, надеюсь, он был вполне вознагражден.
– Две тысячи долларов, – сказал Адам. – Тогда это большие деньги были – ещё какие большие! И каждые три месяца по пятьсот, чтобы папаша держал язык за зубами. Папа был религиозным человеком, он бы этого не стал делать, но он задолжал банку Эфраима. Боялся магазин свой потерять.
– Как долго продолжались ежеквартальные выплаты?
– До тысяча девятьсот тридцать пятого года, пока Эфраим в ящик не сыграл. Папаша всегда говорил мне, что он те деньги вкладывает, что нам выплачивает. Он уже был на смертном одре, когда рассказал правду и велел мне никому не говорить. Он сказал, люди просто взбесятся, ещё мебельный магазин сожгут за то, что их дурачили. – Адам уронил подбородок на грудь. Полчаса уже почти истекли..
– В этой истории есть над чем подумать, и интересные отсюда следуют вещи, – сказал Квиллер. – Спасибо за доверие.
У старика произошёл новый прилив энергии.
– У папаши моего на совести было ещё кое‑что. Он похоронил работника Гудвинтеров, и они заплатили за похороны – много заплатили, если учесть, что гроб был простой.
Квиллер сразу насторожился:
– Как звали этого работника?
– Я сейчас не помню.
– Лютер Бозворт? Тридцать лет? Осталась жена и четверо детей?
– Он!
– Что случилось с Лютером?
– Одна из лошадей Гудвинтера взбесилась. Затоптала его до смерти – так, что хоронили в закрытом гробу.
– Когда это произошло?
– Как раз после того, как Эфраим уехал. Титус сказал, что лошадь он пристрелил.
В дверь постучали, и «канарейка» приоткрыла её на один‑два дюйма.
– Время встречи почти истекло, сэр.
– Не пускайте её, – сказал Адам.
– Ещё одну минуту, пожалуйста, – крикнул Квиллер.
Дверь закрылась, и он сказал Адаму:
– Вы знаете, почему Гудвинтеры заплатили за похороны больше, чем требовалось?
Адам вытер рот.
– Это за молчание. Папаша бы не взял, если бы не был в долгу у банка. Папаша был религиозным человеком.
– Не сомневаюсь! Но что пытались замолчать Гудвинтеры?
Адам снова вытер рот.
– Ну… Титус сказал, что этого человека затоптала лошадь, но, когда папа поднимал тело, на нём была только дырка в голове от пули.
В дверь ещё раз постучали. Старик опять уронил подбородок на грудь, но когда пришла «канарейка», чтобы отвезти его в комнату, он оживился настолько, что шлепнул её по юбке.
На обратном пути в Норд‑Миддл‑Хаммок Квиллер размышлял о том, что Митч Огилви был прав в одном: старый Адам знает только кое‑что. История с двойным розыгрышем была изложена с достаточным количеством переплетающихся подробностей, чтобы считать её убедительной – по крайней мере в Мускаунти, где и невероятное правдоподобно… И всё‑таки действительно ли это правда? Адам Динглбери славился своим умением разыгрывать. Небылица об Эфраиме могла оказаться его последней шуткой, сыгранной со всем округом. Рассказать её журналисту – это значит наверняка дать ей ход. А какие были бы заголовки! «СМЕРТЬ ГУДВИНТЕРА – РОЗЫГРЫШ! ВЛАДЕЛЕЦ ШАХТЫ УМЕР ЗА ГРАНИЦЕЙ В 1935 ГОДУ». Телеграфные агентства подхватят, и фамилия Квиллера снова прогремит по всей стране. Но как отреагирует Мускаунти? Благородные Сыновья Петли – кто бы они ни были – могут разгромить похоронный зал Динглбери со всем его роскошным убранством, а за него ещё даже не заплачено. Могут взяться и за Джуниора Гудвинтера, главного редактора «Всякой всячины», хорошего парня, хоть и правнука настоящего негодяя. На Квиллере лежала ответственность и необходимость принять решение. Двойной розыгрыш может оказаться тройным розыгрышем.

ДВАДЦАТЬ

Приехав к себе на ферму, Квиллер сразу пошёл к магнитофону. Следом за ним шли сиамцы, помахивая хвостами.
– Навострите уши, – обратился он к ним. – Сейчас вы услышите страшную сказку.
Если коты ожидали услышать Верди, то они были разочарованы. Из динамиков раздался высокий надтреснутый голос Адама: «Да‑а. Мой дедуля приехал из Старого Света строить шахтные склады…»
Их уши нервно шевелились, пока они не услышали глубокий голос, который проговорил: «Какую мебель, мистер Динглбери?» Заслышав знакомый звук, Коко встал на задние лапы и дотронулся передней до магнитофона, а Юм‑Юм радостно замурлыкала.
– Спасибо, – сказал им Квиллер. – Согласен, я был в голосе.
Старик говорил: «И все они немножко отличались друг от друга: есть дверцы, нет дверец, один ящик, два ящика, двойное дно, встроенный сейф, отделения для бумаг – всё, что люди пожелают».
– Йау! – сказал Коко, и Квиллер почувствовал в корнях усов знакомую дрожь. Он выключил магнитофон.
Уродливый письменный стол миссис Кобб был сделан Динглбери; как бы он ни ценился на местном рынке, Квиллер всё равно считал его уродливым. Высокие ножки, полки с дверцами, никаких отделений для бумаг, один ящик, а не два. Может, у него есть двойное дно? Он вытащил ящик и осмотрел его, потряс, понажимал на дно в нескольких местах, прощупал по периметру кончиками пальцев, постучал ладонью по боковинам, ещё раз потряс. Дно было толще, чем обычно, и там, внутри, что‑то двигалось.
– Сейчас мне может потребоваться помощь, – сказал Квиллер, и Коко стал обнюхивать и трогать лапой ящик, а его хозяин проводил рукой по стенкам и пробовал нажимать на важные места. Необъяснимым образом дно ящика с одной стороны отскочило, и Квиллер его выдвинул.
В двойном дне не было спрятано драгоценностей, миссис Гудвинтер наверняка взяла их с собой в Швейцарию. Но там оказались документы, и у него пробежал холодок по коже, словно он вскрывал могилу, и прежде чем расстелить заплесневелые листы на коврике у камина, развёл огонь. Среди бумаг были счета, квитанции и долговые расписки. Почерк на одном из таких документов он узнал:

Получено от Титуса Гудвинтера три тысячи долларов (3000) в качестве компенсации за смерть моего мужа, последовавшую в результате несчастного случая. Подписано сего дня, 31 октября 1904 года.
Люси Бозворт

Титус ли продиктовал это? Или Люси написала это по принуждению? Или она была соучастницей заговора? Квиллер глядел на расписку, и в голове у него лихорадочно проносились мысли об отношениях между молодой женщиной и её мужем и между ней и Титусом, известным волокитой. Ясно, что выплаченная сумма пошла на покупку пикакского универмага, – в те времена, когда семья из шести человек прекрасно могла жить на пять долларов в неделю, три тысячи долларов были огромными деньгами. Эта, так сказать, компенсация за убийство могла также пойти и на покупку роскошной Библии – для своего времени это был символ определенного общественного положения.
Там находились и другие документы, представлявшие исторический интерес, если бы только у кого‑нибудь достало времени изучить их. Среди них долговые расписки с невероятно высокими процентами, подписанные хорошо известными в Мускаунти именами, включая известного транжиру капитана Фагтри. Возможно, банк Эфраима вёл дела законно, но Эфраим лично вполне мог быть обвинён в ростовщичестве.
Внимание Квиллера привлек почерк на расписке, датированной 28 октября. Таким же чётким мелким почерком была написана и предсмертная записка Эфраима, но этот документ был подписан погрязшим в долгах владельцем магазина и похоронного бюро, «папашей» Адама Динглбери. Долги вынудили его забыть про свои религиозные убеждения и подписать следующее:

Получена от Эфраима Гудвинтера сумма в две тысячи долларов (2000) за согласие нижеподписавшегося похоронить со всеми почестями на кладбище Пикакса, на участке, принадлежащем семье Гудвинтеров, пустой гроб, причём получатель обязуется не раскрывать ни ныне живущим, ни их потомкам вышеуказанных условий договора; в случае выполнения получателем этих обязательств плательщик обязуется пожизненно выплачивать получателю по пятьсот долларов (500) ежеквартально. Подписано и акцентировано сего дня, 28 октября 1904 года.
Джошуа Динглбери.

Подобное же соглашение с Титусом Гудвинтером, касающееся погребения Лютера Бозворта, также было подписано Джошуа Динглбери.
Сиамцы, привлечённые то ли жаром горящих брёвен, то ли затхлым запахом документов, внимательно наблюдали, причём Коко особенно интересовал сложенный листок бумаги, заляпанный отпечатками грязных пальцев. Это был грубый чертёж с размерами и прочими указаниями. Карандашные пометы выцвели, так что Квиллер не мог расшифровать их даже через очки. Взяв лежавшую около телефонной трубки лупу, он определил, что посредине вычерчен полукруг и приведены размеры в футах. Два прямоугольника, соединённые двумя параллельными линиями, были помечены ЮЗ и СЗ, но без указания размеров. К чертежу прилагался написанный с ошибками счёт от Мейфусской каменоломни на Сэндпит‑роуд: «4 партии камня для аблецовки коретново сараю». Стояла дата – 16 мая 1904 года – и пометка: "уплач.".
– Через три дня после взрыва! – отметил Квиллер. – Ну, вы, сущики, что вы об этом скажете? Каретный сарай не мощён, пол там деревянный, как на току. А это что?
В чертёж был вложен маленький клочок бумаги, исписанный легко узнаваемой рукой Эфриама Гудвинтера:

Получена от Эфриама Гудвинтера сумма в одну тысячу долларов (1000) за согласие нижеподписавшегося провести каменотёсные работы согласно предписаниям, конфиденциально, без помощников и обязуясь не раскрывать вышеупомянутых условий никому из ныне живущих. Работа должна быть завершена к 15 августа сего года. Подписано и акцентировано сего дня, 16 мая 1904 года.
Лютер Бозворт + (его подпись)

– Лютер не умел даже расписываться! – воскликнул Квиллер. – Как вам это нравится?
Не услышав ответа, он посмотрел на котов. Юм‑Юм спала на коврике у камина, уютно прикрыв нос хвостом. Горб под одним из других ковриков говорил о том, что Коко снова от кого‑то скрывается. Квиллер в испуге пошёл звонить в Мусвилл.
– Привет, Лори. Это Квилл, – сказал он. – Как там у тебя?.. Рад слышать. Как ребёнок?.. Ты уверена, что он не ел кошачьих консервов?.. Кстати, о кошках, извини, что снова тебя беспокою, но я хотел спросить о некоторых странностях в поведении Коко в последнее время. В нашей пикакской квартире он привык к большому ковру, от стенки до стенки, а здесь у нас голые деревянные полы и на них несколько ковриков, и он всегда прячется под ними – такого он раньше никогда не делал… Ну разные: в гостиной и в прихожей – восточные, в спальне – вязанные крючком, на кухне – плетёные; все старинные, ручной работы. Коко предпочитает восточные, они самые тонкие и самые ценные. Он всегда был снобом… Нет, он делает под ними туннели, аккуратно так, мастерски. Получается горб. Подожди‑ка минутку! Извини меня, Лори. У меня появилась идея! Я перезвоню.
Квиллер повесил трубку и энергично пригладил усы. Схватив фонарик, он бросился к амбару, вломился через «игольное ушко», испугал местного кота, нырнул вниз по лестнице в конюшню и посветил фонариком в юго‑западный угол. Там он обнаружил ещё одну деревянную плиту, такую же, как и наверху. Эта тоже была прислонена к стене, но вокруг, неё валялись камни. Он отодвинул её в сторону и с изумлением увидел, что в каменной стене в фут толщиной пробита дыра. Отверстие было фута четыре в ширину и три фута в высоту, сводчатый туннель осыпающейся каменной кладки с полом из утрамбованной глины. Арка была выложена из плитняка, грубо скрепленного раствором. Насколько хватало луча фонарика, тянулся каменный сводчатый проход.
Квиллер быстро встал на колени и пополз. Это и есть туннель, через который бежал Эфраим, понял он. Задуман он был, очевидно, когда Эфраима начали тревожить общественные протесты. Счёт за камень был выписан через три дня после взрыва – в тот же день Лютер поставил свой крестик и согласился втайне построить туннель, пока семья путешествует за границей.
Воспользовался ли Эфраим своим спасательным ходом в ночь на 29 октября? Вполне возможно. Квиллер представил себе, как разъярённые толпы перед домом выкрикивают оскорбления и швыряют в окна камни, а Эфраим тем временем преспокойно ползёт по туннелю. Верный Бозворт уже, конечно, держал наготове лошадь – две лошади, одну для сына Эфраима – с седельными сумками, набитыми драгоценностями. Под покровом ночи двое всадников поскакали по Ивовой тропинке, направляясь к Мусвиллу, где Эфраим садился на пассажирский теплоход, идущий через озеро в Канаду. Его жена между тем скрывалась в доме приходского священника, у мистера и миссис Кроубенкс. С Инохом Динглбери уже была заключена сделка, и сыновья Эфраима должны были довершить задуманное: убить Лютера, который знал слишком многое, и свалить всё на лошадь; наскоро изготовить куклу и инсценировать повешение; объявить о самоубийстве и предъявить предсмертное письмо; разыграть скорбь на похоронах отца. Они и не догадывались о том, как повёрнут всё дело слухи и что их враги запишут кончину Эфраима на свой счёт. А начались эти слухи тогда, когда миссис Кроубенкс нашла белую простыню, забытую после Хеллоуина каким‑то озорником.
Такой сюжет мысленно выстраивал Квиллер, пока медленно и мучительно полз по туннелю. Он стёр руки, болело колено, которое он повредил ещё в армии. Он сел и стал размышлять. Нужно найти толстые рукавицы и что‑нибудь подложить под колени.
Он осторожно выбрался спиной вперед из узкого коридора, отряхнулся и поднялся по лестнице. Со двора доносились бойкие крики подростков, которые сгребали листья, складывали их в мешки и загружали в синий пикап Митча. Они работали с северной стороны дома, и Квиллеру на пути к западному крылу пришлось пробираться сквозь них.
Митч окликнул его:
– Привет, Квилл! Хороший день для прогулок.
Войдя в квартиру, он немедленно начал обдумывать свою стратегию. Рукавицы – не проблема, он взял с собой из Пикакса пару кожаных перчаток на подкладке и не имел ничего против, чтобы пожертвовать ими ради исследования туннеля. Но что подстелить под колени – вот вопрос. Он обошёл всю квартиру в поисках чего‑нибудь подходящего. Всё, что он нашёл, – это стопка розовых махровых полотенец с инициалами Айрис Кобб. Пришлось взять их. Теперь ему была нужна толстая верёвка, чтобы обвязать полотенцами колени.
Коко повсюду ходил за ним, предчувствуя приключение, и его настойчивое присутствие натолкнуло Квиллера на одну идею. Почему бы не взять кота с собой в туннель? Пусть идёт впереди, только на всякий случай придержать его на поводке. Шахтеры раньше брали с собой в шахту канареек, чтобы определять появление ядовитых газов. Если Коко унюхает какие‑нибудь вредные испарения, он помирать не станет, а устроит такое, на что способен только разъярённый сиамский кот. У Коко была синяя кожаная шлейка и поводок двенадцати футов длиной из нейлоновой веревки, её частично можно пустить на то, чтобы связать розовые полотенца. Похвалив себя за находчивость, Квиллер укоротил поводок до шести футов – так будет ещё и сподручнее держать Коко.
Дворовая бригада быстро продвигалась вокруг западного крыла, и ему стало неловко идти к амбару в кожаных перчатках, с Коко на поводке и с розовыми полотенцами под мышкой. Он в нерешительности прошёлся взад‑вперёд по прихожей, потом вышел на улицу и попросил у Митча мешок для листьев.
– Тоже решили убирать листья, Квилл?
– Да нет, сложу кое‑какое барахло, отнесу в амбар.
Теперь всё было готово. В пластиковый пакет он закинул розовые полотенца, второй фонарик, перчатки, шлейку и два коротких кусочка веревки. Коко он засунул себе за рубашку и для камуфляжа накинул сверху свободную куртку.
– Это ненадолго, – объяснил он коту, – и я буду тебе очень признателен за сотрудничество, Коко. Держи рот закрытым и не точи об меня когти.
Квиллер подождал, пока волонтеры соберутся вокруг грузовика попить водички. Потом закинул мешок за плечо и направился к амбару. Он чувствовал под рубашкой копошение и изредка слышал приглушенное мявканье, но двор они пересекли, не вызвав подозрений. Показываться на пандусе ему не хотелось, поэтому он торопливо прошёл вдоль восточной стены амбара и вошёл в конюшню сзади, через дверь для скота. Пока всё хорошо!
Сперва он надел на ворчащего Коко шлейку и привязал его к одному из печатных станков. Потом принялся обвязывать себе ноги полотенцами. Оказалось, что эта идея не столь выполнима, как показалось на первый взгляд. На самом деле после первой же попытки он убедился, что не может согнуть колени, и надо было развязывать веревки и начинать всё сначала. Коко, теряя терпение, издал несколько пронзительных мяуканий.
– Тихо! – цыкнул на него Квиллер, – Быстрее не могу.
Наконец они были готовы. Коко в синей шлейке и Квиллер в розовых наколенниках вошли в туннель. Кот шёл впереди, а человек полз за ним. Дело продвигалось медленно. На глиняном полу туннеля валялись камни и куски штукатурки. Одной рукой Квиллер отбрасывал их в сторону, другой орудовал фонариком, так что поводок ему пришлось держать зубами, полагаясь на то, что кот не вздумает неожиданно рвануться вперед.
Ползти пришлось долго и медленно. Но ведь и на плане было показано, что туннель начинается от конюшни, идёт под каретным сараем и проходит через двор к подвалу западного крыла. Квиллер читал об одном подобном туннеле, прокопанном в Европе, – он соединял монастырь с внешним миром: в монастыре появлялись привидения, а в туннеле потом находили человеческие кости. В туннеле Гудвинтера костей не было, только банки из‑под пива и обёртки от жвачек да какие‑то непонятные предметы, которые Коко считал своим долгом обнюхать. Квиллеру казалось, что воздух в туннеле спёртый, пахнет плесенью и мышами, но Коко ловил свой кошачий кайф.
Они ползли вперёд. Чем дальше они продвигались, тем больше камней попадалось им на пути и тем быстрее хотелось идти коту. Он коротко мяукал и натягивал поводок.
– Ммм! – рычал Квиллер сквозь зубы.
– Йау! – нетерпеливо отвечал Коко.
Они приближались к юго‑западному концу туннеля, но света в конце не было видно – только неровная стена. Вокруг валялся отбитый камень, куски штукатурки и разбросанные инструменты – зубила, молотки и дрель. И ещё было много пыли. Они ползли до конца. Квиллер задыхался и пытался кашлять, не разжимая зубов.
Первым нашёл его Коко – маленький, квадратный, похожий на коробку предмет в темном углу туннеля.
«Бомба! – подумал Квиллер. – Динамит!» 
Накрутив поводок на руку, другой рукой он направил свет на непонятное приспособление. Потом подполз к нему на коленях и нашёл кнопку. Какое‑то мгновение в туннеле стояла мертвая тишина, а потом… визг, от которого встали дыбом волосы… сердитое ворчание, переходящее в злобный рык… стоны умирающего… удары погребального колокола… стенания и постукивания привидений… и крики! 
Коко пулей вылетел из туннеля, и Квиллер, с другим концом поводка в руке, растянулся на глиняном полу.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Когда Квиллер появился на пороге амбара с мешком розовых полотенец и орущим котом, Митч Огилви сложил ладони рупором и крикнул через двор:
– У вас телефон звонит!
Проведя два часа на четвереньках, со сгорбленной спиной, Квиллер поблагодарил Митча холодно. Но прошёл к себе достаточно быстро, и на другом конце провода ещё не положили трубку.
– А, ну наконец‑то, Квилл, – сказала Кэрол Ланспик. – Я решила подождать до пятнадцати звонков, подумала, что в такой хороший день ты будешь на улице. Ты был на улице?
– Да, – сказал он, тяжело дыша.
– Я ходила в больницу, навещала Верону. Малышка, похоже, выкарабкается. А Верона беременна.
– Я не знал. Как она?
– Не очень. Хочет вернуться в родной город, чтобы Пупси поправлялась там. Ларри оплатит расходы и даст ей немного денег. Винс оставил её без гроша! Какая скотина!
– Его нашли?
– По‑моему, нет. С Вероной сейчас разговаривает полиция, и Ларри попросил своего адвоката поприсутствовать.
– Жаль Верону.
– Мне тоже. Мы ведь так её толком и не знаем. Она такая тихая и застенчивая. Она пришла работать в нашу комиссию по уборке помещений и всё делала очень ответственно. Я почему звоню, Квилл, – она что‑то хочет тебе рассказать. Говорит, это важно. Не мог бы ты сегодня вечером приехать в больницу? Завтра я повезу её в аэропорт.
– Приеду. Спасибо, что сказала.
– Между прочим, совет проголосовал за то, чтобы на должность смотрителя назначить Митча, – сказала Кэрол.
Следующей позвонила Полли Дункан.
– Они нашли его! – выпалила она безо всяких предисловий. – Где‑то в Огайо. Свекровь моей помощницы услышала по радио и позвонила в библиотеку.
– Я подозреваю, что он виновен не только в убийстве наркомана.
– Что ты хочешь сказать?
– Мне хотелось бы забежать к тебе сегодня вечером и кое‑что обсудить, – сказал Квиллер.
– Приходи обедать, а я состряпаю карри.
– Мм… спасибо, Полли, но у меня встреча в Пикаксе. Увидимся после восьми,
– Не бери десерт, – сказала она. – Будем есть тыквенный пирог с кофе.
По дороге в Пикакс Квиллера мучили угрызения совести: зря он не разрешил Пупси посмотреть на кошек; с его стороны это был чистый эгоизм. А теперь этого никогда не будет. Не иначе как потребность в искуплении вины заставила его пообедать в закусочной «Грозный пёс». Отведав водянистого супа, пересоленных голубцов и напитка, в котором с трудом угадывался кофе, он поехал в больницу.
Верону он нашёл в отдельной палате, она сидела на стуле и маленькими кусочками ела какую‑то еду, принесенную ей на подносе.
– Извините, что прерываю ваш обед, – сказал он.
– Мне совсем не хочется есть, – сказала она, отодвигая в сторону поднос. – Его поймали? – Её мягкий голос потерял свою певучесть и звучал теперь печально и невыразительно.
– Да, где‑то в Огайо.
– Я рада.
– Не грустите. Малышка поправится, и ваш глаз уже лучше выглядит. Синяк уже меньше заметен.
Она потрогала лицо.
– Я не стукнулась о дверь. Мы спорили, и он ударил меня.
– Когда это произошло?
– Когда он уезжал – в понедельник вечером.
– Вы сказали мне, что он уехал в понедельник в полдень.
– Это он мне велел так говорить. – Она отвернулась и стала смотреть в окно.
– Кэрол Ланспик сказала, что вы что‑то хотели мне рассказать, миссис Бозвел.
– Я не миссис Бозвел. Меня зовут Верона Уитмор.
– Так мне больше нравится. Это звучит приятно и мелодично, как ваш голос, – сказал он.
Она смутилась и опустила голову.
– Мне так стыдно. Я убирала в музее к воскресенью и пошла к Айрис на кухню, когда вас не было, и взяла кулинарную книгу.
– Я знал, что это вы, – сказал Квиллер. – После того как вы послали мне мясной хлебец. Это был её рецепт.
– Винсу очень нравились её мясные хлебцы, И я пыталась порадовать его.
– Я удивился, что вы смогли прочитать её почерк.
– Это было нелегко, но я догадалась. Я хотела отнести её назад, но тут всё это случилось. – Она казалась такой хрупкой и голодной, что на неё жалко было смотреть.
– Может, вам поесть? Смотрите, какой аппетитный яблочный пудинг.
– Я не голодна.
– Как вы встретились с Винсом? – спросил Квиллер.
– Я работала в ресторане в Питсбурге, а он частенько туда захаживал. Мне было его жаль, потому что ему всё время было больно – у него нога, вы знаете, его ранили во Вьетнаме.
Квиллер презрительно фыркнул в усы.
– Мы подружились, – продолжала Верона, – и он пригласил меня приехать сюда провести отпуск. Он говорил, что я могу взять с собой Пупси. О деньгах он мне не сказал – тогда не сказал.
– О каких деньгах?
– Его мать была родом отсюда, и она рассказала ему, что под амбаром спрятаны какие‑то деньги, но их надо будет откапывать. Его дед знал о них. Но копать было трудно, и он всегда боялся, что кто‑то узнает, чем он занимается. Вот почему он убил человека, который ночевал в амбаре. – Верона закрыла лицо руками, и плечи её затряслись от рыданий.
Такой взрыв эмоций по поводу убийства какого‑то бродяги заставил Квиллера спросить:
– Вы знали человека, которого он убил?
Она покачала головой, слезы продолжали течь у неё по щекам. Он положил ей на колени коробочку бумажных носовых платков и терпеливо ждал. Что он мог сказать? Возможно, её состояние было некой смесью горя и облегчения оттого, что они с Пупси свободны от Винса. Сцена была долгой и мучительной. Когда наконец ему удалось уговорить её продолжать, разговор не клеился; дрожащим голосом она выдавливала из себя отдельные слова и снова замолкала.
Он описал Полли эту душевную пытку, когда в восемь часов приехал к ней. Ворвавшись в дом, он произнёс:
– Я знал, что этот парень – мошенник! Он вовсе не специалист по печатным станкам, и о больной ноге он тоже лгал: Ларри сказал, что это полиомиелит, а Вероне – что это после Вьетнама. На самом деле это последствия мальчишеской проделки. И вот ещё что! Он, Ларри и Сьюзан – троюродные!
– Сядь, съешь пирога, – сказала Полли, – и начни сначала.
– Я только что был в больнице у Вероны, – объяснил он.
– Она что‑нибудь знала об убийстве Уоффла?
– Только после того, как ей рассказала полиция, но она знала, что Бозвел делал в сарае. Он откапывал золотые монеты Эфраима!
– Как наивно! Где он услышал эту старую сказку?
– Его прадед работал у Эфраима по найму, и в семье эта история передавалась из поколения в поколение. Он поверил. Сменил имя, чтобы в городе его не связали с тем, первым Бозвортом. Составление каталога прессов служило только прикрытием. Оно благополучно сработало, когда он связался с Ларри и попросил разрешения провести здесь отпуск «с женой и ребёнком». Но он всё время боялся, что кто‑нибудь разрушит его прикрытие. Поэтому, когда Брент Уоффл скрывался в конюшне, Бозвел, судя по всему, решил, что это ему угрожает, и убил его ломом,
– А как же твоя теория о контрабанде в упаковочных ящиках, Квилл? – ехидно спросила Полли.
– Это не то. Я шёл по ложному следу.
Квиллер находился в таком возбуждении, что не заметил ни что мороженый тыквенный пирог плохо разогрет, ни что Чудище сидит у него на коленях.
– В ту ночь, – продолжал он, – когда тело выкинули на дорогу, кошки слышали шум, и я тоже. Это был фургон Бозвела, он подъезжал к амбару с обратной стороны – забрать тело из конюшни. После чего он улизнул, проинструктировав Верону, что про него врать. И вдобавок он ударил её в глаз.
Полли предложила ему ещё пирога, но он отказался.
– Одного кусочка достаточно, но кофе я ещё выпью. – Сделав несколько глотков, он продолжил: – В поисках своей добычи Бозвел пользовался дрелью, и от вибрации в люстре отходил контакт. Думаю, штукатурка на стене в подвале тоже потрескалась из‑за неё. Именно там Айрис впервые услышала стуки. Он долбил штукатурку молотком и зубилом… Ты готова к самому худшему?
– А что ещё?
– Много чего, но я помучился, вытягивая всё из Вероны. У неё была истерика, я подумал, что её беспокоит состояние Пупси. На самом деле её терзает смерть Айрис. Я потихоньку принёс в больницу диктофон. Хочешь послушать мой разговор с Вероной?
– По‑моему, это не очень прилично, – запротестовала Полли. – Это же частная беседа.
– А если бы я её дословно повторил, было бы более прилично?
– Ну… если так…
Неровная речь Вероны перемежалась шмыганиями и всхлипываниями, но первым на кассете был записан голос Квиллера, и он скривился, когда услышал, что повторяет пошловатую фразу Бозвела.

– Бог мой! Неужели я это сказал?
– Не бойтесь говорить со мной о своем горе. Соседи для того и существуют, 
– Мне ужасно об этом думать. Когда Айрис умерла, я тоже хотела умереть.
– Она была прекрасная женщина. Все её любили.
– Она была так добра ко мне и к Пупси. Никто больше…
(Долгая пауза.)
– Вы знали, что у неё плохое сердце?
– Она никогда не говорила о себе, но я знала, что её что‑то беспокоит.
– Она говорила вам о таинственных звуках в доме?
– Да. И когда я сказала Винсу, он занервничал. Он сказал, что она слишком любопытна. Он стучал и сверлил, а она слышала и думала, что это привидения или что‑нибудь ещё такое. (Приглушенные рыдания.)
– Что же он решил?
– Он пытался придумать способ выманить её из дома, но она любила музей и любила свою кухню. Она вечно готовила, пекла что‑нибудь.
(Долгая пауза.) 
– Продолжайте, продолжайте. 
– Однажды он пришёл домой с кассетой, какие продают на Хеллоуин, – таинственные звуки, ну вы знаете. Он сказал, что у него есть идея. Он сказал, что она глупая женщина и что он может хорошенько напугать её, она бросит работу, и тогда мы сможем жить в квартире смотрителя, а он сможет копать везде, где захочет.
– Его идея помогла?
– Она очень встревожилась, но не уехала. Винс всё время говорил об этом. Он был как сумасшедший, а когда он впадал в такое раздражение, нога у него болела сильнее.
– Вы помните ту ночь, когда умерла Айрис Кобб? 
(Громкий плач.) 
– Я эту ночь никогда не забуду! До самой моей смерти!
– Что тогда произошло? 
(Всхлипывания.) 
– Он дал мне простыню с двумя дырками. (Рыдания.) Он сказал мне надеть простыню… и встать перед её окном… а он поставит кассету со звуками. Я не хотела, но он сказал…
(Долгая пауза.) 
– Что он сказал? 
– Он угрожал, и я испугалась за Пупси и сделала, как он велел. (Мучительные рыдания.)  Я не знала, что он собирается сделать!.. Господи, прости меня!.. Я не знала, что он собирается задушить Айрис этой подушкой! (Истерические всхлипывания.) 

Квиллер выключил пленку.
– Она так плакала, – сказал он Полли, – что у неё чуть было не начались судороги. Вошла сиделка и дала ей что‑то выпить и сказала, что мне лучше уйти. Я так и сделал, но не стал совсем уходить, а подождал в комнате для посетителей и через некоторое время вернулся. Я поблагодарил её и сказал, что она хорошая женщина и что ей надо поехать на юг и начать новую жизнь. Я держал её за руки, и она почти улыбалась. Потом я спросил её: почему в квартире Айрис было темно? Этот вопрос не давал мне покоя с тех пор, как я нашёл на кухне её тело.
– Верона ответила?
– Она сказала, что это она вошла и выключила свет и микроволновую печку. Гомер Тиббит внушил волонтерам, занимающимся уборкой, что они всегда должны всё выключать, чтобы не было пожара.
– Просто мурашки по коже! – сказала Полли. – Страшная история – и странная!
– Хочешь услышать кое‑что действительно странное? – спросил Квиллер. – Когда я первый раз взял Коко в музей, он сразу пошёл к одной подушке в разделе текстиля. Тогда я этого не знал, но эту подушку забрали с экспозиции без разрешения, а потом вернули… И это не всё. Когда он прошлой ночью побежал в амбар, он нашёл там новорождённых котят, которые лежали на грязной белой простыне с прожженными в ней дырками. Очевидно, после того как ею напугали Айрис, Бозвел засунул эту простыню между ящиками. Шёл дождь, а простыню волочили по мокрой земле; края были выпачканы в грязи… И ещё один невероятный факт, Полли! Два раза, ровно два раза Коко сбрасывал с полки роман, в котором главного героя душат подушкой!
Когда Квиллер вернулся на ферму, распушившие хвосты сиамцы встретили его жалобным мяуканьем. В квартире было холодно.
– Что, обогреватель не работает? – спросил он. – Или тут разгуливает тень Эфраима? – Он развёл в камине в гостиной огонь, влез в свой старый клетчатый халат, опустился в кресло и начал размышлять.
Он не стал рассказывать Полли об истории Адама Динглбери и о найденных им документах, эту историю подтверждающих. Бумаги вернулись в двойное дно старой конторки Динглбери, где эта тайна будет надёжно храниться ещё несколько десятилетий. Мускаунти мог продолжать верить, что Эфраим умер – при тех или иных обстоятельствах – 30 октября 1904 года, и Благородные Сыновья Петли могли продолжать свои забавы. Квиллер подозревал, что Благородные Сыновья, в количестве тридцати двух, с фонариками на касках, каждый год 13 мая разыгрывали шествие призраков через холм Гудвинтера.
В синем бархатном кресле сиамцы предавались взаимным ухаживаниям. Выбрали ли они это кресло потому, что оно было любимым креслом миссис Кобб, или потому, что они знали, что цвет обивки подчёркивает синеву их глаз? Квиллер наблюдал за ними – красивые создания, гордые и таинственные.
Он обратился к Коко:
– Когда ты сидел в кухне на окне и таращился во двор, знал ли ты, что там происходят тёмные дела?
Коко, сосредоточенно вылизывавший своим стремительным язычком вокруг левого уха Юм‑Юм, оставил его вопрос без внимания. Почему, спросил себя Квиллер, коты либо до надоедливости внимательны, либо раздражающе безразличны?
– Когда ты проделывал туннели под ковриками, – упорствовал он, – ты пытался мне что‑то сказать? Или просто развлекался?
Коко перешёл на белоснежное горлышко Юм‑Юм, и она в блаженстве подняла головку. Квиллер вспомнил, что раньше Коко считал, будто за умывание должна отвечать женщина. Времена меняются.
– А все эти твои ворчания и бормотания? – вопрошал он. – Ты разговаривал сам с собой или вёл беседу с кем‑то невидимым?
Коты улеглись, с удовлетворением подсунув под себя лапы и забыв абсолютно обо всём.
Квиллер, размышляя, сидел в своём кресле и не смотрел на синее кресло с подголовником, стоящее напротив, и вдруг почти ощутил присутствие Айрис Кобб. В тот момент, точнёхонько, поднялись два коричневых носа, зашевелились четыре коричневых уха, задергались чувствительные усы. Что‑то должно было произойти. Собравшись с духом, Квиллер приготовился узреть розовое видение, держащее в руках пирожки. Через десять секунд зазвонил телефон.
Квиллер взял трубку в спальне:
– Алло?.. Конечно, я вас помню! Как дела в Центре?,. Не знаю. Какие будут предложения?.. Квартира на крыше, вы сказали? Звучит заманчиво, но мне надо будет обсудить это с шефом. Как мне с вами связаться?..
Он вернулся в гостиную и обратился к синему креслу с подголовником:
– Ну, ребята, как вам понравится идея провести зиму не в Снежном поясе, а в Поясе преступности?
В кресле было пусто. Они почувствовали новую перемену адреса. Квиллер машинально поднял глаза на пенсильванский шифоньер. Там тоже было пусто. Но он заметил горб под ковриком у камина и ещё один горб под ковриком у дивана. Оба горба были красноречиво неподвижны.

Печатается по изданию: Браун, Джексон Л. Кот, который разговаривал с привидениями.
СПб.: Азбука» Терра Л 997