Лилиан Джексон Браун
Кот, который дружил с кардиналом

Кот, который... – 12

OCR&Spellchecker nvi@nm.ru http://lib.aldebaran.ru
«Кот, который жил роскошно : романы / Лилиан Джексон Браун;(пер. с англ. Т.Кадачигова).»: Амфора; СПб; 2006
ISBN 5‑367‑00116‑5
Оригинал: Lilian Braun, “The Cat Who Know a Cardinal”
Перевод: Татьяна Кадачигова

Аннотация 

Приключения бывшего репортёра и его компаньонов продолжаются.
Сначала Квиллера пытаются взорвать, а потом в его собственном саду обнаруживается труп…
Пора приниматься за расследование!

Лилиан Джексон Браун
Кот, который дружил с кардиналом

Посвящается Эрлу Беттингеру, мужу, который…

ОДИН

С началом сентября в Мускаунти, райском для летнего отдыха уголке, обычно наступало затишье. Это местечко было удалено от всего на свете к северу на четыреста миль. С Днем труда  завершалась пора отпусков, а вместе с тем пора буйства чёрных мух, и толпы отдыхающих отправлялись обратно в суету городов. Дети с неохотой возвращались в школу, и повседневная жизнь в округе входила в свой привычный, сонный ритм. Однако в этом году затишье продолжалось недолго. Целую неделю жители не могли прийти в себя от потрясшего округ события, которое местная газета осветила под заголовком «Случай в саду».
Чуть раньше немало толков вызвало скандальное сообщение из светской хроники Пикакса (окружного центра с населением в три тысячи человек). Джим Квиллер, частично отошедший отдел профессиональный журналист и наследник огромного состояния Клингеншоенов, поселился в амбаре! В яблочном амбаре! Каково! Горожане лишь качали головами и пожимали плечами: самый богатый человек округа и щедрый благотворитель вполне может позволить себе любые причуды.
– Хорошо ещё, что в яблочном амбаре, а не в свинарнике! – посмеивались они за чашкой кофе в бесчисленных кафе.
За четыре года все уже привыкли к его непомерно длинным и уныло повисшим усам. Ни у кого больше не вызывало недоумения, что наборщики нет‑нет да и наберут его фамилию как «Киллер» вместо «Квиллер». И большинство не находило ничего особенного в том, что разведённый, средних лет мужчина предпочитает жить один в обществе двух кошек!
В действительности события развивались следующим образом. После двадцати пяти лет погони за сенсациями по столичным городам Соединенных Штатов и Европы Квиллер поддался очарованию сельского образа жизни и, питая особую слабость к амбарам, не смог устоять перед одним из них – сооружением восьмигранной конструкции, находившимся во владении Клингеншоенов. Прослуживший сотню лет фундамент амбара был в полной сохранности, а деревянная обшивка от времени лишь выцвела. Высотой с четырёхэтажный дом, строение величественно возвышалось над жалкими останками того, что некогда было цветущим яблоневым садом, а теперь представляло интерес разве что для птиц, среди которых выделялась одна своим назойливым свистом кюи? кюи? кюи? 
Квиллер впервые обнаружил амбар, бродя по владению Клингеншоенов, которое тянулось чуть ли не на полмили от главной магистрали Пикакса до Тривильен‑роуд, или Тривильенской дороги. Родовое гнездо Клингеншоенов – особняк, обращённый фасадом на Мейн‑стрит, – в настоящее время служил театром, а раскинувшийся за ним обширный сад был превращён в площадку для парковки автомобилей. Всё это было обнесено высокой, из сварной стали, узорчатой оградой. Далее шли густые лесные участки, за которыми и скрывался амбар с садом. Начиная с этого места, проезд, ведущий к Тривильенской дороге, превращался в грязную колею, петлявшую среди заброшенных пастбищ и фундаментов старых хибар, которые в своё время занимали фермеры – арендаторы. Если когда и случалось об этом проезде вспомнить, то называли его Тривильенской тропой. В самом конце её стоял столбик с почтовым ящиком, на котором красовалась буква «К».
В прежние времена в амбаре хранили яблоки, выжимали сок для сидра и делали яблочное повидло. Все последние годы это огромное, с восьмигранной крышей, похожее на собор сооружение пустовало. Для того чтобы сделать его обитаемым, нужно было вложить немало средств в реконструкцию. Тем не менее Квиллер поселился там, и к его немалому удовольствию оказалось, что в тёплые и сырые дни амбар до сих пор источает аромат «голдена» и «джонатана». В один из таких тёплых и сырых дней, а точнее сказать, десятого сентября, питомцы мистера Квиллера, принюхиваясь к непривычному запаху, стали подозрительно водить носами. Это были две сиамские, до мозга костей домашние кошки, и отчасти ради их блага амбар приобрёл изнутри свой новый вид. По стенам спиралью поднимались вверх дорожки и скаты, в три яруса располагались закрытые лоджии, а из центра потолка расходились в разные стороны массивные балки, чтобы два акробата могли всласть порезвиться на высоте тридцати – сорока метров над полом. А в минуты отдыха к их услугам были застеклённые проёмы, через которые они могли бы любоваться порханием птиц, листопадом и колыханием травы в саду.
Прожив два года в помещении, расположенном над гаражом Клингеншоенов, Квиллер был заворожен необъятностью своего нового жилища. Мужчина крупного телосложения, широкоплечий, длинноногий, лет пятидесяти с небольшим – возраст, когда особенно ценятся удобства и уют, – он устал от жизни в стеснённых условиях арендованных квартир. В тот тёплый и сырой сентябрьский вечер он расхаживал по своим домашним владениям, наслаждаясь их поистине грандиозными размерами и без конца удовлетворенно поглаживая подёрнутые сединой усы. Последние лучи заходящего солнца проникали внутрь через высоко расположенные треугольные окна, форма которых была продиктована стремлением сохранить симметрию продольных и поперечных линий.
– Вот это то, что нам надо, – сказал он кошкам, которые важно шествовали за ним по пятам на своих длинных, изящных лапах. – Вот тут мы и будем жить! – Всем троим пришлось сменить не одно место жительства, и не все из них оставляли после себя только радужные воспоминания. – Хочу вас обрадовать, мы переезжаем в последний раз.
– Йау, – ответил кот тоном, в котором явно звучали минорные и даже скептические нотки.
Квиллер имел обыкновение разговаривать с сиамской четой, и кот всегда отвечал ему так, будто понимал человеческую речь.
– За все это нам нужно благодарить Денниса, – продолжал он. – Вот бы увидела наше новое жилище миссис Кобб. – И, усмехнувшись чему‑то своему, добавил: – Она бы так и ахнула, верно?
– Йау, – с легкой грустью ответил Коко, как будто вспомнил об огромной сырой котлете, которой баловала его миссис Кобб.
Реконструкцию амбара целиком взял на себя сын бывшего управляющего имением. Звали его Деннис Хауф, а произносилось это Гаф. Его приезд из Сент‑Луиса в Пикакс произвёл сенсацию по трём причинам: первой был сам проект амбара, второй – то, что молодой строитель недавно возглавил строительную фирму с забавным названием, и это возбуждало к нему у местных жителей явный интерес, и третьей был он сам – молодой мужчина, который положительно гипнотически действовал на женщин Мускаунти. А побудил его приехать сюда Квиллер, предоставив первый заказ и выделив и это предприятие деньги из наследства.
В этот тихий сентябрьский вечер все три обитателя амбара находились на высоко расположенной площадке. Квиллер с высоты птичьего полета любовался видом уютно обставленного жилого этажа, когда раздалось пронзительное мяуканье Юм‑Юм: кошка недвусмысленно давала ему понять, что её больше интересует ужин, чем архитектура.
– Простите, – сказал Квиллер, взглянув на часы. – Мы слегка припозднились. Давайте‑ка спустимся вниз и посмотрим, что у нас в холодильнике.
Быстро избрав наикратчайший путь, сиамская чета бок о бок пустилась вниз и, достигнув нижнего балкона, с ловкостью белок приземлилась в мягкое кресло. Квиллер же избрал для себя более традиционный путь – по винтовой металлической лестнице на кухню.
Хотя Квиллер обладал солидным стажем холостяцкой жизни, он так и не научился готовить себе даже простейших блюд. Все его кулинарные успехи сводились к приготовлению замороженных полуфабрикатов и кофе. На сей раз он бросил в кипящую воду замороженные клешни королевских омаров, после чего вытащил из них мясо, разрезал его на кусочки и, положив на тарелку, поставил еду на пол. Кошки недоверчиво обошли вокруг тарелки сначала по часовой стрелке, потом против и лишь после этого согласились попробовать её содержимое.
– Полагаю, сегодня вы были бы не прочь отведать грудки фазана, – предположил их хозяин.
Если он и баловал кошек, то только потому, что они занимали две трети его жизни. Другой семьи у него не было. Юм‑Юм, очень ласковое создание, любила забираться к нему на колени и лапкой играть с его причудливыми усами. Коко, в свою очередь, отличался редким благородством и непомерно развитыми кошачьими инстинктами. Юм‑Юм всегда примечала, когда на хозяине было что‑нибудь новое или когда он ставил еду в другой тарелке. А сморщенный нос и ощетинившиеся усы Коко безошибочно чуяли опасность и умели разнюхать скрытую правду. Если у Квиллера что‑нибудь пропадало, какие‑нибудь мелкие, но важные вещицы, он всегда знал, что к этому приложила свою лапку Юм‑Юм, а идею конечно, ей подкинул Коко. Вместе кот с кошкой представляли собой коварную пару сообщников.
– Вот черти! – как‑то поделился Квиллер со своей подругой Полли. – Пожалуй, они могли бы посоперничать с Мангоджерри и Ремплтайзером на выборах в Мускаунти.
Кошки обнюхивали омаровое мясо без особого энтузиазма, и трудно было не заметить, как неодобрительно изогнулись их жёлто‑коричневые тела, как критически прижались коричневые ушки и с каким упреком выпрямились коричневые хвосты. Квиллер начинал понимать их язык – в особенности, что означало положение хвостов. Тут его наблюдения неожиданно прервал телефонный звонок, но, когда он снял трубку, никакой реакции не последовало. Не придав этому никакого значения, он занялся приготовлением мясного полуфабриката себе на ужин.
Обычно субботними вечерами он ужинал в «Старой мельнице» в обществе Полли Дункан, главной библиотекарши Пикакса и главной женщины в его жизни. Но сейчас её не было в городе. Поэтому он безо всякого удовольствия проглотил кусок говядины и отправился к себе в кабинет готовить заметку для местной газеты в рубрику «Из‑под пера Квилла». Статья была посвящена успеху необычного эксперимента в Пикаксе. Как раз в тот самый вечер на сцене Театрального клуба в последний раз шел спектакль «Прославленная история короля Генриха Восьмого». Выбору пьесы предшествовало множество споров. Даже самые ярые поклонники Шекспира предсказывали, что число зрителей будет меньше, чем действующих лиц на сцене. Тем не менее постановка состоялась, и результат превзошёл все ожидания: двенадцать спектаклей за четыре недели прошли при битком набитом зале – так долго ещё ни одна пьеса не удерживалась на сцене Пикакского театра.
В вечер премьеры Квиллер с Полли Дункан сидели в пятом ряду у прохода, а вскоре после этого в газете появилась его хвалебная – с полным основанием – рецензия. Теперь, когда уже было известно, что все билеты на последний спектакль проданы, он готовил заключительную заметку, в которой с восхищением отзывался о театральной публике, проявившей глубокое понимание серьёзной драмы, и посвящал лестные слова артистам, воссоздавшим на сцене достоверные образы английской знати шестнадцатого столетия. Однако имя режиссера появлялось лишь в последнем абзаце, что было отнюдь не случайно. Дело в том, что Хилари Ван Брук в своё время задел журналистскую гордость Квиллера, не дав согласия опубликовать свою краткую биографию, – любой другой в Пикаксе ухватился бы за такую возможность как за счастливый лотерейный билет. Вот почему журналист удостоил его вниманием в последнюю очередь, то есть отнёс в самый конец статьи.
Вполне довольный своей работой, Квиллер приготовил в электрокофеварке кофе, достал из холодильника сладкую булочку, взял в руки книжку и приготовился отдохнуть. Несмотря на недавно обретённое солидное финансовое положение, Квиллер по характеру был человеком экономным и знал счёт деньгам. Верный прежним привычкам, он продолжал ездить в подержанном автомобиле, заправлялся на станции автообслуживания, морщился, когда смотрел на ценники, и всегда покупал книги в букинистическом магазине, выбирая подешевле.
Облачившись в пижаму и старый потёртый пиджак, он поднёс спичку к сухим веткам, растопил камин и уже было собрался вольготно растянуться в необъятном кресле, как опять зазвонил телефон. И, подняв трубку, Квиллер вновь услышал щелчок, который на этот раз заставил его призадуматься. В городах на юге штата, где он прежде жил и работал, подобный инцидент означал бы, что где‑то за углом прячется взломщик. Но в Мускаунти такие случаи были редкостью, и потому он решил, что это проделки каких‑нибудь искателей приключений. О яблочном амбаре ходило столько всяких слухов (кстати, в 1920 году в нем повесился садовод), что было в порядке вещей, если поблизости кто‑нибудь ошивался или заглядывал в окна.
Вскоре о телефонном звонке он позабыл и устроился в большом кресле, положив ноги на низенькую скамеечку. Тотчас примчались оба сиамца и уселись рядом, предвкушая час отдыха. Он часто читал им вслух. Казалось, им нравилось звучание его голоса – неважно, слушали ли они стихи из потрёпанного томика Уолта Уитмена или результаты бейсбольного матча высшей лиги, опубликованные газетами штата. У Квиллера был приятный звучный тембр – результат уроков дикции, которые он брал в любительском театре колледжа, – не говоря уже о том, что акустика амбара делала своё дело.
Стоило ему открыть книгу Одубона «Птицы Америки», популярное издание бестселлера прошлого века, – как его слушатели целиком превратились во внимание и удобно свернулись клубочком: Юм‑Юм – у него на коленях, а Коко на покоившемся на подлокотнике кресла локте. Орнитология прежде не привлекала Квиллера, но Полли, стараясь привить интерес к наблюдению за птицами, подарила ему ко дню рождения бинокль, и тут‑то все и началось. Более того, он не смог устоять перед искушением приобрести всего за доллар книгу с двумя сотнями цветных иллюстраций.
– Здесь почти одни картинки, – листая страницы, сказал он внимательно слушавшим его кошкам. – Кому только пришло в голову дать такие нелепые имена? Черногрудая ржанка! Большеголовый американский сорокопут! Пятнистая поганка! Это ж надо дойти до такой глупости!
– Йау, – согласился с ним Коко.
– А вот и ваш дружок, кардинал. Экий красавец! Здесь сказано, что он обитает в густых лесах, зарослях, а также садах по всей территории Америки вплоть до Канады.
Когда они жили в Центре, излюбленным занятием Коко было наблюдать за голубями, а теперь он часами просиживал у окон амбара, следя за порханием многочисленных птичек в чахлом саду. Недавно у него завёлся новый знакомый – с ярко‑красным опереньем, королевским хохолком и благородным клювом, который насвистывал своё беспрестанное кюи? 
Не успел Квиллер открыть страницу с изображением красногрудого дубоноса, как вдруг обе кошки разом вытянули шеи и уставились на входную дверь. Насторожился и сам хозяин. Из сада доносился такой страшный грохот, будто на них двигались танки, и вскоре окна амбара осветились ярким светом. Хозяин вскочил на ноги и включил дворовые фонари. Взглянул через окно на Тривильенскую тропу и увидел: по грязной дорожке, раскачиваясь и подскакивая, будто телеги по колдобинам, двигалась с включёнными передними фарами колонна автомашин.
– Что за чертовщина? – выругался он, озадаченно поглаживая усы. – Вражеское нашествие, что ли?
Уловившие тревожный тон его голоса кошки в мгновение ока исчезли из виду: кому охота оказаться на линии огня?
Одна за другой машины сворачивали с дороги и парковались в высокой траве между старых яблонь. Фары погасли, и высыпавшие из легковых и грузовых автомобилей тёмные фигуры направились к амбару. Квиллер разглядел их, только когда они подошли ближе к дворовым фонарям. Это была театральная труппа, участвовавшая в постановке «Генриха Восьмого». Они несли упаковки бутылок с различными напитками, бумажные пакеты и коробки с пиццей.
«Проклятье!» – первым делом выругался про себя Квиллер. Ведь он в пижаме и старом пиджаке! Но тут же себя успокоил: они сами выглядят как бродяги. Потёртые джинсы, выцветшие водолазки, выношенные пледы, перемазанные свитера и грязные кроссовки вопиющий контраст с костюмами придворных, в которых они были всего час назад.
– Пламенный привет хозяину амбара! – в один голос прокричали они, увидев в дверном проёме Квиллера.
Он потянулся к рубильнику и включил основное освещение. Вверху, внизу и под балконами искусно встроенные в деревянные панели светильники залили амбар ярким светом. Хозяин отошел в сторону, пропуская в дом ораву из сорока человек.
Глаза незваных гостей округлились, а челюсти отвисли, и было отчего. Стены основного этажа, каковым служил первоначальный фундамент из беспорядочно сложенных камней, схваченных строительным раствором, напоминали скалистую пещеру. Потолок был сделан из тяжёлого соснового бруса, достигавшего в поперечном сечении двенадцати квадратных дюймов. Песчано‑жёлтый цвет дерева мягко контрастировал с заново выстроенными и выкрашенными в белый цвет внутренними стенками. В центре стоял современный, белый, громадных размеров камин, от которого вверх до самой крыши поднимались три белых огромных трубы.
Впервые за всю историю Пикакского театра его члены потеряли дар речи. Словно в трансе, они бродили по жилому этажу, глазея то на различные соединения балок над головой, то на покрытый плиткой пол, где на марокканских коврах стояла островками мебель. Наконец, призвав всё своё остроумие, они заговорили разом:
– Да неужто ты и впрямь тут живешь  , Квилл?
– Откровенно говоря, мне в это не верится!
– Здорово! Очень уютно! Должно быть, пришлось порядком раскошелиться.
– И всё это сделал Деннис? Да он просто гений!
– Разрази меня гром, да тут станут целых три рояля и два бильярдных стола.
– Вы только поглядите на эти балки. Таких здоровенных деревьев теперь уж нигде не сыщешь.
– Что ни говори, прекрасное местечко, чтобы повеситься.
– Квилл, дорогой, это потрясающе! Ты не против, если мы составим тебе компанию?
Время от времени Квиллер встречался со всей группой артистов, и среди них у него были добрые знакомые в Пикаксе.
Прежде всего Ларри Ланспик  , владелец местного супермаркета, которого сперва наметили на роль кардинала Вулси, но позже предложили сыграть короля Генриха. Ларри был худощав, и потребовалось пятнадцать фунтов накладок, чтобы довести его живот до комплекции упитанного монарха.
Фран Броуди  – оформитель интерьера у Квиллера и дочь шефа полиции. Поначалу её назначили на роль королевы Екатерины, но в конечном счетё она получила роль красавицы Анны Болейн. Очень удачное перемещение, с точки зрения Квиллера. Во время сцены коронации он не мог отвести от Фран глаз и все боялся, как бы Полли не услышала его участившегося дыхания.
Кэрол Ланспик  – президент клуба и всеобщий друг. Она по праву претендовала на роль королевы Екатерины и была глубоко разочарована, когда режиссер выбрал её себе в ассистентки и назначил дублершей королевы.
Сьюзан Эксбридж  – владелица антикварной лавки с недавних пор разведённая. Выглядела она моложе своих сорока и страстно желала сыграть Анну Болейн. Когда же режиссер поставил её на роль Пожилой Леди, она пришла в бешенство. Но быстро утешилась, когда выяснилось, что эта героиня произносит несколько скабрезностей, которые могут сорвать бурные аплодисменты.
Дерек Катлбринк  – молодой человек, посудомойщик в ресторане «Старая мельница». В спектакле он сыграл пять проходных ролей и сразу прославился, но не талантом, а ростом. При том что в нём уже было шесть футов и семь дюймов, он всё ещё не переставал расти. Всякий раз, когда он появлялся на сцене в обличье нового персонажа, по зрительному залу прокатывался шепот: «Этот длинный вышел».
Деннис Хауф  , он же Гаф  , – подрядчик и новый человек в городе. Он тоже был не прочь сыграть кардинала Булей, но ему досталась роль поскромнее. Однако его герцог Букингем, несправедливо приговорённый к смертной казни, так произносил свою прощальную речь, что каждый вечер исторгал у зрителей слезы.
Эддингтон Смит  – хозяин букинистической лавки. Этот застенчивый, маленького роста старичок играл кардинала Кампейуса. Зрители, правда, из его реплик ничего не услышали, но то была небольшая потеря: всё равно лучшие строки принадлежали кардиналу Вулси.
Хикси Райс  – заведующая отделом рекламы в местной газете. Рекламируя по собственной инициативе спектакль, она помогла обеспечить аншлаг: вырученные от продажи билетов деньги с лихвой окупили расходы на дорогие костюмы.
Уолли Тоддуисл  – молодой искусный набивальщик чучел. В Театральном клубе он был художником по декорациям. Из старой мебели, распылителей красок и простыней он сотворил для «Генриха Восьмого» настоящее чудо.
Среди прибывших был и постановщик спектакля Хилари Ван Брук. Он бродил по амбару в гордом одиночестве и почти всё время молчал. Остальные же после всех треволнений последнего спектакля – несмолкаемых оваций, букетов цветов и облегчения от того, что всё уже позади, – пребывали на седьмом небе и бурно делились впечатлениями. Наблюдавшие за ними сверху сиамцы, чуя запах сыра, колбасы и анчоусов, морщили носы. Гости, похоже, жутко проголодались. Жадно поглощая пиццу и запивая её прохладительными напитками и крепким, заваренным в кофеварке Квиллера кофе, они ни на секунду не умолкали:
– Представляете, какой‑то кретин позабыл включить софит, и мне пришлось выдать свою реплику в кромешной темноте! Я была готова убить этого болвана!
– Я чуть не прыснула, когда сегодня на сцене видения ангелов брякнули венок Екатерине на голову.
– В последний вечер всегда всё кувырком, но публика – дура, ей хоть бы хны.
– А мне, сами знаете, нужно идти в процессии с золотым скипетром. Так сегодня эта треклятая штуковина как сквозь землю провалилась.
– Слава богу, что никого не угораздило наступить мне на шлейф. Всё остальное – пустяки.
– Посреди сцены суда над государственным преступником Букингем стал пороть отсебятину, и мне пришлось выкручиваться. А сделать это языком времен Елизаветы ох как не просто!
– Всё равно принимали замечательно, разве не так? А Пожилая Леди не раз вызывала взрыв утробного хохота на галерке.
– Ещё бы. Уж она сегодня выдала!
Квиллер как радушный хозяин перемещался от одной группы гостей к другой, побрякивая кусочками льда в стакане с водой (она с виду могла сойти за водку, но все знали, что это минеральная вода из источника Скуунк Корнерз). Он не удивился, увидев Денниса Гафа в окружении дам. Среди прочих были Сьюзан Зксбридж – её тёмные волосы всё ещё оставались прилизанными после парика Пожилой Леди – и Хикси Райс, которая то и дело встряхивала своей асимметрично постриженной головкой, на этой неделе каштанового цвета, и Фран Броуди, чьи мягкие белокурые локоны составляли удивительный контраст со стальным блеском глаз.
– Ты только погляди на Денниса в этом цветнике. – Кэрол Ланспик слегка подтолкнула Квиллера локтем. – Жаль, мне так повезло с мужем, не то сама бы на Денниса вешалась.
– Да, Деннис – симпатичный молодой человек, – заметил Квиллер.
– И у него есть одно редкое свойство, – добавила Кэрол. – В нём сочетаются мужественность и эмоциональность. То он сдержан и спокоен, то вдруг загорается как спичка. Иногда на репетициях его ох как заносило.
– Да, он импульсивен, но, когда шла работа над амбаром, я прощал ему любые заскоки, потому что он вкалывал будь здоров. Знаешь, ведь прежде чем заняться строительным бизнесом, он готовился стать архитектором. Обрати внимание, как старые чердачные лестницы вписались в его проект. – При этих словах забравшийся на лестницу долговязый Дерек, посудомойщик, помахал Квиллеру и Кэрол ногой и рукой, – Кошачьи площадки можно использовать для мытья верхних окон, – продолжал Квиллер, – на перила мы повесим гобелены,
– Лучше повесьте пикейные занавески, – заметила Кэрол, ей больше по сердцу был деревенский уют.
– Никаких занавесок, – твёрдо заявил Квиллер. – Фран предложила несколько современных вариантов гобеленов, на днях их сюда привезут.
– Все в городе умирают от желания поглазеть на твой амбар, Квилл.
– Поэтому мы и решили провести день открытых дверей, а плата за вход пойдет в пользу библиотеки. Это идея Полли.
– А если ещё продавать напитки с закусками, то библиотека получит крупный куш. Публика у нас очень любит поесть. – И со свойственным коренным пикаксцам любопытством она поинтересовалась: – А где сегодня Полли?
Ни для кого не было секретом, что наследник имения Клингеншоенов и глава библиотеки проводили уикенды вместе. «Он когда‑нибудь на ней женится?» – интересовались мужчины другу друга, сходясь в закусочной «Грозный пёс». «Почему она его на себе не женит?» – эта тема волновала женщин, собиравшихся за чашечкой кофе в уютной закусочной «У Луизы».
– Полли? Она в Локмастере, – ответил Квиллер на вопрос Кэрол. – Уехала на свадьбу. Сын её знакомой библиотекарши решил покончить с холостяцкой жизнью.
– А кто заботится о Бутси? – То, что Полли слишком возится со своим котёнком, тоже было общеизвестным фактом в Пикаксе.
– Сегодня я его накормил и завтра утром пойду подкину что‑нибудь ещё, чтобы он не свалился со своих тощих лап, и заодно почищу его посудину. Он ужасный обжора.
– Он ведь ещё растет, – заметила Кэрол.
– Полли обещала быть дома завтра к вечеру. Я узнаю, в чём была невеста, кто поймал её букет и всё такое прочее. Не понимаю, что вы, женщины, находите в свадьбах.
– Не ворчи, Квилл. Типичный старый холостяк!
– По мне так лучше сходить на бейсбол. Представляешь, я не видел Высшей лиги целых четыре года! А ведь болельщиком я стал ещё в Чикаго – чуть ли не с пелёнок.
– Сам виноват. Если хочешь. Ларри с радостью подкинет тебя в Чикаго или Миннеаполис. У нас теперь новая марка – на четверых. А мы с Полли смотались бы за покупками. Или, может, Полли тоже не прочь посмотреть матч?
– Полли – терпеть – не может – бейсбол! – с расстановкой произнёс Квиллер. Как, впрочем, и ходить по магазинам, подумал он, вспомнив её немногочисленные наряды, которые она, как правило, приобретала во время сезонной распродажи в супермаркете Ланспика.
– Мне не послышалось, тут кое‑кто распоряжается моими услугами? – В разговор вмешался муж Кэрол.
На первый взгляд чета Ланспик, люди среднего возраста, ничего особенного из себя не представляли. Но благодаря неистощимому запасу энергии оба приобрели репутацию неутомимых общественников и ко всему были прекрасными друзьями и замечательными актерами. Квиллера всегда интересовал вопрос: что они едят на завтрак?
– Ларри, ты великий актер, – сказал Квиллер Ланспику. – Лучший из всех Генрихов Восьмых, каких я когда‑либо видел.
– Спасибо, дружище. Знаешь, до чего приятно стать снова худым. Мало того что на мне висел живот Генриха, приходилось ещё мыслить как толстяк. Это не так‑то просто! Да ещё эта проклятая борода, от которой зудела вся челюсть. Я сбрил её начисто, едва нынче опустили занавес.
– А Полли понравился спектакль? – осведомилась Кэрол.
– Она в восторге, в особенности от массовых сцен. Потрясающе эффектны! И как тебе удалось организовать этих мальчишек?
– Да, это было нелегко. Нужно было их переодеть в костюмы, заставить тихо стоять за кулисами и по сигналу вывести на сцену. Переодевались они в школе, а в театр мы привозили их на школьных автобусах. Это стоило полжизни! К счастью, Хилари уже ставил «Генриха» и знает, что и как делать. Надо признать, что, будучи его ассистентом, я у него многое почерпнула. – Она повернулась спиной к остальным гостям и, понизив голос, произнесла: – Но как президент клуба и как жена председателя школьного комитета прошу занести в протокол: «Я этого типа не выношу!»
Большинство жителей Пикакса питали острую неприязнь к директору средней школы Хилари Ван Бруку. Виной тому был его ершистый характер и несносное самомнение. У всех вызывал возмущение даже чёрный свитер с высоким воротником, который директор почти никогда не снимал. Свитер вместо положенной администратору белой рубашки с галстуком! В глазах жителей Мускаунти это ни в какие ворота не лезло. Но наибольшее раздражение вызывал его неизменный успех в любом деле, каким бы никчемным оно ни казалось директорам других школ, родителям и учителям.
Впрочем, поносить Ван Брука было делом привычным и любимым. Красотой он не блистал, и за спиной его называли Лошаком. Тем не менее его способности и уверенность в себе внушали уважение. Только благодаря его уму и блестящей репутации школьного администратора Театральный клуб разрешил ему поставить пьесу, считавшуюся чересчур нудной, да ещё на сцене, которая была слишком мала для занятых в ней персонажей. Теперь же «Генрих Восьмой» вошёл в историю как очередной успех Лошака.
– Да, – неохотно признал Ларри, понизив голос, – эта бестия опять добился своего! Билеты так хорошо разошлись, что у нас кое‑что даже осталось. Знаешь, зал был набит до отказа одноклассниками, родственниками и друзьями ребят из массовок. – Он огляделся, проверяя, нет ли поблизости директора, и театральным шёпотом продолжил: – Но он сделал две стратегические ошибки. Определенно ему не нужно  было играть самому кардинала Булей и, уж конечно, ни к чему  было приглашать на роль Екатерины актрису из соседнего округа. У нас полно своих талантов.
– А что стряслось с королевой? – полюбопытствовал Квиллер, окинув взглядом присутствующих. – Что‑то её здесь не видно.
– Она уехала, как только опустился занавес, – ответила Кэрол. – Наскоро сняла грим и даже ни с кем не попрощалась.
– Боюсь, по отношению к ней мы были не слишком радушны, – отметил Ларри. – Правда, её пригласили на сегодняшнюю вечеринку, рассказали, как сюда добраться, и она даже записала адрес. Я думал, она объявится. Дом у неё в Локмастере, а до него шестьдесят миль, так что можно ей простить.
Кэрол сжала локоть мужа:
– Как ты находишь амбар, милый?
– Просто фантастика! В каком состоянии он был вначале, Квилл?
– В принципе, довольно прочный, но загажен до безобразия. Долгие годы он служил пристанищем для птиц, кошек, летучих мышей и скунсов. Фран повесила эти немецкие гравюры, как бы извиняясь за то, что пришлось выселить летучих мышей. – Он указал на четыре оправленные в рамки гравюры работы 1824 года, на которых были изображены рукокрылые животные.
– Ты, Квилл, должен непременно сфотографировать амбар для журнала.
– Да, я был бы не прочь, если фотографию поместят в журнале, – ради Денниса. Фран тоже пришлось немало повозиться с подбором и расстановкой мебели, если учесть, что такому клиенту, как я, трудно угодить. Из Локмастера скоро приедет Джон Бушленд и на всякий пожарный щёлкнет несколько кадров. Любопытно, как все это будет выглядеть на плёнке.
– Неужто у нас не нашлось своего хорошего фотографа? – язвительно спросил Ларри. Ревностное соперничество между Пикаксом и Локмастером длилось уже больше века.
– Но такого таланта и оснащения, как у Буша, нет ни у кого.
– Ты прав. Он умница, – согласился Ларри.
– Последний раз зову на пиццу, – раздался чей‑то громкий голос и гости ринулись на кухню – все, кроме Хилари Ван Брука. Директор пережидал всеобщий исход в стороне. Среди этой «богемы» он в своём вельветовом, бутылочного цвета в крапинку пиджаке и красном свитере казался франтом. Ссутулившись и засунув руки в карманы, Ван Брук с мрачным выражением и без того постного лица, казалось, критически изучал рубленый и сколоченный деревянными гвоздями каркас здания, конструкцию камина, гравюры с изображениями животных и наборную кассу, ячейки которой были наполовину заполнены металлическими, на деревянном основании, печатными формами.
Директор стоял перед сосновым, высотой в семь футов, платяным шкафом.
– Это шифоньер  из Пенсильвании немецкой работы приблизительно середины прошлого века, – приблизившись, произнёс Квиллер.
– Скорее австрийской, – подхватил директор. – Видите первоначальную раскраску декора? Она была содрана и восстановлена, что, как вы, вероятно, знаете, значительно понизило её ценность.
Если б только мать Денниса могла опровергнуть это заявление! Ван Брук произнёс его даже не взглянув на своего слушателя. Во время разговора Ван Брук имел привычку блуждать глазами по сторонам, что приводило собеседника в замешательство. Изображая сдержанное восхищение, Квиллер сказал:
– Да ну его, этот декор. Позвольте мне лучше поздравить вас с успехом пьесы.
Директор метнул взгляд на отворот старой фланелевой рубашки Квиллера:
– В успехе я никогда не сомневался и потому ничуть не удивлён. Когда я предложил поставить «Генриха», против этого выступили те, кто мало разбирался в Шекспире или почти не имел театрального опыта. Они навесили пьесе ярлык «скучной». Но при хорошей постановке скучных пьес не бывает. Я даже больше скажу, проблемы, поставленные в «Генрихе Восьмом», – это актуальнейшие проблемы сегодняшнего дня. Я настаиваю на том, чтобы это произведение изучали школьники старших классов.
– Насколько я понимаю, – вступил Квиллер, – Шекспира вообще не изучали в Пикаксе, покуда вы не стали у штурвала образования.
– К сожалению, это так. Теперь младшим классам предлагается «Ромео и Джульетта», средним – «Макбет», а старшеклассникам – «Юлий Цезарь». Все они не просто изучают пьесы, но и декламируют отрывки. Шекспира нужно читать вспух.
Слушая театральный голос Ван Брука, Квиллер бросил взгляд через его плечо на спускающуюся с балкона наклонную дорожку. Впившись глазами в директора, по скату крадучись шел Коко. Тихо, с лёгкостью он вскочил на шкаф и оказался прямо над головой директора, продолжая буравить его каким‑то странным взглядом. Квиллер, в душе надеясь, что Коко не отколет ничего такого, что заставит хозяина краснеть, смерил кота строгим взглядом и, прочистив горло, спросил Ван Брука:
– А что вы скажете о работе Денниса в моём амбаре?
– Это, конечно, сплошная эклектика, – сказал Ван Брук с надменным видом специалиста в области дизайна.
– Согласно замыслу Денниса, – продолжал Квиллер, – наклонные плоскости сделаны в соответствии с конструкцией амбара. Если и есть какое‑то сходство с музеем Гугенхайма, то оно чисто случайное. Так, скажем, чёрдачные лестницы, у которых ступени привязаны к поручням кожаными ремнями, сохранились в первозданном виде.
Очевидно, директор почувствовал на себе пристальный взгляд Коко, потому что провёл рукой по волосам, вернее, по паричку (кстати, это была ещё одна тема для сплетен в Пикаксе, где считалось, что если нет своих волос то лучше не иметь никаких). Вдруг Ван Брук резко обернулся и взглянул на шифоньер.
– Это мой сиамский кот Као Ко Кун, названный в честь китайского художника тринадцатого века.
– Йау! – отозвался Коко на своё имя.
– Из династии Юань, – самодовольно кивнул директор. – Он был ещё и поэт, хотя на Западе об этом почти никто не знает. Имя его можно перевести как «достойный уважения». Точный перевод сделать трудно. – С этими словами он повернулся спиной к шифоньеру, а Квиллер в душе порадовался, что на искусственную шевелюру директора пялился Коко, а не его сообщница. Окажись Юм‑Юм рядом, она вмиг сцапала бы парик и уволокла его в спальню, где запрятала бы под кровать или, чего доброго, спустила в унитаз.
– Умение разбираться во всех видах искусства, – продолжал Ван Брук, – это то, что я предложил ввести в курс обучения здесь, как когда‑то сделал в Локмастере, где тоже возглавлял среднюю школу. Выпускники, которые дурно играют на музыкальных инструментах или дурно рисуют, не могут внести достойный вклад в культурную атмосферу нашего городка – это моё глубокое убеждение. Суть настоящего образования заключается в том, чтобы привить понимание искусства, будь то музыка, архитектура или литература. – Он окинул взглядом амбар. – Я был бы не прочь привести сюда на экскурсию с девятого по одиннадцатый классы, каждый класс в отдельности, на следующей неделе, когда мы планируем экскурсии на природе.
Пока Квиллер, шокированный его бесцеремонностью, думал, что ему ответить, с шифоньера раздалось мурлыканье и шуршанье. Не успел он и глазом моргнуть, как Коко взлетел в воздух над самой головой директора и приземлился на коврик в десяти футах от них, после чего принялся громко и настойчиво мяукать.
– Пошли, ребята! – громко прокомментировал мяуканье Ларри Ланспик. – И чем быстрее, тем лучше! Кошкам Квилла пора спать.
Гости неохотно принялись собирать бумажные тарелки, салфетки, пустые бутылки и коробки, расставлять по местам стулья. Дурачась и задирая друг друга, они растворялись в темноте ночи.
Когда Фран на прощание запечатлела на щеке Квиллера артистический поцелуй, он её спросил:
– Вечеринка – твоя идея? Это ты звонила мне дважды и вешала трубку?
– Нам нужно было удостовериться, что ты дома. Вдруг ты намылился куда‑нибудь с Полли. Кстати, а где сегодня Полли?
– В Локмастере, на свадьбе.
– Не может быть! А ты почему не с ней? Боялся поймать букет жениха?
– Ну‑ну, полегче, девушка, – парировал он, – я ещё с тобой не расплатился по счетам. – Он проводил её взглядом. Она была хорошим дизайнером, вдвое моложе его, одна из тех девушек, которые всем нравятся с первого взгляда, отличалась невероятной прямотой и была обворожительна даже в лохмотьях во время репетиций. Деннис вышел вместе со Сьюзан – похоже, они замыслили какую‑то шутку. Эддингтон Смит присоединился к чете Ланспик, которая обещала подвезти его домой.
Ван Брук довольно долго медлил и наконец заявил:
– Я распоряжусь, чтобы мой ассистент связался с вами и до говорился насчёт экскурсии для старшеклассников.
На этот раз он не застал Квиллера врасплох.
– Хорошо! – воскликнул он. – Но при одном условий. Я настаиваю, чтобы экскурсию провёл Деннис и рассказал о своём замысле и методах строительства. Я буду только рад, если вы проявите инициативу и присоединитесь к нему, – Он знал, что директор со строителем на репетициях не ладили.
Ван Брук ещё раз пошарил глазами по амбару и, учтиво распрощавшись, последовал за остальными, которые, громко смеясь и разговаривая, декламируя отрывки из пьесы и назначая друг другу свидания, гурьбой повалили к машинам. Зажглись фары, взвыли моторы, некоторые даже взревели, как реактивные двигатели, и машины тронулись – одни вперед, другие разворачиваясь задним ходом. Квиллер проводил взглядом мелькавшие во тьме задние огни, пока всё не исчезло за поворотом на шоссе.
Он закрыл дверь, потушил дворовые фонари и большую часть освещения внутри дома, после чего предложил сиамским приятелям на сон грядущий слегка перекусить.
– Вы сегодня были молодцы. Хорошо, что ты, Коко, отправил эту братию домой. Вы даже не представляете себе, который сейчас час.
Кошки обрадовались лакомому кусочку, словно их угощали обедом из пяти блюд. Наблюдая за ними, Квиллер перебирал в памяти недавнее нашествие гостей. Их репетиции, выступления, поклоны под аплодисменты, переживания, если роль уходила к другому, недовольство режиссером, раздражение, когда кто‑то задержался с репликой или потерял реквизит, – обо всем этом он не мог слушать без зависти. Какое‑то время он тоже был членом клуба, но Полли убедила его, что заучивание ролей и посещение репетиций будет отвлекать его от более серьёзной писательской работы. На самом же деле он подозревал, что отнюдь не юная библиотекарша, носившая шестнадцатый размер, попросту ревновала его к стройным и цветущим молодым артисткам клуба. Полли была интеллигентной женщиной, приятной собеседницей, разделяла его любовь к литературе, но не избежала одного типичного недостатка. Ревнива она была до чрезвычайности.
Тщательно облизав тарелку, коты приступили к вечернему туалету: вначале взялись намывать лапками коричневые мордочки и белые усы, а потом с таким же усердием наяривать розовыми языками по практически белоснежным грудкам. И вдруг посреди этой процедуры они, словно восковые фигуры, замерли с высунутыми языками. Неожиданно Коко рысью ринулся к входной двери и уставился в темноту через боковое окно. Туда же подошел хозяин, а за ним прошествовала Юм‑Юм. В окутанном мраком саду Квиллер лишь успел заметить мелькнувшие задние огни машины, которая свернула с Тривильенской. тропы на шоссе. Исходящий от амбара свет выхватил из темноты нечто отражающее, металлическое, чему не положено было находиться в саду: среди деревьев до сих пор стояла чья‑то машина с выключенными фарами.
Про себя он выругался, а вслух произнёс:
– Да что ж такое? Готов поспорить, что это Деннис и Сьюзан… Почему бы им не отправиться домой к нему или к ней?
– Йау, – согласился Коко.
Из‑за работы над проектом амбара и репетиций пьесы Деннис уже несколько месяцев не виделся с женой и ребёнком, которые по‑прежнему жили в Сент‑Луисе.
– Ну и ладно, живи и жить давай другим, – вспомнив свою безумную юность, заключил Квиллер и выключил рубильник дворового освещения. – Давайте‑ка поставим экран к камину и пойдём спать.
Он повернулся, чтобы идти, а Юм‑Юм, опередив его, стремглав бросилась по кошачьей дорожке вверх, только Коко не двинулся с места. Напрягшись всем телом и не шевеля хвостом, он продолжал молча глядеть в окно. Вдруг Квиллер услышал гулкое урчание. Уж не гром ли это?
– Хватит тебе, – сказал он коту. – Кончай со своими делами и ложись спать. Уже три часа.
Кошачье урчание становилось всё громче и громче и под конец переросло в такой зловещий визг, какой Коко никогда не издавал без веской на то причины. Квиллер, прихватив куртку и фонарик и отстранив возбуждённого кота, направился к выходу.
– Нет, – прикрикнул он на Коко, когда тот настроился следовать за ним. – Эй, вы там, – размахивая фонариком и обращаясь к тем, кто был в машине, крикнул он. – Что‑нибудь случилось?
Ночь была тихой. В тот поздний час с главной шоссейной дороги не доносилось никаких звуков. И ни одно дуновение не касалось чахлых яблоневых деревьев. Никакого движения не обнаружилось и внутри того, что оказалось шикарным, последней модели лимузином. В ответ на вопрос Квиллера никто не включил ни зажигания, ни фар.
Он посветил фонариком сначала на землю, потом меж деревьев и, наконец, в салон машины, направив свет так, чтобы он не отражался от оконных стекол. Внутри, навалившись на руль, сидел водитель.
Сердечный приступ – первое, о чём с тревогой подумал Квиллер. Он поспешно обошёл машину с другой стороны и тут увидел кровь и пулевое отверстие в затылке.

ДВА

Прежде чем снять телефонную трубку и набрать номер полиции, рука Квиллера на мгновение замерла в воздухе. Любой трезвомыслящий журналист первым делом сообщил бы о случившемся в редакцию газеты и лишь потом в полицию, но, окунувшись в атмосферу доверительности, свойственную таким маленьким городам, как Пикакс, Квиллер своим принципам решительно изменил. Жертву он знал лично, да и начальник полиции Броуди был ему другом. Не долго думая, Квиллер позвонил ему домой.
– Броуди слушает! – раздался в трубке хриплый голос человека, которому вставать по телефонному звонку в три часа ночи было не впервой.
– Энди, это Квилл, на твоём участке совершено убийство.
– Где?
– У меня в саду.
– Кто?
– Хилари Ван Брук.
Последовала небольшая пауза.
– Что он делал в твоём саду?
– Тут была вечеринка, Театральный клуб гудел всем составом, режиссер ушёл последним. Он даже не успел завести машину.
В строгом служителе закона вдруг проснулся заботливый отец:
– Фран тоже была там?
– Здесь был весь клуб.
– Сейчас приеду.
– Имей в виду, Энди! На дороге, возможно, осталось множество следов от колес и ног, может, это вам пригодится. Заезжай с другой стороны, через театральную стоянку. Там я тебя встречу и открою ворота.
Броуди что‑то промычал в ответ и повесил трубку.
Наскоро натянув брюки со свитером поверх пижамы, Квиллер вновь взял фонарик и поспешно направился в сторону Мейн‑стрит. Ведущая через лесной участок к автостоянке дорога, недавно обновленная и вымощенная гравием, была протяженностью всего в несколько сотен футов. Тем не менее, когда Квиллер подошёл к ограде, театральная стоянка уже светилась огнём автомобильных фар. В таком городке, как Пикакс, куда угодно можно было добраться за пять минут.
Квиллер заскочил в машину Броуди и указал на дорогу между деревьев, остальные машины с проблесковыми фонарями двинулись за ними вслед.
– Последнее время у меня на территории то и дело кто‑нибудь шатается, поэтому я вечерами стал запирать ворота, – пояснил хозяин.
– Как ты обнаружил тело? – спросил Броуди.
– Когда все уехали, в саду осталась одна машина. Потом мой кот стал подозрительно урчать. Я вышел выяснить, в чём дело, и обнаружил тело Ван Брука, привалившееся к рулю.
– Чисто по‑человечески он не был счастлив. Ни жены, ни семьи. Такой мог покончить с собой.
– Но тогда он не стрелял бы себе в затылок, – заметил Квиллер. – Пуля сдула его паричок. – Они подъехали к амбару сзади. – Остановись здесь. Все события происходили с другой стороны.
Вплотную к ним припарковались машины полицейского патруля и полиции штата, оставив место для не замедливших прибыть «скорой помощи» и медицинской экспертизы.
– Чем могу помочь? – осведомился Квиллер.
– Будь в доме, пока нам не понадобишься, – распорядился Броуди, – и зажги свет в амбаре.
Квиллер вновь повернул рубильник, и засиявший, как маяк, амбар озарил все вокруг.
Кошки нервничали. Они чуяли, что случилось что‑то неладное. По двору расхаживали какие‑то незнакомцы, а чахлые деревья в отблесках полицейских огней казались им огромными чудовищами. Квиллер подхватил в две охапки своих питомцев и поднялся по скату. В личных кошачьих апартаментах на лоджии верхнего яруса четвероногих обитателей ждали мягкие коврики и подушки, корзинки и шесты, специальная стойка – точить когти, и даже телевизор. Чтобы успокоить кошек, он поставил видеокассету с фильмом о птицах, а сам вернулся вниз; его мучила совесть оттого, что до сих пор он не сообщил о происшедшем в газету.
Известив ночного редактора об убийстве, Квиллер попросил приехать кого‑нибудь из репортеров. Ему ответили, что этой ночью Дейва подменяет Роджер.
– Скажите ему, чтоб он заезжал с Мейн‑стрит, – сказал Квиллер.
Вслед за этим он решил позвонить Ларри Ланспику: председателю школьного комитета следовало узнать о случившемся как можно раньше. Оказалось, что чета Ланспик домой ещё не вернулась. Жили они за городом, Ларри исправно исполнял все правила дорожного движения, и ко всему они завозили домой Эддингтона Смита. Квиллер выждал минут пятнадцать, давая им возможность наконец добраться до своего цветущего пригорода под названием Вест‑Миддл‑Хаммок. Журналист набрал их номер ещё раз.
Ларри ответил только после десятого гудка:
– Я только что вошёл, Квилл, В чём дело?
– Скверные новости, Ларри. Придётся тебе опять подыскивать директора средней школы.
– Что ты хочешь сказать?
– С Ван Бруком – всё!
– Как? Автокатастрофа?
– Ларри, ты даже не поверишь, но кто‑то всадил ему пулю в голову. Полиция уже здесь, прочесывает сад.
– Как ты это обнаружил? Услышал выстрел?
– Ничего я не слышал, видел только задние огни поспешно удаляющегося автомобиля. Когда вся орава отчалила, в саду осталась одна машина. Я вышел проверить, в чём дело.
– Ну и дела, Квилл! Полиция наверняка заподозрит кого‑нибудь из наших.
– Не знаю, не знаю, кого она заподозрит, но надо быть готовыми к тому, что завтра придется отвечать на их вопросы.
Ларри вызвался сообщить неприятное известие главному школьному инспектору.
– Иначе он услышит об этом по радио или когда к нему заявятся полицейские. Я всё ещё не могу в это поверить.
Со двора донёсся звук пыхтящего мотора.
– Извини, Ларри. Ещё кто‑то приехал. Полагаю, что репортёр. Созвонимся позже.
Вновь прибывшая машина припарковалась рядом с полицейскими машинами, и Квиллер узнал в ней десятилетнюю развалину Роджера Мак‑Гилливрея. Хозяин вышел навстречу бородатому мужчине, который некогда покончил с преподаванием истории, чтобы в местной газете отражать текучку дня.
– Что случилось? – спросил репортёр, за плечами которого висели две камеры.
– У нас тут вчера была вечеринка – обмывали последний спектакль, после чего в три часа ночи все уехали, кроме директора. Вот всё, что я знаю. Если тебя интересуют подробности, обращайся к Броуди. Он сейчас на месте преступления.
Квиллер видел, что Роджер подошёл к шефу полиции и о чём‑то спросил. Броуди обернулся и бросил сердитый взгляд в сторону амбара, после чего кратко ответил на несколько вопросов и ткнул большим пальцем назад. Прежде чем вернуться в амбар, Роджер сделал пару снимков.
– С чего это ты сегодня дежуришь? – спросил его Квиллер, когда тот открыл дверь.
– Я вместо Дейва, он на свадьбе в Локмастере, – пояснил тот. – Ну, у тебя не дом, а просто дворец! Шэрон была бы в восторге.
– Приезжайте с ней как‑нибудь вечерком и прихватите с собой Милдред.
– Кому‑то нужно остаться с ребенком, так что пусть девочки поедут одни. Только смотри, чтобы теща тут не перебрала. С тех пор как умер Стен, она частенько заглядывает в стаканчик. Без мужа ей в тысячу раз лучше живётся, но… ты же знаешь женщин!
– Интересно, что Шэрон с Милдред скажут, когда узнают о скоропостижной кончине своего директора?
– Они будут в шоке, но слезы лить не станут. Ван Брук сделал кое‑что полезное для процесса обучения и статуса преподавателей школы, но им редко кто восхищался. Учителя его недолюбливали, в том числе и я. К нам он относился так же, как к детям. А потом эти совещания! Учителя вообще терпеть не могут совещаний – от них нет никакого проку, – а Лошак был просто одержим этой тягомотиной. Потому я с ним и расстался, ушёл работать в газету. Позже, когда я появлялся в школе, он смотрел на меня как на водопроводчика, который шел чинить уборную… Как думаешь, кто его убил? Должно быть, кто‑нибудь из твоих гостей. Верно?
– Не возьмусь делать никаких предположений, Роджер, тем более для алчной прессы.
– Твоё право. Не возражаешь, если я взгляну на дом?
– Пожалуйста. На лоджии первого яруса у меня спальня и кабинет. Можешь открыть дверь и посмотреть, но только там не убрано. На лоджии второго яруса – комната для гостей. Кошки живут на третьем ярусе. Прошу их не беспокоить – у них была кошмарная ночь.
– Не волнуйся. Ты же знаешь, как относятся ко мне кошки! Не зря Шэрон зовет меня кошатником.
Зазвонил телефон, это был Арчи Райкер, старый друг Квиллера, которого журналист знал ещё по работе в Центре и который в настоящее время был редактором и издателем местной газеты.
– Что там стряслось? – спросил он. – Мне сообщили об убийстве с ночной вахты. Почему сам не дал мне знать?
– Зря тебя разбудили, Арчи. Отправляйся досыпать. Здесь Роджер. Прочтёшь всё на первой странице своего выпуска в понедельник утром.
– Кого‑нибудь подозревают?
– Спроси лучше Роджера.
– Дай ему трубку.
Судя по тому, что говорил по телефону репортер, от Броуди он ничего не добился. Повесив трубку, Роджер обернулся к хозяину:
– Может, расскажешь, кто был тут вчера на вечеринке?
– О, вчера тут было такое столпотворение, что всех и не упомнить. Но об этом как‑нибудь потом, – монотонным голосом произнёс Квиллер.
– И всё же что ты об этом думаешь?
Прежде чем Квиллер успел ответить, раздался уверенный стук в дверь; на пороге появился Броуди и попросил Роджера покинуть дом. Тот, как обычно, выразил свой протест и, перекинув фотокамеры через плечо, уехал.
– Хочешь кофе? – предложил хозяин шефу полиции.
– Чёрт, мне сейчас не до того, чтоб тут что‑то распивать. – Его шаги отзывались по амбару громким эхом. Вне служебных обязанностей Броуди выглядел типичным шотландцем: носил кильт и играл на волынке. Но сейчас он был сердитым и ворчливым служителем закона, исследовавшим место преступления опытным глазом знатока.
– Есть какие‑нибудь зацепки? – спросил Квиллер. – Что‑нибудь прояснилось?
– Я здесь затем, чтоб задавать вопросы, а не отвечать на них. – Броуди разглядывал современную мягкую мебель с бледной твидовой и кожаной обивкой. – Кто‑нибудь сидел здесь? Похоже, это кухонные кресла?
Квиллер направился к буфету.
– Пахнет пиццей, – констатировал Броуди.
– Артисты всегда не прочь поесть. Уж кому как не тебе это знать, Энди. Сам кормишь одну из этой братии.
– Уже нет, – нахмурившись, произнес Броуди. – Фран от нас уехала. Решила жить самостоятельно. Не понимаю почему. Дома у неё было всё, что надо. – Броуди волновался: он был родом из северной страны, где почиталось за непреложное правило, что взрослая дочь обязана выйти замуж и жить вместе со своими родителями.
– Ничего ненормального нет в том, что молодая самостоятельная женщина хочет жить отдельно от родителей, Энди.
– Кто был здесь вчера? – спросил Броуди, обратившись вновь в официальное лицо.
– Кажется, у меня есть весь список гостей. – И Квиллер протянул Броуди театральную программку, где значились все актеры, занятые в спектакле, в порядке их появления на сцене.
Броуди провёл большим пальцем по правой колонке листа:
– И все эти люди были здесь?
– Все, кроме одной женщины из Локмастера, той, что играла королеву. Ну, конечно, меченосцев сразу после сцены коронации на школьных автобусах отвезли в школу. Ты же видел пьесу?
В ответ Броуди утвердительно промычал.
– Что они делали после того, как съели пиццу? – спросил он.
– Пили пиво, сухое вино и кофе… проигрывали вновь и вновь сцены из пьесы… радовались успеху… словом, шум стоял порядочный.
– А они не курили чего‑нибудь такого?
– Нет. Насчёт этого Кэрол держит их в ежовых рукавицах. Можешь спросить у Фран.
– Есть какие‑нибудь поводы? Скажем, ссора?
– Ничего такого не было. Все были в приподнятом настроении.
– Никто из посторонних не болтался по саду?
– Сегодня ночью никто, хотя с того дня, как мы сюда переехали, по саду то и дело шатались какие‑то любопытные.
– С чего это Ван Брук решил оказать вам честь своим присутствием? Он был парень некомпанейский.
– У него были свои мотивы, – ответил Квиллер. – Он собирался прогнать всю ораву школьников через мой амбар. Экскурсии на природе.
– Да уж, это на него похоже. А какой репутацией он пользовался в клубе?
– Спроси об этом Фран. Я не вхожу в число его завсегдатаев.
– Ты слышал выстрел в саду?
– Нет, но кошки что‑то слышали, а когда я взглянул в окно, то увидел задние огни движущейся к шоссе машины.
– Куда она поехала?
– Повернула направо.
– Что‑нибудь ещё можешь сказать об огнях?
– Ну, раз зашла об этом речь, Энди, то скажу, что они были не горизонтальные, как на легковых автомобилях, а вертикальные и широко расположенные, как на фургонах или грузовиках.
– Давно ограбили твой почтовый ящик?
– Он был в порядке в субботу, когда я в последний раз забирал почту.
– Значит, кто‑то врезался в него сбоку, и столб покосился.
– Это облегчает вам работу, – сказал Квиллер, предполагая, что предметом поиска теперь станет фургон с помятым крылом над передним правым колесом.
– Не хочу тебя мучить всю ночь. – Броуди поднялся с места. – Продолжим утром.
– Только, умоляю, не слишком рано.
Шеф полиции подошёл к двери и перед уходом обернулся, с хмурым видом окинув взглядом интерьер амбара.
– Мальчишкой я лазил по таким лестницам, – произнёс он. – А это что за три штуковины, похожие на дымовые трубы?
– Это и есть дымовые трубы. Вентиляция камина современной конструкции. Привози как‑нибудь вечерком жену. Она будет рада увидеть работу Фран.
– Неужели моя дочь подбирала всю эту мебель? – спросил он скорее с ужасом, чем с восхищением.
– И её работа достойна всяческих похвал. У неё хороший глаз и отличный вкус.
Броуди хмыкнул и собрался уходить, но в дверях помешкал:
– Этот парень, что всё тут переделал, Деннис, как его там?..
– Х‑а‑у‑ф, произносится как «Гаф». Он сын Айрис Кобб.
– Слыхал я, что они с Фран очень дружны. – Он испытующе уставился на Квиллера. – Он женат, ты же знаешь.
– Не волнуйся, – успокоил его журналист. – Все женщины Пикакса к нему неравнодушны, но Деннис предан семье, и, когда его домашние переберутся сюда, все страсти улягутся сами собой. К тому же Фран с Деннисом просто работали над одним проектом.
– Надеюсь, что так… Ладно, спокойной ночи. Мы перекрыли въезд с шоссе и поставили дежурить полицейского. Криминалисты уже в пути, – Броуди сделал несколько шагов и остановился. – У меня почему‑то есть предчувствие, что это будет несложный случай.
Квиллер взобрался по скату в спальню, но спать ему совсем не хотелось. Он внимательно изучал театральную программку, пытаясь представить каждого актера с дымящимся револьвером в руке. И в каждом случае это выглядело плохой актерской игрой. Интересно, как скоро Броуди начнет будить участников вечеринки, чтобы задать им вопросы? Первой, несомненно, будет его дочь, которая живет в Индейской деревне – квартирном комплексе для холостых. Там также обосновались Сьюзан, Деннис и Хикси. Ланспики же обитали подальше, в обычном деревенском доме. Бедняга Эддингтон Смит ютился на окраине города в переплётной мастерской, что находилась за его книжным магазином. Остальные члены клуба были из окрестных городов: суетного Кеннебека, причудливого Содаст‑сити, полуразрушенного Уайлдкэта и даже такого отдаленного курорта, как Мусвилл. Южнее Пикакса располагался только Уайлдкэт, и, чтобы попасть туда, нужно было повернуть с Тривильенской тропы направо на Тривильенскую дорогу.
Лёжа в постели без сна, Квиллер вспомнил пророчество Пэта Оудела, когда тот впервые увидел амбар после реконструкции. Этот седовласый, очень уважаемый человек долгое время служил сторожем и дворником средней школы Пикакса, после чего вышел на пенсию и подрабатывал тем, что оказывал услуги по уборке домов и дворов. Посмотрев на потолочные балки, он оторопело произнёс:
– И вы собираетесь тут жить?
– Да, я люблю простор, мистер Оудел, и надеюсь, что вы с миссис Фулгров будете поддерживать моё жилище в таком же виде, как прежде содержали мою квартиру.
– Сам дьявол не сможет взобраться наверх, чтобы вымыть такие высокие окна или просто смахнуть с них паутину.
– Это одна из причин, по которой мы задумали кошачьи дорожки. Думаю, вам такую высоту брать не впервой.
Мистер Оудел недоверчиво покачал головой:
– Говорят, один старый фермер накинул себе веревку на шею и удавился на одной из этих балок. Это было семьдесят лет назад. Видать, тогда на яблони и напала болезнь. Ни за что не согласился бы тут жить, мистер К.
– Но всё проходит, мистер Оудел, и жизнь продолжается. Покажите мне, где вы будете прятать ключ в случае, если захотите поработать в моё отсутствие. Миссис Фулгров будет прибирать по средам.
– Храни вас Господь, – произнёс мистер Оудел, напоследок окинув взглядом суперсооружение. Этот разговор состоялся две недели назад, теперь же мистер Оудел сказал бы: «Что я вам говорил?»
Когда наконец под утро Квиллеру удалось забыться сном, казалось, не прошло и пятнадцати минут, как его разбудил телефон, звонивший настойчивей обычного.
На линии была Фран Броуди.
– Мне только что позвонил отец и ошарашил ужасной новостью! Просто ужасно! Что это значит?
– Это значит, что всех нас будут подвергать допросу, – сонным голосом ответил Квиллер.
– Но никто из клуба на это не способен. Как по‑твоему? Я так и не добилась от отца, кто у них под подозрением и вообще – есть ли улики. В роли копа он бывает невыносим. Тебе, должно быть, прошлой ночью здорово досталось.
– Это уж точно, я спал всего минут пятнадцать.
– Ой, прости, я тебя разбудила, Квилл. Иди досыпай. Я позвоню кому‑нибудь из наших.
Квиллер взглянул на висящие у кровати часы. Через пять минут в восьмичасовом выпуске новостей местная телепрограмма ВПКЭКС сообщит о «случае в саду». Он собрался с духом, чтобы прослушать очередное предвзятое – в духе этой телекомпании – сообщение, с многозначительными остановками и претенциозными паузами.
– Этим утром Хилари Ван Брук, директор средней школы Пикакса, был найден мёртвым в… припаркованной… машине. Полиция сообщила, что Ван Брук был убит выстрелом в голову ПОСЛЕ… длившейся всю ночь вечеринки в амбаре… в котором живёт… Джеймс Квиллер. Самоубийство исключено. Согласно утверждению… главы полиции… Эндрю… Броуди, совершенно очевидно, что ограбление не является мотивом преступления. Остальные подробности преступления пока… не известны.
– Руки так и чешутся съездить этому комментатору ПО… зубам, – пробормотал Квиллер.
Нетрудно себе представить, сколько сплетен в округе породит упоминание о «припаркованной машине» и «длившейся всю ночь вечеринке». Сегодня воскресенье. Прихожане начнут шептаться прямо в церкви. Телефонные линии будут перегружены, в рестораны повалят даже те, кто никогда не обедает вне дома; другие же, убирая палые листья, не преминут почесать языки через забор с соседями. И словно в подтверждение его мыслей зазвонил телефон. Первой пташкой был Ларри Ланспик:
– Что слышно, Квилл?
– Ничего.
– Что, если я заскочу к тебе перед службой?
– Конечно. Давай.
– У Кэрол в десять заседание священного комитета, так что я её подкину на растерзание куче мамаш.
– Заезжай через театральную автостоянку, – сообщил ему Квиллер. – Другая дорога перекрыта.
Следующим позвонил Эддингтон Смит, заговорил он таким же дрожащим, невнятным голосом, как и его кардинал Кампейус на сцене:
– Как ты думаешь, на меня не падёт подозрение? – спросил он. – Я держу в мастерской огнестрельное оружие. Может, мне лучше от него избавиться?
– А из него давно стреляли? – осведомился Квиллер, который знал, что Эдд никогда не покупал патронов.
– Давно, но на нём мои отпечатки пальцев. Может, мне лучше их стереть?
– Ничего не делай, Эдд, и ни о чём не беспокойся. Полиция ни за что тебя не заподозрит.
Немного спустя позвонила Сьюзан Эксбридж.
– Квилл, дорогой, признайся начистоту, – в свойственной для неё после развода манере шутить выдала она. – С такими сексуальными глазами и чувственными усами, ну чем ты не киллер?
В противовес ей следующий звонок оказался чересчур серьёзным. На проводе была мать Уолли Тоддуисла:
– О, мистер К., я от волнения сама не своя, – со слезами в голосе начала она. – Как вы считаете, они не заподозрят Уолли?
– А что, есть причина?
– Видите ли, в прошлом году у него в школе возникли неприятности, и Лошак дал ему плохую характеристику. Разве вы не слышали?
– Нет. А что произошло?
– Ничего особенного. Просто ребята выкинули одну шутку. Уолли был ни при чём, но взял на себя вину и никого не выдал. Тогда этот чёртов директор решил его исключить, всего за несколько месяцев до окончания школы. Я ходила в школу, подняла там шум, но всё напрасно. Уолли так и не получил аттестата зрелости. Отец его тогда тяжело болел. Думаю, это его и доконало.
– А вы или Уолли тогда угрожали директору?
– Уолли не способен угрожать даже мухе. Я, помнится, для острастки кое‑что сказала, чего, естественно, делать и не думала. Ляпнула первое, что пришло на ум. Но Уолли – очень добрый парень. Весь в отца.
– Когда всё это было?
– В мае позапрошлого года.
– Если б вы хотели убить Ван Брука, миссис Тоддуисл, вы давно бы его пристрелили. Так что не тревожьтесь на сей счёт.
Она была не прочь продолжить разговор, но как раз приехал Ланспик, и Квиллер был вынужден перед ней извиниться.
В своём сшитом на заказ костюме и начищенных до блеска туфлях Ларри выглядел весьма импозантно.
– У меня не больше двадцати минут, – произнёс он. – Я сегодня выступаю в роли шафера. – Он посещал Старую каменную церковь, самый большой, самый старый и самый богатый приход в городе, который через парк граничил с Театром Клингеншоен. Явно подавленный, Ларри тяжело опустился на стул. – Меня беспокоит положение дел.
– Хилари посещал вашу церковь? – осведомился Квиллер, наливая ему кофе.
– Сомневаюсь, что он вообще посещал церковь, но, казалось, хорошо знал восточные религии.
– Насколько я заметил, казалось, он знал всё на свете.
– Ты попал в самую точку! Я просматривал его резюме для поступления к нам на работу. Какое‑то время он жил в Азии, где научился читать и писать по‑китайски и к тому же свободно говорить по‑японски. Его домовладелец сообщил нашему домовладельцу, что у него полно всякого восточного барахла… И это ещё не всё! Согласно резюме, он изучал архитектуру и садоводство, играл в нью‑йоркском театре, имел учёные степени как педагог. Полагаю, когда человек не обременён семьей и не распыляется на общественную деятельность, всего этого он вполне может достичь. Хилари никогда не посещал школьных спортивных состязаний, которые считал пустой тратой времени. А вот чем он занимался по субботам и воскресеньям, практически для всех оставалось тайной, хотя кое‑кто не раз видел, как в пятницу вечером его машина направлялась куда‑то на юг, в сторону Локмастера.
– Где он, разумеется, оттягивался опиумом и читал китайские стихи, – закончил его мысль Квиллер.
– Радио сообщило, что он убит выстрелом в голову, – сказал Ларри. – Разве это не похоже на китайскую казнь?
– Или на то, что кто‑то забрался к нему на заднее сиденье и дождался, пока он сядет за руль. Всё как в кино.
– Всё гораздо серьезней, Квилл. Создается впечатление, что убийца кто‑то из нас.
– Или кто‑то из тех, кто хотел создать такое впечатление.
– Я тебе прямо скажу. Никогда у нас на репетициях не было таких стычек… С другой стороны, не замешаны ли тут наркотики?
– Думаю, до Мускаунти эта зараза ещё не дошла, – ответил Квиллер. – Нет ни каналов быстрой реализации, ни продаж на дому.
– Но нам от этого никуда не деться, – вещал Ларри, – раз уж мы стали развивать туризм.
Квиллер налил в чашки кофе:
– Ты сообщил Комптону?
– Да, я огорошил Лайла в четыре часа утра.
– И что он ответил?
– Ты же знаешь Лайла Комптона. Он за словом в карман не лезет. Сказал, что сам не раз был не прочь размозжить Хилари голову. И поверь мне, с ним солидарен чуть ли не весь город. Хилари нажил себе полный город врагов, так что можно подозревать всех подряд.
– Я только что говорил по телефону с матерью Уолли Тоддуисла, которого из‑за какой‑то школьной проделки Хилари исключил из школы за несколько недель до выпуска.
– Вот именно. И со стороны Хилари это было настоящее преступление. Уолли – хороший, скромный юноша и неплохой ученик. А что до самой выходки, те почти все считают, что она не стоила и выеденного яйца.
– А что директора так задело?
– Дело было так. Отец Уолли, как ты знаешь, был набивальщиком чучел, и Уолли как‑то принёс в школу чучело скунса. Каким‑то образом оно очутилось на стуле директора, ну и, разумеется, подозрение пало на Уолли, хотя тот клялся, что этого не делал. Весь школьный комитет встал на защиту мальчика, но Ван Брук вышвырнул его из школы, заявив: либо он в школе начальник, либо он разрывает контракт. Лайл не решился воспрепятствовать его решению.
– Прямо чудовищное наказание.
– Хотя фактически Уолли не пострадал. С детских лет он работал с отцом и потому открыл магазин по продаже набивных чучел, так что и без аттестата неплохо устроился. Правда, только благодаря своему таланту. Охотники со всего Среднего Запада шлют ему шкуры.
– Ещё кофе, Ларри?
– Нет, спасибо. Он чересчур крепкий. Чего доброго, запляшу посреди службы и пролью чашу. – Он взглянул на часы. – Слышу звон колоколов. Закончим позже, – И, остановившись по дороге к выходу, он добавил: – Посмотришь, что будет, когда новость долетит до Локмастера. Там и так считают нас дикарями, а теперь вообще смешают с грязью.
После того как Ларри отправился на звон колоколов, раздающийся с башни Старой каменной церкви, для Квиллера прозвучал сигнал с лоджии третьего яруса, где после всех ужасов прошедшей ночи отсыпались сиамские обитатели амбара. Освободив кошек из заточения, он стал кормить их завтраком, а тут как раз и позвонила Полли Дункан. Квиллер решил, что она уже в курсе случившегося, хотя говорила на удивление жизнерадостным голосом.
– Дорогой, – начала она. – Я ещё в Локмастере. Свадьба прошла великолепно, но празднование немного затянулось. Ты сегодня утром кормил Бутси?
– Э… да, – ответил он, подумав, что не грех будет слегка соврать. При данных обстоятельствах о Бутси он начисто забыл.
– Как поживает моя маленькая радость? Он хорошо ел? Ты разговаривал с ним?
– Да, конечно. Мы вовсю обсуждали американскую внешнюю политику и курс доллара. Когда ты вернешься? Не забыла, что мы обедаем в «Типси»?
– Как раз по этому поводу я тебе и звоню, дорогой. Меня приглашают на завтрак в «Конь‑огонь», и я, пожалуй, соглашусь. Это четырехзвёздный ресторан, я там никогда не была. Не возражаешь? А в «Типси» мы пообедаем в следующее воскресенье, – Она, как никогда, была в приподнятом настроении.
– Нисколько, – сдержанно ответил Квиллер.
– Я вернусь к обеду накормить Бутси и сразу же тебе позвоню.
– Кстати, – добавил он, – очевидно, ты не слушала радио. У нас здесь беда.
– Нет, я ничего не слышала. Что случилось?
– Убили Хилари Ван Брука.
– Убили! Не может быть! Кто? Где это случилось?
– Расскажу, когда вернёшься. Приятного тебе завтрака.
Квиллер никогда не срывал назначенные встречи, для него это было делом чести, и поэтому его сильно задел отказ Полли. Всю ночь она веселилась с этими локмастерцами. Зачем же оставаться там ещё и на завтрак? Уж коль ей неймётся позавтракать в четырехзвёздном ресторане, он может сводить её в такой же здесь.
– Ну, что ты на это скажешь? – спросил он Коко.
Ответ кота прозвучал неопределённо, всё его внимание было приковано к ягодным кустам за окном, где по утрам посвистывал кардинал.
– Пойду‑ка я лучше прогуляюсь по бульвару и накормлю монстра, – сказал Квиллер.
Он поспешно направился к Гудвинтер‑бульвару, где на втором этаже дома, расположенного позади строгого кирпичного особняка, находилась квартира Полли. На этой улице стояли каменные постройки прошлого века – строгие и живописные особняки, некогда принадлежавшие угольным магнатам и баронам без определенного рода занятий. Один из таких домов арендовал Хилари Ван Брук. Квиллер никак не мог взять в толк, зачем ему понадобились эти грандиозные апартаменты из пятнадцати – двадцати комнат. Проходя мимо них, он обратил внимание, что окна комнат Ван Брука задёрнуты шторами.
Добравшись до дома Полли, Квиллер отпер ключом дверь и поднялся наверх к квартире, в которой годовалый сиамский котенок неистово жаловался на задержку завтрака.
– Меа culpa!  Моя вина! – произнёс Квиллер. – Я попал в неожиданную переделку. Вот тебе ещё ложка в компенсацию за ожидание. – Он налил Бутси свежей воды, наскоро погладил его по спинке и поспешил к себе в амбар, где уже разрывался телефон.
В трубке раздался звучный голос Хикси Райс:
– Обалдеть можно. Квилл! Нас всех будут допрашивать! Я обязательно сочиню какие‑нибудь пикантные подробности – естественно, совершенно безобидные, – что‑нибудь такое, чтоб разжечь аппетит средств массовой информации в Центре. Так сказать, придать делу колорит и аромат.
В своё время Хикси подвизалась в рекламе и в издательствах Центра и поэтому обожала манипулировать средствами массовой информации – как печатью, так и телевидением.
– Боюсь, на этот раз тебе придётся обуздать свой пыл, Хикси, – строго заметил ей Квиллер. – Мы все попали в серьезную переделку. Придерживайся фактов и не вздумай распускать ложные слухи, чтобы подурачить ими полицейских или повеселить местных жителей.
– Ты такой душка, когда изображаешь из себя строгого дядюшку, – засмеялась она.
– А что, если мы обсудим этот вопрос за обедом? – смягчившись, спросил Квиллер. – У меня заказан столик в «Типси».
– А где Полли? – резонно поинтересовалась она.
– В отъезде.
– Замётано! Ты будешь целиком в моём распоряжении. До встречи в ресторане!
Городок Кеннебек, где находился ресторан под названием «Типси», располагался к северо‑востоку от Пикакса. Дорога пролегала через сельскую местность, которая четыре года назад, когда Квиллер только переехал в Пикакс, показалась ему дикой и таинственной. Теперь же вид Мускаунти вселял в него чувство домашнего уюта. Каменистые пастбища, картофельные фермы и овцеводческие ранчо… а также участки дремучего леса, в которых жили тысячи белохвостых оленей… и высохшие по осени злаковые поля, откуда взлетали ввысь тучи чёрных дроздов и принимались кружить хороводы над головами проезжающих… захудалые дымовые трубы заброшенных шахт, обнесенных забором с табличкой «Опасно для жизни».
Первым признаком Кеннебека была видневшаяся издалека башня зернового элеватора – сущий небоскрёб для северной части штата. За ним появлялась водонапорная башня, на которой был изображен герб города, недавно обновлённый свежей краской. Какой‑то художник‑весельчак, явно не страдавший страхом высоты, по заказу властей изобразил на водонапорной башне каждого городка свой герб: мотыгу, рыбу, лодку, оленя, улыбающийся лик и сосну. Башня Кеннебека приветствовала приезжающих силуэтом кота. Это был процветающий городок с широкой главной улицей, где пешеходную часть отделял бордюрный камень; были здесь дома‑совладения, дом для престарелых и другие новшества времени. И это после того, как в 1930 году Кеннебек едва не превратился в город‑призрак.
К счастью, какой‑то предусмотрительный чиновник, пострадавший после отмены сухого закона, вернулся в свой родной Кеннебек и на законных основаниях открыл здесь ресторан с баром. С собой он привёз белую кошку с увечной лапкой, на которую та прихрамывала, и клочком черной шерсти на голове, напоминавшим кокетливо надетую шляпку. Под стать её внешнему виду кошку прозвали Типси, иными словами – слегка подшофе. Её умилявшие всех забавные шалости и благодушный настрой привлекали посетителей со всей округи. Так благодаря Типси и хорошим бифштексам, Кеннебек вернул себе место на карте страны.
Поджидая Хикси в баре, Квиллер потягивал из стакана минеральную воду, в которой плавал ломтик лимона. Его гостья прибыла, когда он уже приступил к третьей порции. Судя по всему, дама была в растрёпанных чувствах.
– Эй, побыстрее! – раздраженно бросила она официанту. – Мартини! Двойной! Вот теперь я готова извиниться за опоздание.
Бармен вопросительно посмотрел на Квиллера, потом на Хикси и вновь на Квиллера, будто хотел спросить: «Где же миссис Дункан?»
– Ты не поверишь, Квилл, – начала она в своей привычной трагикомической манере, – я ехала по шоссе Скатертью дорога, где вокруг ни души. И влетела в аварию с другой машиной.
– Это надо сильно постараться.
– Сейчас расскажу всё по порядку. Доехала я до Мейфус‑роуд, и тут откуда ни возьмись  появилась машина и понеслась на запрещающий знак! На десять миль вокруг нас никого, а мы умудрились столкнуться. Почему я вечно попадаю в какие‑то невероятные истории?
– У тебя к ним предрасположенность, Хикси, – сочувственно произнёс Квиллер, вспомнив, как однажды её случайно заперли в уборной, как угораздило её поджечь себе волосы, как ошиблась она с выбором избранника жизни и многое другое. – К счастью, ты не пострадала.
– Я была пристёгнута, но пассажирское сиденье смято в лепешку. Пришлось ждать аварийку, чтобы отбуксировать машину в Пикакс.
– Как же ты добралась сюда?
– Подкинул шериф. Он просто душка, если б ещё не его шляпа. Терпеть не могу эти шляпы с полями. После обеда подбрось меня в авторемонт, мне обещали дать машину напрокат.
Они заняли столик под портретом добродушной Типси и выбрали блюда из написанного мелом на доске меню: бифштекс или рыба на выбор; суп, что и всегда, фасолевый. На гарнир, как обычно, предлагалась варёная морковь, выращенная по‑домашнему, поэтому маленькая и сладкая. Мелкий местный картофель, сваренный в мундире, по запаху напоминал ирландский, а бифштекс всегда был изготовлен из качественного мяса.
– До тебя уже добралась полиция? – спросил Квиллер.
– Пока нет. А ты с кем‑нибудь говорил?
– С Ларри. Он боится, как бы убийцей не оказался кто‑нибудь из клуба, но я думаю, он ошибается. – Квиллер пригладил усы.
– Тебе известно что‑то такое, чего не знаем мы?
– У меня предчувствие, только и всего.
Предчувствие у Квиллера всегда сопровождалось особым ощущением, вроде пощипывания у корней усов, чему объяснения он найти не мог и потому отказывался обсуждать. Годы работы в криминальном отделе вкупе с его природным любопытством породили в нем интерес к расследованию преступлений, и стоило ему напасть на верный след, как в подтверждение этому он ощущал покалывание над верхней губой.
Суп принесла шустрая, жизнерадостная седовласая толстушка и посоветовала им съесть всё подчистую.
– Откуда они только берут таких веселушек? – изумился Квиллер. – Не иначе как подыскивают по объявлению: «Требуется толстая седая официантка, умеющая быстро и весело справляться со своими обязанностями. Предпочтение отдается бабушкам!»
На второе они заказали бифштекс с каким‑то гарниром.
– У меня есть потрясающая идея, – сообщила Хикси, расправляясь с фасолевым супом,
– Давай выкладывай. – У Хикси всегда рождались романтичные идеи, которые обычно увенчивались успехом. Вот только с Коко её замысел не удался. Кот отказался участвовать в коммерческой телепередаче, несмотря на весь ассортимент предложенных ему изысканных кошачьих лакомств. Это Хикси принадлежала идея назвать новую газету «Всякая всячина», которая местными жителями была встречена с восторгом, и именно Хикси убедила Денниса назвать его новую фирму «Строительная ассоциация Гаф энд Паф».
– Скажи, ты видел рекламу моего нового конкурса? – спросила она.
– Да. Откуда тебе пришла эта мысль?
– Понимаешь, Квилл, пока я разъезжала по Мускаунти, распространяя рекламки, мне встретилась чуть ли не тысяча чёрно‑белых кошек! Их всех считают потомками Типси. Вот я и подумала, почему бы не организовать нам конкурс кошек, похожих на Типси. Торговая палата Кеннебека с радостью ухватилась за такую возможность. Они обещали изготовить рекламные афиши и рубашки.
– И «Всякая всячина», конечно, тоже не поскупится на дополнительную рекламу, – добавил Квиллер.
– Естественно! У нас даже есть отличный лозунг. Настоящая Типси, как ты знаешь, была очень милой и забавной кошкой, так вот, наш лозунг будет звучать так; «Всех милее и забавней». Что скажешь?
– Возможно, это как раз то, что местным жителям надо. У тебя есть заготовки вступления?
– Сколько угодно!
Подали бифштекс, и разговор зашёл сначала о еде, потом о ходивших в редакциях сплетнях и, наконец, о дне открытых дверей в амбаре.
Когда официантка принесла им пудинг, Квиллер спросил Хикси;
– Одного взять в толк не могу: по каким параметрам ты собираешься оценивать кошек на конкурсе?
– Хорошо, что ты задал этот вопрос, Квилл. Нам пришлют моментальные снимки кошек, из которых мы выберем пятьдесят самых лучших. Их привезут в Кеннебек на финальный тур, на котором ты, надеюсь, будешь членом судейской коллегии.
– Погоди, Хикси! – прервал её Квиллер. – Видишь ли, я всей душой готов поддержать твоё начинание, но судить пятьдесят живых кошек – это не по мне.
– Твоё имя в списке придаст престиж конкурсу, – резонно заметила она. – Лайл Комптон уже дал согласие на судейство.
– Ради того чтобы взорвать общество, наш главный инспектор пойдёт на что угодно. Он уже вполне мог бы баллотироваться в губернаторы. Кто ещё в списке судей?
– Милдред Хенстейбл.
Квиллер погладил усы. Недавно овдовевшую тещу Роджера Мак‑Гилливрея Квиллер глубоко уважал, как, впрочем, и её кулинарные способности.
– Ладно, – согласился он, – уговорила, хотя ничего хорошего мне от этого не светит.
За кофе Хикси вернулась к убийству Ван Брука.
– С Хилари было просто невозможно договориться о рекламе «Генриха Восьмого». Почти все, с кем я ни говорила, на него имели зуб.
– Но кого‑то одного из них Хилари достал больше других, – сказал Квиллер. – В его жизни, видимо, были тёмные закоулки, о которых никто не знал.
– Ты имеешь в виду наркотики?
– Вряд ли, хотя уверен, что желание навесить директору средней школы ярлык торговца наркотиками вполне соответствует твоему богатому воображению. Однако в этом вопросе Мускаунти абсолютно непогрешим… Это одно из преимуществ здешней жизни. Мы можем посетовать разве что на алкоголизм – по крайней мере пока.
– Вертолёт шерифа частенько прочёсывает пригородный участок между Чипмунк и Перпл‑Пойнт.
– Они ищут браконьеров, а не производителей марихуаны. Что на этот счёт думает Гарри Пратт? Тебе до сих пор во всех видится Гарри?
– Последнее время нет, – ответила Хикси. – Теперь он кажется мне волосатой обезьяной. Встретив Денниса, я поняла, что мне больше по душе бритые мужчины.
Квиллер вновь взял на себя роль заботливого дядюшки:
– Надеюсь, ты знаешь, что Деннис женат и счастлив в браке, Хикси. Не готовь себе очередного разочарования. У него великолепный двухлетний малыш – весь в него. Его жена скоро продаст дом в Сент‑Луисе, и они всей семьей поселятся здесь.
– Что‑то она не слишком с этим торопится, – парировала Хикси. – Деннис говорит, что она не хочет жить в четырёх сотнях миль от всего на свете. – И добавила серьёзным тоном: – Не знаю, стоит ли об этом говорить или нет, Квилл, но сегодня утром, услышав по радио новости, я позвонила Деннису, но его не оказалось дома. Я оставила сообщение на автоответчике.
– Возможно, он спал и не хотел, чтоб его беспокоили, – предположил Квиллер. – Этой ночью никому из нас не пришлось долго спать.
– Но я выглянула в окно на автостоянку, и его машины на месте не оказалось.
– Возможно, он поехал с кем‑нибудь домой. Тебе это не приходило в голову?
– Не думаю. Сегодня днем, когда его фургон так и не появился на стоянке, я сказала об этом домоуправляющей. И оказалось, ей сообщил ночной сторож, что Деннис уехал на рассвете – вскоре после того, как вернулся домой. Он ничего не сказал, но выглядел встревоженным. За ворота выехал на полной скорости и помчался в сторону шоссе так, что скрипели покрышки.

ТРИ

Вернувшись из ресторана в воскресенье вечером, Квиллер в прихожей наступил на какой‑то мелкий предмет, другой такой же поддал ногой рядом с шифоньером, а третий нашёл под ковриком. Это были металлические печатные формы из наборной кассы, которую он недавно начал собирать. Кошкам тоже пришлось по вкусу его новое хобби: они любили таскать литеры из кассы. На этот раз его питомцы позарились на маленькие формы рыбы, кролика и петуха. Возможно, этим они хотели что‑то сказать, или просто шаловливым лапкам литеры оказались по размеру.
Войдя в дом, Квиллер увидел горевшую на автоответчике сигнальную лампочку и тотчас нажал кнопку, чтобы прослушать оставленное сообщение.
– Квилл, – говорила Полли, – я вернулась из Локмастера позже, чем рассчитывала. Сегодня вечером мне не звони. Я очень устала и собираюсь пораньше лечь спать.
И больше ничего – ни одного ласкового слова. Верно, Полли и впрямь очень устала. Чем же она занималась в ресторане «Конь‑огонь» после завтрака?
Сам же Квиллер, несмотря на то что прошлой ночью спал всего пятнадцать минут, был полон сил. Его подмывало встретиться с шефом полиции Броуди, хотя он вовсе не хотел совать нос не в своё дело. Да и вряд ли его друг оценил бы совет непрофессионала. В бытность криминальным репортером в Центре Квиллер написал целую книгу о городских преступлениях, которая хорошо разошлась, но даже это, пожалуй, не давало ему права обращаться с предложением к такому профи, как Броуди.
Квиллер заварил себе кофе и устроился в кресле, положив ноги на скамеечку. Молниеносно Юм‑Юм заняла своё место у него на коленях, а Коко, навострив уши, улегся у его ног. Они были готовы к серьёзному разговору.
– Итак, – начал он, – на сей раз мы имеем дело с преступлением, которое удастся раскрыть либо сразу, либо никогда. А вы как думаете?
Коко заморгал, из чего Квиллер сделал вывод, что у кота нет своих соображений. Котов вообще теории не интересуют, напомнил он себе.
– Я не верю, что преступление совершил кто‑то из клуба, – продолжал размышлять он, поглаживая усы, – хотя объяснить этого не могу, просто чую нутром. Если Броуди зациклится на членах клуба и будет натравливать их друг на друга, он только упустит время.
– Йау, – согласился Коко.
– Рад, что ты со мной согласен. Единственное, что ему нужно сейчас сделать, так это заняться личностью самой жертвы. Кто он был на самом деле? Откуда произошло имя Хилари Ван Брук? Мы знаем, что к нам он приехал из Локмастера, а где он обитал прежде? Совершенно очевидно, что он родом не из здешних мест. Тогда почему этот человек выдающегося ума, космополитического происхождения и с великолепными рекомендациями вдруг поселился в провинции? Где он проводил уикенды? Зачем ему понадобился такой большой дом на Гудвинтер‑бульваре?
Квиллер забыл, что сам приложил руку к тому, чтобы директор перебрался в Пикакс. Четыре года назад – четыре долгих и наполненных событиями года – Квиллер без особой охоты поселился в Мускаунти, чтобы вступить в права наследства имения Клингеншоенов; он вовсе не рвался к богатству, он был известным журналистом, зарабатывавшим себе на жизнь криминальной хроникой. Вполне довольствовался однокомнатной квартирой со скромным гардеробом, который в случае нового назначения можно было упаковать за минуту. Когда же на него свалились миллионы, он не воспылал интересом к финансовым делам и, чтобы пристроить куда‑то своё состояние, решил проблему очень просто: учредил Мемориальный фонд Клингеншоенов. Правление фонда незамедлительно приступило к своим обязанностям и щедрой рукой принялось раздавать премии, стипендии и кредиты на благо общества.
Оказалось, что наиболее остро нуждалась в поддержке местная система школьного образования, получавшая самые низкие дотации в штате. Неожиданно полившиеся к ним из Фонда Клингеншоенов деньги пошли на приобретение школьного инвентаря и на жалованье учителям. Тогда‑то главному инспектору местных школ Лайлу Комптону и пришла мысль, воспользовавшись этим рогом изобилия, соблазнить высокой оплатой знаменитого директора средней школы Локмастера Хилари Ван Брука. Несмотря на то что в Локмастере считали жителей Мускаунти сборищем дикарей, не способных выиграть даже в футбольном матче, Ван Брук принял вызов Пикакса и подписал выгодный для себя контракт. Под его руководством школа Пикакса получила всеобщее признание, учебная программа расширилась и всё большее число выпускников стало поступать в колледжи. Правда, в физической подготовке никаких изменений не произошло, тем не менее учителя и родители не уставали восхищаться чудо‑директором, при всем своём неприятии его самонадеянности и самовлюбленности и проводимой им бездушной политики.
За несколько месяцев до гибели Ван Брук направил в Театральный клуб письмо, в котором в своей привычной резкой и циничной манере предложил им вместо столь почитаемых местной публикой легких комедий, мюзиклов и мистерий поставить Шекспира, вызвавшись самолично руководить постановкой. Предложенная им пьеса «Прославленная история Генриха Восьмого» встретила у старейшин клуба глубокое неодобрение.
– Я хочу с тобой посоветоваться, – обратилась к Квиллеру Кэрол Ланспик. – Фонд К. в случае провала спектакля может нас разогнать. Идея Хилари нам всем не по душе, но у Лошака репутация не знающего поражений гения. Мы попросили его встретиться с правлением директоров для обсуждения этого вопроса и тебя тоже приглашаем на эту встречу. Можешь прихватить с собой диктофон, если хочешь. Вдруг там появится материальчик для твоей колонки – скажем, мы решим наступить на горло собственной песне.
Встреча состоялась за обеденным столом «Нью‑Пикакс отеля», построенного в 1935 году на месте сгоревшего старого. После обеда, состоявшего из куска мяса и запечённого картофеля (ресторан никогда не славился своей кухней), правлению пришлось ждать почётного гостя. Ван Брук отказался принять участие в обеде и когда наконец с большим опозданием, за которое не счёл нужным извиниться, прибыл, Кэрол объявила собрание открытым и попросила директора разъяснить присутствующим суть своего предложения. Вместо ответа он зачитал адресованное им письмо, намеренно выделяя интонацией особо ядовитые места, как будто члены правления были не способны его прочесть.
– Он просто невыносим, – услышал Квиллер чей‑то громкий шепот. Надо сказать, что у директора был звучный, хорошо поставленный голос, так что его вполне можно было принять за профессионального актера. Закончив читать, он принялся блуждать глазами по потолку и стенам.
Старейшины клуба и члены правления обменялись недоуменными взглядами. Первым, оправившись от потрясения, заговорил Скотт Гиппел, торговец автомобилями, являвшийся ценным достоянием клуба. Его необъятная туша занимала целиком два стула.
– На такую тяжёлую пьесу публика не пойдёт, – произнёс он.
– После того как мы получили письмо мистера Ван Брука, я прочитала пьесу дважды, – вступила в разговор Кэрол Ланспик, – и, к сожалению, должна сказать, что не нашла ни одной запоминающейся или достойной цитирования строки, кроме первой: «Я нынче здесь не для веселья, нет!»
– Вот‑вот, как раз после неё половина зрителей встанет и уйдёт, – добродушно заметил Гиппел и всем телом затрясся над собственной шуткой.
За ним выступил председатель постановочного комитета, пенсионер и бывший учитель английского языка:
– Мистер Ван Брук в чём‑то прав. Сейчас самое время ставить Шекспира. Вопрос лишь в том, годится ли нам эта пьеса? Неизвестно вообще, написан ли «Генрих Восьмой» Шекспиром. Простите за смелое утверждение, но мне кажется, что эта хроника – порождение коллегиального творчества.
Квиллер бросил взгляд на Ван Брука. Тот слушал в глубоком молчании, шаря глазами по потолку и стенам, словно выискивал трещины в штукатурке.
– Позвольте ещё одно возражение, – сказала Фран Броуди. – В «Генрихе Восьмом» огромное число действующих лиц, у нас же ограниченные сценические возможности и недостаточно гримёрных. Наш театр не приспособлен для крупных постановок.
– Одна стоимость костюмов уже выльется в кругленькую сумму, – вставил Гиппел.
– И там так мало женских ролей, – заметила Кэрол.
– Лично я считаю, что пьеса чересчур скучная и длинная, – начал Джуниор Гудвинтер, юный редактор газеты «Всякая всячина», – а заключительная сцена похожа на последний иннинг в бейсболе при счёте четырнадцать – ноль – тоска смотреть.
– Позвольте мне сказать? – Ван Брук встал.
– Конечно, пожалуйста, – произнесла Кэрол с артистической улыбкой. Она бросила недовольный взгляд на мужа, который рта не раскрыл, чтобы высказать свои возражения. Как президент школьного комитета, он со своей стороны тоже уговаривал Ван Брука переехать в Пикакс из Локмастера и наряду с Лайлом Комптоном во всём ему потакал. А как же иначе? Ведь директор так много для них сделал, был таким деятельным и энергичным, да к тому же в скором времени предстояло продлевать с ним контракт. Если Ван Брук откажется его подписать и вернется в школу Локмастера, каким ударом это будет для всего Пикакса!
Ван Брук начал в своей высокомерной манере: – «Генрих Восьмой» не длиннее, чем «Ромео и Джульетта», и даже короче «Гамлета» и «Ричарда Третьего». Это к вопросу о том, что он чересчур длинный. – Он пренебрежительно взглянул на редактора. – А по поводу того, что, как вы говорите, пьеса очень скучна, замечу, что в течение трех столетий публика восхищалась её яркостью и великолепием. Более того, она освещает такие актуальные темы, как коррупция, жадность, политика и бесчестие женщин. С моральной точки зрения в ней порицается весь блеск земной и слава. Надеюсь, со мной все согласны? – Присутствующие, не зная, что на это ответить, поёжились, и директор продолжил: – Вы говорите, в пьесе слишком мало женских ролей, но зато одна из них, роль королевы Англии Екатерины, одна из самых сильных написанных Шекспиром женских ролей. Анна Болейн – вторая яркая женская роль, а роль Пожилой Леди пусть невелика, но зато сущая жемчужина. Если вы представите себе пьесу на сцене, то поймёте, что нам потребуется множество женщин для массовых сцен и эпизодов. И если вы считаете, что в «Генрихе Восьмом» нет значительных сцен, то позвольте обратить ваше внимание на арест герцога Букингема, несправедливое обвинение его в измене, сцену пиршества, на которое король Генрих является в маске без приглашения, суд королевы, её очную ставку с кардиналом Булей, прощальное раскаяние Вулси, коронацию королевы Анны и душераздирающую смерть Екатерины. – Окинув конференц‑зал торжествующим взглядом, он продолжил: – Мне уже приходилось ставить эту пьесу раньше. В ней можно использовать некоторые технические приёмы, а именно пригласить для больших массовых сцен школьников, которые переоденутся в костюмы в школе и приедут сюда на школьных автобусах. Те, кто будет участвовать в проходных ролях и редко показываться на сцене, в качестве гримерной используют гараж, что находится за театром.
«Минуточку, – подумал Квиллер, – в гараже пока что живу я!»
– Что касается заключительной сцены, – произнёс Ван Брук, – то она представляет собой чисто политический приём и была призвана польстить тамошней монархии. Уверяю вас, этим моментом можно вполне пренебречь. «Генрих Восьмой» завершится сценой смерти Екатерины, сценой, которая по праву считается триумфальной кульминацией пьесы.
Наступила тишина. Наконец Кэрол произнесла:
– Благодарим вас, мистер Ван Брук, за то, что вы нас просветили… Примем решение сейчас? – обратилась она к собранию. – Или нам нужно время, чтобы его обдумать?
– Я считаю, – впервые за весь вечер заговорил Ларри, – что «Генрих Восьмой» будет нашей первой провальной пьесой.
– Так давайте же рискнем, – подхватила Фран Броуди, и Квиллер почуял, что в её горящих стальным блеском глазах заплясал образ королевы Екатерины.
– Ладно, будь что будет, я «за», – согласился Гиппел, – Надеюсь, с Божьей помощью нам удастся продать несколько билетов. Только как бы на сцене не оказалось больше народу, чем в зале.
– Школьники, которые будут играть копьеносцев, – сказала Хикси Райе, – дадут отличную рекламу пьесе.
– Считайте, что и я «за», – сдался Джуниор Гудвинтер, – раз вы решили убрать последнюю сцену.
Таким образом, «Прославленная история Генриха Восьмого» была поставлена на сцене клуба. Больше этот вопрос Квиллера не касался, хотя он знал, что Кэрол и Фран претендовали на роль королевы Екатерины, а Ларри и Деннис хотели сыграть кардинала Булей. Однако все согласились с тем, что роль кардинала больше подходит Ларри.
На следующий после последней пробы вечер Квиллер встретил чету Ланспиков у «Старой мельницы», откуда те выходили после позднего обеда. Разговор состоялся на стоянке.
– Полагаю, мне следует приложиться губами к твоему кольцу, – обратился он к Ларри.
– О проклятье! Булей от меня ускользнул, – усмехнулся несостоявшийся кардинал Вулси, – и Хилари хочет, чтобы я сыграл Генриха. Представляешь, этого бездельника? Мне придется отращивать бороду, чтоб не прибегать к накладной. На эту роль подошёл бы Скотт, по крайней мере, ему не пришлось бы наращивать накладками живот.
– Скотт даже под страхом смерти не выучил бы текста, – вступила Кэрол. – В лучшем случае он может запомнить последнюю строку на листе.
– Значит, играть Вулси будет Деннис? – осведомился Квиллер.
– НЕТ! – возмущенно забасил Ларри. – Хилари собирается сыграть его сам! Конечно, это вполне разумно, раз уж роль ему знакома. И ко всему он привезёт из Локмастера актрису на роль Екатерины. Она участвовала в его спектакле несколько лет назад.
– Когда начинаются репетиции? Я мог бы как‑нибудь вечером к вам заскочить.
– В следующий понедельник, – ответила Кэрол, – пять дней в неделю, начало в половине седьмого. Обычно мы начинали в семь, чтобы успеть после работы дома поесть, но Лошак объявил, что начало в шесть тридцать. Он хочет, чтобы я была его ассистенткой и дублершей Екатерины, Поскольку она живет в шестидесяти милях отсюда, приезжать на репетиции она сможет только два раза в неделю. Так что в остальные дни читать её текст придётся мне. – Она подняла брови в знак смирения. – Не скажу, что я от этого в восторге, но если я чему‑нибудь научусь, по крайней мере не всё будет потеряно.
– Я хотел в своей колонке напечатать биографию Ван Брука, но он наотрез отказался, – произнес Квиллер. – Без каких‑либо объяснений.
– Это в его духе, – пожал плечами Ларри. – Где сегодня Полли?
– Даёт званый обед для сотрудников библиотеки. Что хорошенького было сегодня на обед?
– «Люциан» – превосходен! Советую, если ещё есть, взять черносливовое суфле. У них оно нарасхват.
Чета Ланспик направилась к своей машине, а Квиллер – к ресторану, некогда перестроенному из старой мельницы. Официантка посадила журналиста за его любимый столик, а Дерек Катлбринк торжественно преподнёс ему стакан с минеральной водой и корзинку с хлебом. Хотя Катлбринк был всего лишь посудомойщиком, его высоченный, в шесть футов и семь дюймов рост и дружественные манеры вводили новых посетителей в заблуждение, и его частенько принимали за владельца ресторана.
– У меня пять ролей, – сообщил он. – В программке моё имя встречается пять раз – служащий Вулси, глашатай, палач, градоначальник Лондона и курьер. Палач мне нравится больше всего. Я буду с топором и в чёрном капюшоне.
– Тебе придётся то и дело менять костюмы, – заметил Квиллер.
– Брюки я могу не менять, а только пиджак и шапку.
– В шекспировские времена это называлось панталонами и плащом, Дерек.
– Я как раз об этом размышлял, – ответил юноша, – и пришёл к выводу, что лучше стать актером, чем копом. Клёвая работенка! Всю ночь гудишь, а потом спишь до обеда!
Тут появилась официантка, и Дерек пошёл к соседнему столику собирать грязную посуду. Квиллер заказал «люциан».
– И принесите, пожалуйста, если есть, кусочек сливового суфле.
На следующей неделе множество стоявших у театра машин свидетельствовало о том, что репетиции идут полным ходом, и Квиллер, рассчитывая получить материал для своей колонки, как‑то вечером решил взглянуть на то, что происходит. На часах была половина седьмого, когда он устроился в кресле у прохода, ожидая начала репетиции. Все актеры, кроме дамы из Локмастера, которую в этот вечер заменяла Кэрол, были в сборе. Не хватало только режиссера.
Без четверти семь Кэрол сказала:
– Не будем терять драгоценного времени. Давайте начнём со сцены, которую вчера Хилари зарубил. Пропустим пролог и начнем с первой сцены, как с самого «грязного» эпизода. Герцог Букингем и герцог Норфолк, а также лорд Эбергенни, прошу на сцену. Первым входит Норфолк, становится слева. Остальные – справа.
Три актера в повседневной одежде, очень уж непохожие на аристократов, с текстом в руках вышли на сцену.
– Норфолк, – обратилась к нему Кэрол из третьего ряда, – иди медленно, неторопливо. Ты же герцог… Вот так уже лучше. Эбергенни, выкажи почтение своему тестю, а не прячься за ним. Давайте повторим выход сначала и начнем со слов: «Добро пожаловать и с добрым утром!» – По мере продвижения вперёд Кэрол прерывала актеров замечаниями. – Норфолк, не смотри на него как на оратора, а слушай, что он говорит. Это у тебя на лице написано… И, Эбергенни, выше голову… Букингем, когда произносишь слова: «Ну, это вы хватили», спустись на пару ступенек со сцены.
Деннис произнёс свою умную фразу: «В любой пирог суёт он свой честолюбивый палец» и вдруг рассмеялся.
– Это моя любимая строка, – заметил он.
Сидевшие на передних рядах актеры слегка оживились и обменялись между собой понимающими взглядами.
– Прекрасно, – произнесла Кэрол, – повтори её ещё раз. И, Норфолк, не закрывай рукой лицо.
Когда они дошли до «грязного эпизода», Кэрол прочла слова кардинала Вулси и проследовала на сцену, присоединившись к остальным. Вдруг в конце зала с шумом распахнулась дверь.
– Что тут происходит? – раздался зычный и требовательный голос директора. Он направился по проходу к сцене, и тут на глаза ему попался Квиллер. – А вы что тут делаете?
– Жду, когда начнется репетиция, назначенная на шесть тридцать, – ответил Квиллер, взглянув на ручные часы.
– Вон! Вон! – Ван Брук указал на дверь.
Деннис Гаф подошел к краю сцены и возмущённо выкрикнул:
– О боже, да он имеет полное право тут находиться. В конце концов, он владелец этого проклятого театра.
– Вон! Вон!
Квиллер покорно вышел из зала и тут же тихо проскользнул на балкон. А Ван Брук без всяких объяснений и извинений приступил к репетиции. То, что его задержало, по всей видимости, и было причиной его гнева, который он вымещал почти на каждом из присутствующих.
– Архиепископ, – бесцеремонно начал он, – прекратите смотреть на свои часы! Вы же в шестнадцатом веке. А вам, Пожилая Леди, хочу напомнить, что вы играете в «Генрихе Восьмом», а не в каком‑нибудь «Дядюшке Уигли»! Руки у вас висят, как у кролика… Кто там хихикает за кулисами? Либо соблюдайте тишину, либо марш домой, Саффолк, в слове «коронация» пять слогов. Это возведение на престол, а не что‑то из области цветоводства. – В любой другой раз, когда он был в хорошем расположении духа, ничего подобного от него услышать было нельзя, но в этот вечер он изрыгал одни оскорбления и колкости. – Кампейус, вы можете играть римского кардинала, а не умирающего лебедя?
Ожидавшие своего выхода актеры в недоумении переглянулись. Застенчивый старичок Эддингтон Смит, игравший кардинала Кампейуса, привык к почтительному обращению, независимо от того, хорошо или плохо исполнял он свою роль на сцене.
Когда Ван Брук велел Анне Болейн перестать улыбаться идиотской улыбкой, её стальные глаза вспыхнули таким огнём, что его можно было заметить даже с балкона. Что же касается Денниса, то почти всю репетицию у него желваки ходили по скулам. В конце концов игравший Саффолка Дейв Ландрум швырнул свой текст директору и демонстративно вышел из зала. Квиллер сомневался, что следующая репетиция состоится и, более того, что пьеса вообще когда‑нибудь будет поставлена.
Тем не менее репетиции с горем пополам продолжались с новым Саффолком, а о том, как они проходили. Квиллер узнавал от Ларри, с которым два раза в неделю встречался за чашкой кофе в «Грозном псе».
– Хилари постоянно шпыняет Эдда Смита, – рассказывал Ларри, у которого уже хорошо отросла королевская бородка. – Старик вообще не пришёл бы в клуб, если б доктор Галифакс не прописал ему игру в театре как терапию. А голоса его всё равно не слышно, несмотря на то что Кэрол билась с ним отдельно. Он выкрикивает первые два слова, а потом постепенно переходит на шёпот. Деннис раза два заступался за него. У них с Ван Бруком настоящий конфликт.
– А как держится Кэрол?
– О, она просто святая! Кэрол молится на Хилари, потому что надеется у него чему‑нибудь научиться. Если ты меня спросишь, чему именно, то я отвечу: тому, что абсолютно не нужно режиссеру любительского театра. Одних актеров он прямо дрессирует, а на других ему просто наплевать. Локмастерскую даму он ублажает как может, остальных же оскорбляет направо и налево.
– Она действительно хорошая актриса?
– Да, играет она хорошо, но Кэрол или Фран с её ролью справились бы не хуже.
– А всё же кто она такая? – спросил Квиллер.
– Её зовут Фиона Стакер. Я про неё ничего не знаю, кроме того, что она играла Екатерину в Локмастере пять лет назад.
– А как дела со школьниками, что будут заняты в массовках?
– Их муштрует Кэрол, учит ходить, как подобает благородным воинам шестнадцатого века, а не мешкам с картошкой. Боюсь, Дерек со своим ростом и пятью ролями придаст пьесе комический оттенок. Он такой заметный, что зрители узнают его в палаче даже под чёрным капюшоном. Чего доброго, в сцене смерти Екатерины он ещё вызовет смех в зале! В конце пьесы он появляется в своей пятой роли посла короля сразу после слов Екатерины: «Но вот его чтоб никогда я больше не видала». Мы сами едва сдерживаемся, а зрители наверняка прыснут со смеху.
– Для разрядки в пьесе допустимы комические эпизоды, – заметил Квиллер.
– Да, но только не в сцене смерти Екатерины.
В день премьеры публика проявила глубокое понимание «Генриха Восьмого». Зрители плакали во время благородного прощания Букингема, затаив дыхание, восхищались великолепием коронации и изо всех сил сдерживались, чтобы не рассмеяться над очередным выходом Дерека на сцену. Когда же в массовых сценах появлялись юные сыновья и дочери сидящих в зале зрителей, зал оживлялся громким рокотом. По центральному проходу зрительного зала шествовала гвардия с алебардами, знаменосцы со знаменами, офицеры с жезлами, дворяне с мечами, графини с корнетами, жезлоносцы с короткими серебряными жезлами.
За весь спектакль были пропущены всего две реплики и сделана одна ошибка – не так уж плохо для премьеры. Квиллер, сидевший вместе с Полли у прохода в пятом ряду, в душе аплодировал Деннису, когда тот произносил свою острую речь; ежился, когда Эддингтон беззвучно открывал рот; затаив дыхание, созерцал Фран в роли Анны Болейн и со страхом ожидал появления Дерека, которое грозило разрушить всю сцену смерти Екатерины. К счастью, режиссер убрал его строки, дабы не дать повода для неуместного смеха.
Однажды за чашкой кофе с Квиллером Ларри заметил:
– Надо признать, что Хилари в роли кардинала на своём месте. Несмотря на его природное высокомерие, ему удалось создать убедительный образ Вулси. Но мне всё же кажется, что успех Букингема его задел. Когда опустился занавес, толпа поклонников ринулась за кулисы, чтобы увидеть Денниса. И когда Деннис впервые появился на сцене со словами: «Добро пожаловать и с добрым утром», было слышно, как сильно забились зрительские сердца.
– Твой Генрих был великолепен, Ларри, – вступил в разговор Квиллер, – прямо как с портрета Гольбейна.
– Этого как раз и добивался Хилари. – Он почесал подбородок. – Вот что я тебе скажу: жду не дождусь минуты, когда смогу сбрить эту бороду.
Спустя три недели он сбрил бороду, Ван Брука убили, а Деннис без видимых причин исчез в неизвестном направлении.

ЧЕТЫРЕ

Понедельник, который следовал за так называемым «случаем в саду», выдался пасмурным, под стать мрачным обязанностям полиции, которые та выполняла во дворе амбара. Снующие туда‑сюда служители порядка мешали Коко созерцать птиц поутру. Обычно он усаживался у огромного, выходящего в сад окна и любовался красными, жёлтыми, голубыми и коричневыми птичками, порхающими с ветки на ветку по старым деревьям и одичавшим ягодным кустарникам, некогда знавшим бережный уход.
Любимцем Коко был кардинал, который за окном по утрам и вечерам вызывал свистом своего холёного четвероногого друга. С красным опереньем, королевским хохолком, чёрной головкой и благородным клювом, кардинал был воистину птичьим королем. Казалось, он восхищался котом‑аристократом. И Коко всегда глядел на него заворожённо, лишь трепеща кончиком хвоста, словно в ответ на колыхание хвостового оперения птицы.
В это утро к амбару подкатил фургон с фотографом, но полиция изъяла у него камеры, лампы и треножники. С трудом Квиллеру удалось убедить служителей закона в том, что Джон Бушленд приехал по его приглашению сделать несколько снимков интерьера амбара.
Буши, как его звали близкие, живой и энергичный молодой человек, часто бывал в разъездах. Свитер у него был украшен его любимым лозунгом: «Сегодня – здесь, а завтра – нет» – шутка, которую он обычно отпускал по поводу своей рано облысевшей головы.
– Я слыхал про несчастье, – серьёзно заметил он хозяину. – Что‑нибудь прояснилось?
– Полиция ведёт расследование. Это всё, что я знаю. А как встретил известие Локмастер?
– Честно говоря, город облегченно вздохнул. Все боялись, что директор устанет от Пикакса и вернётся обратно к нам. Есть какие‑нибудь улики или соображения?
– По‑моему, убийца кто‑то из Локмастера. Он хотел навлечь подозрение на пикаксцев. Ты был знаком с Ван Бруком, когда тот возглавлял у вас в городе школу?
– Лично нет. Поскольку у нас с Вики нет детей, с директором нам сталкиваться не приходилось.
Буши с благоговением вскинул глаза на восьмигранное каменное сооружение с поседевшей от времени деревянной обшивкой:
– Мне нравятся треугольные окна вокруг крыши. Обязательно щёлкнем несколько кадров снаружи, но только когда уберется полиция.
– Жаль, что сегодня не солнечный день, – сказал Квиллер.
– Для внутренней съемки даже лучше. Не нужно думать о бликах.
– Пошли в дом. Будешь кофе?
– Только не сейчас. Работа прежде всего. – Когда они внесли фотоаппаратуру внутрь, Буши, поражённый освещением дома, воскликнул: – А я боялся, что будет темно. Белые стены и светлое дерево значительно облегчают дело.
– Я стремился к тому, чтобы не было тёмных углов и теней. В мрачной обстановке кошки могут легко затеряться, а я предпочитаю иметь их на виду. В противном случае у меня душа не на месте. – Он протянул Буши бинокль. – Там наверху, на одной из радиальных балок, ты найдешь знак первого строителя амбара: «Д. Мейфус и сын, 1881». Хорошо бы его как‑то запечатлеть. Запереть кошек наверху?
– Не стоит. А кто занимался мебелью?
– Фран Броуди. Я не хотел ничего простого и грубого, и она сказала, что современная мебель лишь подчеркнёт старинную конструкцию.
В гостиной стояли два дивана и огромное кресло с твидовой, цвета соломы, обивкой – все три предмета интерьера с неслаженными углами, смелой, современной конструкции. Столики были из белого лакированного бруса.
– В Локмастере ничего подобного не встретишь, – произнёс Буши.
Квиллер обратил внимание фотографа на то, что хотел бы заснять: сосновый шкаф, гравюры с изображением летучих мышей, наборную кассу, знаменитое пальто‑макинтош.
– Моя мать была из рода Макинтошей, – пояснил он.
– Конечно. Нет проблем. Всё, что скажешь. – Буши расхаживал по амбару, настраивая фотокамеру. – Куда ни глянь – везде глаз не оторвать. Углы осветить здесь будет не проблема – под балками и лоджиями полно места для осветительных ламп.
– Чем я могу помочь?
– Ничем. Электрических розеток, как я погляжу, у тебя предостаточно. Возможно, придется немного подвинуть кое‑что из мебели.
– Ну, раз я тебе не нужен, Буши, то я пойду. У меня есть кое‑какие дела. Захочешь пить – прохладительные напитки в холодильнике. Захочешь кофе – нажми на кнопку. Ну, пока! Насчёт телефона не беспокойся – включен автоответчик. Главное, смотри, чтобы кошки не выскочили за дверь.
Во дворе Квиллера остановил Броуди.
– Где Деннис Гаф? – Он произнёс его фамилию как Гоув.
– Не знаю, – отозвался Квиллер, – не видел его с субботы. Работа в амбаре закончена, и ему незачем здесь больше появляться.
– Он не был дома с той самой вечеринки.
– Возможно, он отправился в Сент‑Луис к семье. Разве Фран не знает, куда он поехал?
– Его так называемая «Ассоциация Гаф энд Паф» даже не имеет своего офиса, – недовольно проворчал Броуди.
– Мой амбар был его первой работой, – вежливо продолжал Квиллер. – Всё, что ему было нужно, – это телефон, чтобы выписать рабочих и материалы, так что он вполне обходился квартирой.
– Не знаешь, как разыскать его в Сент‑Луисе?
– Нет, но уверен, адрес тебе подскажет заместитель директора. Его фамилия произносится Гаф, а пишется Хауф. Дай ему время добраться до места, туда довольно долго ехать.
Квиллер направился в сторону окраины. Большую часть Пикакса можно было пройти пешком, и Квиллер, следуя старым привычкам, перемещался, где можно, исключительно на своих двоих. Чтобы добраться до остальных районов Пикакса, без колёс было не обойтись.
По пути в закусочную «У Луизы» он заглянул в букинистический магазин, пройти мимо которого было выше его сил. На этот раз он зашёл по делу. Недавно Эддингтон Смит приобрёл огромную частную библиотеку, и Квиллер тешил себя надеждой найти среди новых поступлений экземпляр своего бестселлера, написанного восемнадцать лет назад. Во времена взлетов и падений, обрушившихся на журналиста после тех далеких безмятежных дней, он не сумел сохранить ни одного экземпляра. Теперь же, когда судьба обернулась к нему счастливой стороной, он неустанно искал повсюду книгу «Город собратьев по преступлению», подписанную именем Джеймса М. Квиллера. Прежде он в середине имени писал инициал. Её нигде не могли разыскать даже нанятые им профессиональные детективы, в публичных библиотеках книги не было ни на полках, ни в каталогах. И всё же Квиллер не прекращал бесполезных поисков, словно родитель, разыскивающий потерянное дитя.
Магазин под названием «Книги от Эдда» представлял собой мрачную пещеру, наполненную до отказа пыльными серыми томами в твёрдом и мягком переплёте, с порванными краями и пожелтевшими страницами. В глубине магазина обычно появлялся и сам хозяин Эддинттон.
– Не попалась, случайно, моя книга? – спросил его Квиллер.
– Нет пока, но я ещё не всё распаковал, – ответил добросовестный букинист. – Полиция нашла какие‑нибудь улики?
– Мне об этом известно не больше, чем тебе, Эдд.
– Прошлой ночью я не мог уснуть. «Плоды греха – жестокие страданья». – Эддингтон по каждому поводу выдавал цитату, чем немало изумлял покупателей.
– Кто это сказал?
– Кажется, Уэбстер. 
– Который?
– Не знаю. А сколько их было?
В сторону Квиллера степенной походкой направлялся дымчатый персидский кот, по дороге смахивая пушистым хвостом пыль с книг. Наконец он остановился и уселся на биографии сэра Эдмунда Бэкхауса.
– Должен ли я воспринимать это как рекомендацию? – спросил Квиллер. – Или Орис Уинстон просто изволит отдыхать?
– Это, должно быть, интересная книга, – заметил букинист. – Автор – англичанин, занимался востоковедением и был своего рода мистиком.
– Беру, – решил Квиллер, который никогда не покидал магазина без покупки.
В закусочной он занял место у стойки и заказал яйца всмятку, жаркое по‑деревенски с хрустящей корочкой, ржаной тост и чёрный кофе.
– Что думаете об убийстве, мистер К.? – спросила официантка, которую, судя по бейджу, звали Алвола.
– Плоды греха – жестокие страданья  , – продекламировал он выразительным тоном.
– Это Шекспир? – полюбопытствовала она. Благодаря «Генриху Восьмому» Шекспир весь месяц не сходил с уст молодого поколения Пикакса. Не иначе как в следующем месяце классику грозила участь стать рок‑звездой или героем комиксов. – Очень похоже на Шекспира, – со знанием дела произнесла она.
– Нет, это написал другой крутой парень, – сказал он, когда она сунула нос в его книжку. Сам же Квиллер прислушивался к тому, о чём говорят за другими столиками. Директора никто не оплакивал, людей куда больше беспокоило то, что убийцей может оказаться кто‑нибудь из их знакомых – учащийся, друг или сосед. Царила атмосфера страха и возбуждения, в которой люди находили какое‑то удовольствие. Нет, положительно этому преступлению не суждено быть раскрытым, подумал Квиллер, потому что никто в округе этого не хочет.
Следующим пунктом его назначения была мастерская художественного оформления интерьера Аманды, куда он зашёл, чтобы повидать Фран Броуди. На работе девушка носила трёхдюймовые каблуки и более короткие, чем принято было в Пикаксе, мини‑юбки, – факт, не ускользнувший и от её клиента.
– Где твой босс? – войдя, спросил он.
– Аманда уехала в Центр. Как дела в амбаре?
– Работают представители властей. И, конечно же, молча. Я решил убраться оттуда на время.
– Отец сказал маме, что они нашли в машине ошмётки резины, которую, вероятно, использовали в качестве глушителя.
– Но кошки всё равно услышали выстрел. Они слышат даже шелест падающего листа.
– Хочешь, тебя развеселю? – спросила Фран. – Хилари заказал жалюзи на окна всего первого этажа, и их привезли нам сегодня утром. Я сказала Аманде, и её чуть не хватил удар.
– Что же у него за дом?
– Знаешь, один из тех, что стоят на Гудвинтер‑бульваре. Первый этаж в китайском стиле, он оформлял его сам. На окна мы ему в прошлом месяце заказывали тюлевые занавески. Наверху я никогда не была, но он говорил мне, что все спальни у него заняты книгами.
«Пожалуй, неплохо было бы проверить и это местечко», – подумал Квиллер, вспомнив о «Городе собратьев по преступлению».
– У меня есть ключ, и Аманда хочет, чтобы жалюзи были в доме, когда начнется ликвидация имущества. Не поможешь мне их туда доставить?
– Когда?
– На днях. Я дам тебе знать.
Прежде чем выйти из мастерской, он напомнил:
– Нужно что‑то делать с аквариумным эффектом в амбаре. Любопытные варвары то и дело глазеют в окна со всех сторон. То, что когда‑то было огромными дверьми амбара, теперь стало стеклянной стенкой.
– Небольшие жалюзи – и проблема будет решена, – ответила дизайнер. – Я как‑нибудь заскочу снять размеры окон. Твой ключ у меня ещё есть.
После этого Квиллер направился в публичную библиотеку, здание, которое вполне сошло бы за греческий храм, если бы у входа на постаменте не стоял велосипед, а у лестницы – коробка для книг. Пройдя вестибюль, он невольно повернул голову налево, туда, где мелом на доске была написана цитата дня – одна из задумок Полли. Квиллер ожидал прочесть: «Как ни бесчеловечны все убийства…» А вместо этого он увидел: «Любовь летит от вздохов ввысь, как дым». Свадьба в Локмастере настроила Полли на романтический лад.
В холле служащие горячо приветствовали самого богатого человека Мускаунти, который к тому же нашёл общий язык с их начальницей. Чтобы ввести их в заблуждение, он решил порыться на книжных полках и навести кое‑какие справки в компьютерных каталогах, после чего незаметно прошмыгнул по лестнице на бельэтаж. За стеклянной стенкой на столах читального зала были раскиданы свежие газеты, и за рабочим столом сидела Полли. На ней был обычный серый костюм и белая блузка, но выглядела она просто великолепно: её русые волосы до сих пор сохранили укладку, которую она сделала ещё перед свадьбой.
– Ты, как никогда… прекрасно выглядишь! – приветствовал её Квиллер. – Сразу видно, что хорошо провела уикенд. – Он опустился в одно из массивных дубовых кресел, которые были завезены сюда с момента постройки здания в 1904 году.
– Спасибо, Квилл, – ответила она. – Уикенд прошел и впрямь замечательно, но программа оказалась чересчур напряжённой. Поэтому я попросила тебя мне не звонить. Свадебная церемония была чудо как красива! На невесте было кружевное бабушкино платье с длинным, чуть ли не в шесть футов, шлейфом. Все были так взволнованы! Приём состоялся в Клубе наездников и охотников. Я танцевала с женихом и отцом невесты и… чуть ли не со всеми остальными.
Квиллер и Полли ни разу не танцевали вместе. Как‑то не представлялось возможности, да он и не знал, что Полли любит танцевать.
– Сколько же там было народу? – спросил он.
– Ширли сказала, что человек триста. Сын у неё просто красавец. Он как раз закончил школу юристов и будет работать в лучшей юридической фирме Локмастера. Это Ширли дала мне Бутси, когда её кошка принесла котят. Мы дружим уже двадцать лет. Её муж занимается недвижимостью. Его зовут Алан.
Она разговорилась, а Квиллер всё не мог взять в толк, с чего бы это. Обычно речь Полли была сдержанна и педантична; сделав краткое и емкое утверждение, она ожидала, что на это скажет собеседник.
Сегодня же она щебетала не умолкая, как молодая девушка после первого выезда в свет.
– Так, значит, ты завтракала в «Коне»? – погладив усы, спросил журналист. – Ну и что, ресторан действительно так хорош, как о нём говорят?
– Факт! Это очаровательное место, и я пробыла там даже дольше, чем рассчитывала.
Интересно, где она подцепила этот «факт»? Слово совсем не из её лексикона, а она повторила его уже не раз. Обычно она говорит «определенно» или «без сомнения», но «факт» – никогда.
– Расскажи мне о Хилари Ван Бруке, – продолжала она. – Все просто в ужасе и с нетерпением ждут результатов расследования.
– Можно мне закрыть дверь? – спросил он.
В читальном зале находилось несколько человек, а все пикаксцы, как известно, были жутко любопытны.
– По радио я слышала, что у тебя всю ночь проходила вечеринка, – произнесла Полли с явным упрёком.
– У ребят из ВПКЭКС талант передергивать факты, – заметил он. – Действительно, труппа «Генриха Восьмого» всем составом приехала ко мне около полуночи и уехала около трёх ночи. После того как они уехали, Коко вдруг стал вести себя беспокойно, и я насторожился. Вышел из дома и наткнулся на мёртвого Хилари. Убийца применил глушитель, но мой кот всё равно услышал выстрел. А может, инстинктивно почуял неладное. Во время вечеринки он забрался на шифоньер и оттуда все таращился на голову Ван Брука. Я счёл, будто Коко разнюхал, что директор носит парик. Он всегда умел отличить настоящее от подделки. Теперь же я думаю, что кот предчувствовал смерть директора – и то, что она придёт к нему через затылок  .
– О Квилл! Это уже чересчур. Я знаю, у котов есть шестое чувство, но чтобы они были провидцами, не поверю никогда.
– Коко не обычный кот.
– Ты не удивился, что Ван Брук пришёл на вечеринку? Говорят, он был нелюдим.
– У него были свои намерения, Полли. Он собирался затеять экскурсию для старшеклассников и надеялся провести их через мой амбар. Трудное дело, требует нервного напряжения, думается мне!
– Он был чересчур самонадеян. Любить его никто не любил, но за это ещё никто никого не убивал.
– Напрасно ты так думаешь. В прошлом месяце один тип убил соседа из‑за собачьих испражнений.
– Да, но это случилось в Центре. У нас тут всё по‑другому… Извини. – Зазвонил телефон, и она поспешно сняла трубку. – Миссис Дункан слушает… Да, доброе утро! Хорошо, у меня всё хорошо, спасибо… Факт!.. Хорошо, у меня сейчас конференция… Да, пожалуйста. – Повесив трубку, она сама себе улыбнулась.
Кто это? Квиллер хотел спросить, но передумал. Захочет, сама ему скажет.
– Пойду‑ка я лучше домой, – произнёс он. – Буши сегодня с утра снимает в амбаре.
– Иди, – ответила она, поправляя бумаги у себя на столе. – Его приглашали на свадьбу как официального фотографа. – Казалось, она была чем‑то озабочена, и журналист без лишних слов вышел из кабинета.
На обратном пути он сделал большой крюк, чтобы пройти мимо редакции «Всякой всячины». Ему вдруг пришло в голову, что корреспондент газеты мог кое‑что утаить от общественности. Пресса всегда была в курсе последних сплетен и знала то, о чём широкому кругу читателей было неизвестно.
Из кабинета главного редактора Квиллера окликнул Джуниор Гудвинтер:
– Эй, Квилл! Они что, выпустили тебя под залог?
– Если меня обвинят, Джуниор, я непременно за собой потяну и тебя. Так что будем в одной упряжке. Что слышно?
– Пока что никаких улик. Полиция как в рот воды набрала, но мы попытали мальчиков Динглберри и узнали, что прах директора по просьбе его адвоката предполагается переправить к Локмастер.
– И здесь не будет похорон? Это его последний плевок в душу местного общества. – Жители Пикакса обожали погребальные церемонии с оркестром и длинной процессией, следующей до кладбища. Эта традиция свято поддерживалась с прошлого века.
– Вот именно. Никаких похорон, – ответил редактор. – Мы предложили Лайлу Комптону заказать поминальную службу, но он сказал, что на неё никто не придет. Ещё он сообщил, что обязанности Ван Брука будет выполнять его заместитель, по крайней мере первое время, пока его не изберёт комитет. Парень очень толковый. и у него есть все возможности занять эту должность… На сегодня это все новости. Кстати, тебя хочет видеть Арчи.
Арчи Райкер с Квиллером были давними друзьями ещё в Центре, где вместе работали в «Дневном прибое». Все двадцать пять лет работы Арчи обходился рабочим столом, телефоном и компьютером. Теперь же, став издателем второсортной газеты, он обзавёлся шикарным, устланным ковром кабинетом и столом, на котором можно было сыграть в пинг‑понг. Более того, на окнах у него висели портьеры из мастерской Аманды, чему его коллеги по «Дневному прибою» ни за что не поверили бы.
– Садись, – пригласил он Квиллера. – Угощайся кофе.
– Спасибо, я только что выпил три чашки у «Луизы».
– Что там слышно?
– Все озабочены только одним: чтобы виновным не оказался кто‑нибудь из их знакомых. А на то, что в самом расцвете лет погиб выдающийся человек, столько сделавший для местной образовательной системы, всем наплевать. Конечно, он здесь был чужаком и невыносимым в общении, но убийство есть убийство, пусть даже его жертва – пария, а убийца – издатель местной газеты.
– Почему бы тебе с твоим красноречием не выступить в своей колонке?
– Нет, спасибо. Убийство произошло у меня во дворе, и я предпочитаю держаться от этой темы подальше. А тебе советую написать редакторскую статью. – Его рука невольно потянулась к усам.
– У тебя что, опять расследовательский зуд? – узнал редактор знакомый жест. – Думаешь, удастся самому что‑нибудь разнюхать?
– На этот раз нет. Я доверяю Броуди. Он здесь прожил всю жизнь. Я не удивлюсь, если услышу, что он уже знает того, кто нажал на курок, и готовит для него – или неё – ловушку, – Квиллер направился к выходу.
– Тебе что, Коко послал какие‑то сигналы? – с усмешкой спросил Райкер.
– Он постоянно таскает литеры из кассы, но единственное, что я от него слышу, так это требование еды. До скорого, Арчи.
По дороге Квиллер заглянул в кабинет Хикси Райс, где она со свойственным ей очарованием и энтузиазмом пыталась по телефону всучить владельцу продовольственного магазина рекламный проспект.
– Что‑нибудь слышно от Денниса? – спросил он после того, как она положила трубку.
– Его место на парковой стоянке по‑прежнему пусто. Почему он никого не предупредил – тебя, меня или Фран? Мне это не нравится.
– Если ты намекаешь на то, что он скрылся от правосудия, лучше выкинь эту мысль из головы, Хикси. Он славный парень и, конечно, поехал домой к жене и ребёнку – возможно, потому, что там произошло какое‑нибудь семейное ЧП, а может, в связи с тем, что жена нашла покупателя на их дом. Вероятно, она ему звонила, пока он был в театре, и оставила сообщение на автоответчике.
– Надеюсь, ты прав, Квилл.
Отказавшись от её приглашения отобедать в редакционном кафе, он отправился по своим делам дальше. Зашёл на почту и предупредил служащих повременить с доставкой ему корреспонденции до тех пор, пока не починят почтовый ящик.
– Должно быть, мальчишки тюкнули его мячом, – заметил работник почты.
– Возможно, – ответил Квиллер.
Стоявшие по соседству кучками посетители, пришедшие сюда за почтой или за тем, чтобы купить марки, судачили об убийстве. Заметив мистера К., они понизили голос и сменили тему.
Когда Квиллер вернулся домой, ряды служебных машин поредели, а фургон фотографа всё ещё стоял на месте.
– Как дела? – спросил журналист у Буши.
Фотограф упаковывал аппаратуру.
– Жду, чтоб рассказать тебе, что тут было. Помнишь, как вели себя кошки, когда ты привёз их ко мне в прошлом году?
– Как не помнить! Эти негодяи не хотели вылезать из переносной корзинки, – вспомнил Квиллер. – Я проехал ради них сто двадцать миль, а их было оттуда не вытащить никакими силами.
– Ну а сегодня все было наоборот. Они хотели попасть в каждый кадр. Стоило мне только настроить объектив, как они уж тут как тут. Снимаю кухню – и они вдвоём красуются на винтовой лестнице. Куда я ни наведу камеру, там обязательно на лестнице или дорожке окажется кто‑нибудь из этой братии.
– Нужно было запереть их на замок, – отозвался Квиллер. – Кошки – упрямые создания. Поймут, чего ты от них добиваешься, и делают всё наоборот.
– Не всё ли равно, попали они на фото или нет? Ведь снимки нужны, как я понимаю, лишь для страховки? Пусть думают, что у тебя два десятка котов, только и всего.
Квиллер следил, как Буши собирает вещи, и поражался тому, сколько аппаратуры влезает в небольшой по размеру футляр, где есть место всему на свете.
– Теперь я готов выпить кофе, – заключил Буши.
– Может, для начала лучше виски с острой закусочкой?
– Неплохая идея, но тогда лучше вино, если у тебя таковое найдётся.
– Что скажешь, то и будет. Лучший бар, чем у меня, только в «Кораблекрушении». Моих друзей всегда мучает жажда.
– Мучает. А сам ты не пьешь ни капли, – заметил фотограф. – Как тебе удаётся?
– Начнём с того, что я своё уже взял во времена безрассудной молодости и пополнил ряды трезвенников ещё десять лет назад.
Мужчины опустились в кожаные кресла с широкими подлокотниками, мягкими глубокими сиденьями и удобными подушками; рядом с ними находились книжные полки и наборная касса.
– Хорошо у тебя здесь, – вздохнул Буши. – По‑настоящему просторно. У нас тоже немало места, но всё‑таки ограничено размерами комнат. Коллекционируешь старый наборный материал, как я погляжу? У меня был знакомый – редактор из Локмастера, – так он собирал образцы шрифтов и рекламные афиши. У него была театральная афиша Театра Форда, датированная четырнадцатым апреля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, когда там был убит Линкольн.
Кошки заметили, что хозяин достаёт острые закуски, и моментально устроились на скамеечке для ног.
– Я всё же не прочь сфотографировать эту компанию у меня в мастерской. Сейчас есть спрос на такие снимки. Теперь, когда я познакомился с твоими сиамцами поближе, может, нам это удастся. Не привезёшь ли их как‑нибудь в Локмастер?
– Я готов сделать ещё одну попытку, – произнёс Квиллер.
– Ты когда‑нибудь был на наших скачках?
– Нет, скачки меня никогда не привлекали. По натуре я не игрок. Если я вкладываю доллар, то должен на столько же получить взамен.
– Скачки совсем другое дело, главное, что мне нравится, так это большой праздник на открытом воздухе: берут преграды лошади, лают гончие, рядком проезжают колесницы. Вот что: в следующий уикенд будут сентябрьские скачки. Бери с собой кошек и приезжай к нам. У нас полно свободных комнат. Кошки смогут вволю бродить по дому, они привыкнут к мастерской.
– Это надо обмозговать, – ответил Квиллер, – но заранее благодарю за приглашение.
– Вечером в субботу после скачек у нас обычно бывает вечеринка, а в воскресенье утром многие едут завтракать в «Конь‑огонь».
– Как же, слыхал я об этих завтраках. Вчера там была моя знакомая, Полли.
– Знаю. Я её там видел, и, похоже, она не скучала. Она и на свадьбе была до самого конца. Буфет, скажу я тебе, у них что надо, а вчера ещё работал и бар. Тебе непременно надо там побывать, Квилл. – Буши всегда был разговорчивым малым, а бокал бургундского прибавил ему словоохотливости. Вскоре их разговор перешёл на его новую лодку и на то, как клюет рыба на мысе Перпл‑Пойнт, на то, как сетует его жена, что у них нет детей, и на проблемы, связанные с проживанием в доме с вековой историей. Квиллер был благодарным слушателем – из личного опыта он знал, что пикантный материал для своей колонки можно найти там, где его совсем не ждёшь.
Когда Буши заговорил о бабушке жены, которая жила вместе с ними, сиамцы неожиданно встрепенулись; как настеганные, они соскочили со скамеечки, обежали вокруг каминной трубы раз, другой, понеслись по спиралевидной дорожке вверх на крышу, потом во всю прыть по балкам к кошачьей площадке, спрыгнули на лоджию, оттуда, стуча коготками, помчались вниз к жилому этажу и, приземлившись как ни в чём не бывало на прежнее место, принялись себя вылизывать. Время: тридцать пять секунд.
– Что бы это значило? – изумился фотограф.
– Полагаю, они советуют мне отправиться на скачки. Я принимаю твоё приглашение.
Напоследок гость выпил крепкий кофе, и Квиллер проводил его со всем фотоснаряжением к фургону.
– Что ты собираешься делать с садом? – осведомился Буши. – Он уже совсем никуда.
– Выкорчую мёртвые деревья и посажу что‑нибудь взамен, – ответил Квиллер.
– Можешь устроить из него птичий заповедник. Оставь ягодный кустарник и дикую вишню, а вместо яблонь посади что‑нибудь вроде кедров и кленов. В наш сад слетаются все пернатые в округе. Бабушка Вики помешана на птицах.
Вернувшись в дом, Квиллер решил узнать, как отнесутся кошки к идее птичьего заповедника. Вместо ответа Коко встал в позу: лапы врастопырку, голову вверх и хвост колесом.
– Ах вы безобразники! – пожурил кошек Квиллер, поднимая раскиданные по полу литеры из набора. На сей раз им приглянулись изображения белки, кролика, орла и морского конька. Две пластинки были засунуты под коврики – проделки, которыми обычно грешила Юм‑Юм. Верно, кошкам наскучило сидеть взаперти, подумал Квиллер.
– А не хотите ли погулять на воле? – спросил он.
Едва Квиллер достал шлейку и, позвякивая ею, поманил кошек к себе, как Юм‑Юм вмиг испарилась, а Коко решил пойти на риск. Запряженный в шлейку с поводком и восседая на плече хозяина, он прокатился до самого почтового ящика у шоссе. Квиллер пошёл не по Тривильенской тропе, а через заросший сорняком сад. Вокруг них над высокой травой порхали маленькие птички, время от времени садясь на её верхушки и раскачивая их во все стороны, – зрелище, приведшее Коко в трепет.
Приблизившись к шоссе, кот стал рваться вниз. Не исключено, что на этом самом месте убийца припарковал свой грузовик или фургон. Очень может быть, заключил про себя Квиллер, заметив в траве покинутое птичье гнездо. Помнится, Полли ему как‑то рассказывала, что некоторые птицы вьют гнезда на земле.
Выйдя на шоссе, Квиллер разрешил коту пойти своим ходом, и тот принялся исследовать следы от колёс на дороге и мелкие камушки на обочине. Почтовый ящик увезли на экспертизу, зато Коко нашёл кусочек стекла, который проглядели полицейские. Осколок от передних фар? Или от бутылки из‑под виски, которую какой‑нибудь хулиган после субботней гулянки швырнул в почтовый ящик?
Что бы то ни было, сказал себе Квиллер, к разгадке это ничуть не приближает. Между тем Коко настойчиво рвался вперёд. Вперёд в южном направлении – то есть туда, куда после роковой вечеринки повернула с проезда последняя машина.

ПЯТЬ

Следующий день после того, как Квиллер принял приглашение Буши на скачки, выдался солнечным; погода, согласно прогнозу, ожидалась замечательной, и сиамская чета пребывала в хорошей форме и весёлом настроении. Тем не менее Квиллеру в этот день было почему‑то не по себе. Верхние треугольные окна амбара, как обычно, создавали магический эффект, разбрасывая по интерьеру причудливые треугольники тепла и света. Вместе с солнцем двигались, видоизменялись и перемещались геометрические фигуры солнечных отблесков, приводя в замешательство кошек. Обычно Квиллер сам с восхищением созерцал медленный менуэт солнечного света, но в этот день у него на душе было неспокойно.
Утро началось без происшествий – с телефонного звонка из Локмастера:
– Квилл, это Вики Бушленд. Я так рада, что ты со своими сиамцами приедешь к нам на уикенд.
– Я тоже очень рад, – заверил её он.
– Надеюсь, погода не подведёт. Сегодня она просто чудо. У вас солнечно?
– Да, даже чересчур, – ответил он, оглядев светящиеся треугольники на полу, стенах и дверцах шифоньера. – Что от меня требуется по части организации уикенда?
– Разве что прихвати с собой бинокль и фотокамеру, чтобы заснять скачки. На субботние вечера в Клубе наездников и охотников принято одеваться довольно нарядно. Женщины бывают обычно в длинных платьях, но чёрный галстук для мужчин совсем не обязателен, А в остальном всё достаточно традиционно. В субботу сразу после скачек у нас будет пикник.
– Звучит заманчиво, – произнёс он скорее вежливо, чем искренне. К трапезам на открытом воздухе он никогда не питал никакого интереса: бумажные тарелки, пластмассовые вилки, расплющенные крутые яйца с остатками скорлупы, хрустящие от песка бутерброды с тунцом и муравьи в шоколадном кексе – такая перспектива ему совсем не улыбалась. С другой стороны, подобное мероприятие могло подкинуть ему стоящий материал для колонки «Из‑под пера Квилла», и к тому же у него был бы веский предлог в день открытых дверей улизнуть из дому. В субботу половина жителей Мускаунти, заплатив по пять долларов с носа, будет шастать вверх‑вниз по скатам амбара и, несомненно, наводить критику на проект камина и современную мебель. Но не только это побудило Квиллера принять приглашение Бушлендов. В глубине души его раздирало любопытство узнать, кто был тот тип, с которым Полли завтракала в ресторане «Конь‑огонь», после чего она, усталая и довольная, так поздно вернулась домой. Наверняка это он звонил ей по телефону, и она отвечала ему односложно, контролируя каждое слово, тогда как Квиллер ёрзал на дубовом стуле.
– С нетерпением жду предстоящего уикенда, – сказал он Вики.
– Ты сможешь приехать к ужину в пятницу? – спросила она. – Мы начнём в шесть с коктейлей. У нас будет небольшой праздник, потому что моя бабушка безумно жаждет с тобой познакомиться. Она была твоей поклонницей, когда ты ещё работал в «Дневном прибое», а теперь по вторникам и пятницам ради твоей колонки мы для бабушки покупаем вашу местную газету. А если случается, что в номере твоей заметки нет, для неё это сущая катастрофа.
– Я уверен, что твоя бабушка мне очень понравится, – отозвался Квиллер.
– Мы пригласим кучу народу: тебе не будет скучно. Тебя тут все знают, и наши друзья наслышаны о том, как вы с Буши после шторма оказались на необитаемом острове. Так что все с нетерпением ждут твоего приезда.
– И я жду этого часа с не меньшим нетерпением, – ответил он формально‑учтивым тоном, который обычно принимал в подобных случаях.
– Ты любишь мясной паштет? Нам нужно сервировать стол чем‑нибудь таким, что подошло бы для зубов моей бабушки.
– Если не брать в расчёт репу с пастернаком, то я, можно сказать, всеядный.
– А как насчёт кошек? Что едят они?
– О них не беспокойся. Я прихвачу для них какие‑нибудь консервы.
Под консервами для сиамцев он подразумевал лосося, куриную мякоть, филе белого тунца, крабовое мясо и омаров.
Насколько продумать еду для кошек было для него делом совершенно несложным, настолько одеться должным образом к вечеру в Клубе наездников и охотников стало настоящей проблемой. Синий костюм, который Квиллер хранил для траурных случаев, сгорел во время пожара. Кроме того, предпочтительней был бы смокинг, хотя бы ради того, чтобы развеять миф локмастерцев о том, что Мускаунти населяют аборигены, но такового у него и в помине не было. Единственный раз он брал смокинг напрокат, чтобы надеть его на свадьбу Арчи Райкера, и было это ни много ни мало, а двадцать лет назад, правда, насколько он мог судить, практика проката вещей до сих пор ещё существовала. И, насколько он опять же мог судить, молодые фермеры и овцеводы, фотографии которых появлялись на страницах «Всякой всячины», свои смокинги и фраки скорее всего брали напрокат в магазине товаров для мужчин «Скотти».
Времени оставалось мала Шёл он по улице быстрее обычного и поворачивался к витринам магазинов только затем, чтобы не упустить из виду очередной жёлтой афиши, которая под неугомонным сентябрьским солнцем ещё больше бросалась в глаза:

ЭКСКУРСИЯ ПО ЖИЛОМУ АМБАРУ
Суббота, 17 сентября, с 10 до 17 час.
Стоимость билета $5

Скотти встретил его у дверей.
– Послушай, парень, неужто ты опять это сделал? – воскликнул он с шотландским акцентом, который льстил посетителям шотландского и полушотландского происхождения (мать, Квиллера, все это знали, была из рода Макинтошей).
– Что сделал? – удивился Квиллер.
– Нашел ещё один труп! Что‑то не припомню, чтобы у нас находили трупы до твоего появления в наших краях.
Отмахнувшись от его замечания, Квиллер не без раздражения произнес:
– Я хочу взять напрокат смокинг и что‑нибудь подходящее к нему.
– О! Взять напрокат? Неужто наследнику Клингеншоена купить смокинг не по карману?
– Послушай, Скотти, я прожил тут уже четыре года, и за всё это время мне ни разу не потребовался парадный костюм и, вероятно, никогда больше не потребуется. У меня нет ни желания, ни нужды попусту тратить деньги.
– Вот это говорит настоящий Макинтош. Или твою мать звали Маккензи?
– Макинтош, – процедил Квиллер.
– Погоди, скоро у всех только и будет на устах новость о том, что богатейший человек в Мускаунти берёт напрокат смокинг. Человеку твоего положения, парень, положено иметь свой смокинг.
Квиллер, хоть и неохотно, всё же позволил себя уговорить. В примерочной владелец магазина вновь завёл разговор об убийстве:
– Если спросишь, что люди думают о Ван Бруке, то хорошего ничего не услышишь. Скорее только самое плохое.
– А для тебя он был хорошим покупателем? – осведомился Квиллер, полагая, что ответ Скотти будет основываться на полученной от клиента выручке.
– Не хорошим, зато частым. Он приходил, чтобы справиться о цветных водолазках, которые давно не выпускают… Полиция, я слыхал, кого‑то подозревает.
– Я не в курсе, Скотти. Кого? – простодушно спросил Квиллер.
– Ходят слухи, что Деннис Гаф скрывается. – Фамилию Денниса он произнёс как «Гау». – Жена мэра ездила на девичник в Мусвилл и видела, как этот парень тайком в небритом виде выходил из таверны «Кораблекрушение».
– Интересно, какими напитками их угощали на этом девичнике? Деннис в первый раз за несколько месяцев отправился в Сент‑Луис, чтобы увидеться со своей семьёй. И тут же его имя обросло слухами, и всё потому, что он не из здешних мест. Люди здесь, скажу я тебе, порядочные ксенофобы.
– Если хочешь сказать, что они не спешат платить по счетам, то тут ты попал в самое яблочко, парень.
Выйдя из магазина Скотти, Квиллер встретил Кэрол Ланспик, направлявшуюся в свой супермаркет.
– Слышал что‑нибудь? – осведомилась она.
– Ничего, – ответил он. – А ты?
– Погоди, сейчас услышишь! Мы только что получили письмо, которое Ван Брук отправил в прошлую пятницу, за день до смерти, где извещает нас о расходах на проезд той женщины из Локмастера. Восемь репетиций и двенадцать спектаклей – каждый раз сто сорок миль туда и обратно. Представляешь, во сколько это выльется, если считать по двадцать пять центов за милю? Семьсот долларов! Я знаю, она извела массу бензина, чтобы добираться сюда, не понимаю только одного: затем она нам понадобилась? 
– Клуб может позволить себе такие затраты?
– Мы опять оказались в неловком положении. Это ещё один пример самонадеянности Хилари. Он ни словом не обмолвился, что мы обязаны оплачивать ей транспортные расходы. Скотт Гиппел считает, что нам следует это просто игнорировать. Адреса её мы не знаем, а также не знаем, как зовут управляющего.
– А что говорит по этому поводу Ларри?
– Ларри ещё не в курсе. Он придёт в ярость. – Ей на глаза попалась жёлтая афиша. – Хорошо разрекламировали экскурсию по твоему амбару. Пять долларов за вход! Не захлебнется ли после такой выручки книжками Пикакская библиотека?
– Люди готовы расстаться с пятью долларами, лишь бы увидеть место преступления.
– Как это мерзко, Квилл!
– Мерзко не мерзко, но это так. Сама увидишь.
Простившись с Кэрол, Квиллер пошёл дальше, по дороге размышляя над предсмертным письмом Ван Брука. Кто же взял на себя хлопоты по его завещанию? Насколько велика его собственность? Кто её наследует? О связях бывшего директора мог знать только один человек в Пикаксе. Главный инспектор, который наверняка имел на него досье. А почему бы Квиллеру прямо сейчас не отобедать с Лайлом Комптоном, тем более что тот рад любому поводу вырваться из офиса?
Осенённый внезапной мыслью, Квиллер позвонил в городской комитет по образованию и пригласил Комптона к двенадцати дня в «Старую мельницу», после чего набрал номер ресторана и заказал столик. Для этого он воспользовался телефоном в интерьерном салоне Аманды.
– Узнал что‑нибудь новенькое? – спросила его Фран, когда он повесил трубку. – Я не могу ничего добиться от отца. Молчит как рыба. Не говорит даже с мамой, а о Деннисе ходят жуткие слухи.
– Откуда только берутся эти безосновательные слухи? – раздражённо произнёс Квиллер.
– Он неожиданно исчез из города.
– И без сомнения, уехал в Сент‑Луис по семейным делам.
– Я тоже так думаю, хотя он никого не предупредил… Как вчера прошла съемка?
– Я бы сказал, довольно неплохо. Буши сделал много кадров и обещал весь комплект отпечатать отдельно для тебя. Я увижу плоды его усилий в субботу. Еду на уикенд в Локмастер. Ты была когда‑нибудь на скачках?
– Нет, но говорят, это что‑то потрясающее.
Квиллер взглянул на часы:
– В двенадцать у меня встреча с Лайлом. Пока.
– Погоди минутку, Квилл. Не поможешь ли мне завтра отвезти жалюзи в дом Хилари?
– В котором часу?
– В девять утра не слишком рано? Знаю, ты любишь поспать.
– Только не по средам! Когда у меня убирает миссис Фулгров, я стараюсь под любым предлогом смыться из дому.
– Ну и договорились. Подъезжай к мастерской, поможешь мне загрузить жалюзи в багажник. Они в плоской картонной упаковке, большие, но не тяжелые. И… – лукаво добавила Фран, – мы будем с тобой в расчёте за эти два телефонных звонка.
Удовлетворённо поглаживая усы, Квиллер на удивление бодро зашагал в ресторан. Интересно, что же находится за задернутыми шторами на Гудвинтер‑бульваре?
Ресторан «Старая мельница» был перестроен из сохранившейся ещё с прошлого века каменной мельницы; достопримечательностями этого заведения были небезызвестный долговязый юноша, охочий до разговоров, а также старое мельничное колесо, которое постоянно вертелось, стонало и скрипело. Гостей пригласили к столику, за которым любил сидеть Квиллер: отсюда открывался прекрасный вид, да и находился столик вдалеке от грохочущего древнего колеса,
Дерек Катлбринк прохаживался по залу с кувшином воды и корзинкой хлеба.
– А вот и наш выдающийся бывший воспитанник, – произнёс главный школьный инспектор со свойственным ему цинизмом.
– Привет, мистер Комптон, – обратился к нему словоохотливый посудомойщик. – Видали меня в спектакле?
– Ещё бы Дерек, при твоём‑то росте. Да тебе все по плечо.
– Ха!
– Когда собираешься завершать своё образование, мальчик мой? Или ты положил целью жизни стать ветераном по уборке посуды в сорока семи ближайших штатах?
– Видите ли, моя новая девушка, которой я нравлюсь, не хочет, чтобы я поступал в колледж, – простодушно признался Дерек. – Мы видимся три раза в неделю. А вчера вечером мы катались с ней на роликовых коньках.
Проходящая мимо с пачкой меню официантка слегка подтолкнула Дерека локтем:
– Накрой столики шесть и девять, Дерек, а столик четыре просит ещё воды.
– Катлбринки были основателями города Уайлдкэт, – сказал Комптон, когда Дерек удалился, – но надо сказать, их созидательный дух постепенно иссякает. Каждое новое поколение выделяется всё большим ростом и больше ничем… Что хорошенького в меню? Я бы съел что‑нибудь лёгкое. Более существенное у меня есть дома. – Комптон был болезненно‑тощего телосложения, курил много сигар и питал слабость к овощам и салатам.
– Есть сыр, суп из брокколи, обычно такой густой, что может сойти за цементный раствор. Питы с начинкой из авокадо – стоит попробовать, очень вкусные. Луис‑салат из крабов – настоящий шедевр.
– Мне, пожалуйста, перец с сосиской, – сказал Комптон официантке. – Значит, кто‑то от Ван Брука решил всё же отделаться, – обратился он к Квиллеру. – Я всегда знал, что рано или поздно он своего дождётся. Жаль, что преступление произошло у нас, в Мускаунти, Это не пойдёт нам на пользу.
– Если ты считал его таким неприятным в общении, зачем тогда заключил с ним контракт?
– Нас подкупило то, что он был чертовски образован. Ты же знаешь, человек, если надо, может ужиться с самим дьяволом.
– Что будет с его имуществом? У него есть родственники?
– Единственный личный контакт, зарегистрированный в его документах, был с адвокатом из Локмастера. Когда полиция меня об этом известила, я с ним переговорил и предложил свою помощь. Он сказал, что покойный просил, чтобы его тело кремировали и прах отвезли в Локмастер. Потом адвокат спросил, кто назначен ликвидатором, и я назвал ему Сьюзан Эксбридж.
– Хилари был тёмной лошадкой, не так ли? Я сейчас читаю биографию китаиста сэра Эдмунда Бэкхауса, и там та же картина: блестяще образованный, эрудированный, с удивительными достоинствами человек был в то же время эксцентричным, и его поведение не укладывалось в нормы общества.
– Да, именно таким и был Хилари, – подтвердил Комптон.
– Даже имя его возбуждает любопытство, если не сказать – подозрение.
– Он взял себе имя Хилари Ван Брука, когда играл на сцене нью‑йоркского театра. И сделал это не из соображений социальной безопасности и не с целью скрыться от федеральных властей и тому подобного. Просто так принято в определённых кругах. Нам остается это признать. Его настоящее имя Уильям Смерпл не слишком подходило для бродвейской звезды.
– Или директора средней школы, – подхватил его слова Квиллер. – Я слыхал, он свободно говорил по‑японски. Это правда?
– Абсолютно. У нас как‑то по обмену учился японский школьник, и они с Хилари вели продолжительные беседы. Это уже говорит само за себя. У меня никогда не было ни тени сомнения относительно его профессионализма, хотя его решения частенько вызывали недоумение. Из‑за него мы потеряли чертовски хорошего сторожа и дворника, которому цены не было. Пэт Оудел отдал работе в школе сорок лет жизни. Добросовестнейший работник и душа‑человек, другого такого ещё надо поискать. Школьники ему доверяли свои тайны спрашивали совета – можно сказать, он был для них вроде мудрого старца. Но Хилари на это плевать хотел. Пожалуй, он просто завидовал популярности Пэта. Как бы там ни было, но директор создал для него такие условия, что Пэту Оуделу пришлось уйти.
– А что произошло с Тоддуислом?
– Дети испокон веку что‑нибудь подкладывали на стулья учителям или подбрасывали директорам в почтовый ящик. Теперь, когда Хилари нет, мы, по всей видимости, дадим Уолли аттестат зрелости, если он захочет. Но держу пари, что на своих чучелах он заколачивает куда больше денег, чем я, подбирая в школу кадры.
– Интересно, как при таких талантах и квалификации, – полюбопытствовал Квиллер после того, как они заказали яблочный пирог, – Хилари занесло в такие провинциальные города, как Локмастер и Пикакс? Он это как‑то объяснил?
– Да, во время нашей первой беседы. Сказал, что познал все лучшие и худшие стороны жизни и теперь хочет поселиться в тихом месте, чтобы заниматься науками и искусством и медитировать.
Не исключено, что он от кого‑то или чего‑то скрывался, отметил про себя Квиллер. Возможно, этот незаурядный человек числился в розыске. И скорее всего, его убийца приехал из Центра свести с ним старые счёты.
– Он говорил, что у него в библиотеке девять тысяч томов, – продолжал Комптон. – В основном его интересовали архитектура, садоводство, Шекспир и музыка барокко. Хилари имел три учёные степени.
– Ты проверил это, прежде чем предоставить ему место?
– Чёрт, нет. Мы поверили ему на слово, зная, какую огромную работу он проделал в качестве директора школы в Локмастере. И в самом деле, он оказался чертовски хорош для Пикакса, так что мы, боясь его потерять, никогда ему не перечили.
– Но теперь вы его потеряли, – сказал Квиллер.
– Я слыхал, полиция разыскивает твоего строителя, который удрал из города.
– Знаешь, Лайл, будь я кандидатом в доктора по общественным наукам, я бы защитил диссертацию, собирая сплетни в Мускаунти. Вот что я тебе скажу: у Денниса Гафа не больше мотивов для убийства, чем у нас с тобой. К тому же мне удалось узнать, что он сейчас едет домой повидать семью.
– Надеюсь, так оно и есть. – Комптон зажёг сигару, и Квиллер, воспользовавшись случаем, взял со стола счёт и, сославшись на то, что его ждут, извинился и ушёл. На самом деле с тех пор как он бросил курить, он не выносил табачного дыма. Однако в те времена, когда он сам дымил изогнутой трубкой и появлялся в прокуренных ресторанах, офисах и на вечеринках с коробкой шотландских сигар «Гроут энд Бодл № 5», Квиллер был в полной уверенности, что все окружающие млеют от удовольствия, вдыхая этот аромат.
Квиллер не солгал – у него действительно было свидание со Сьюзан Эксбридж, которая возглавила библиотечный комитет по проведению экскурсии в амбаре. По дороге в антикварную лавку он не мог отделаться от терзавших его подозрений. А что, если Деннис не поехал в Сент‑Луис? Вдруг он отправился куда‑нибудь за пределы Мускаунти, чтобы починить свой поврежденный автомобиль? Может, жена мэра действительно видела, как он выходил из «Кораблекрушения»? Но, трезво поразмыслив, Квиллер выкинул всю эту чепуху из головы.
Расположенная на Мейн‑стрит антикварная лавка «Эксбридж энд Кобб» имела образцовый вид. Стараниями мистера Оудела и миссис Фулгров витринные окна, золотые буквы на стекле, полированное красное дерево и медь на витрине – всё под ярким солнечным светом сияло чистотой.
Квиллер вошёл в магазин, и Сьюзан, ожидая увидеть покупателя, обернулась, изобразив на лице привычную улыбку, которая при виде посетителя тотчас сменилась испугом:
– О, Квилл, – вскричала она. – Ты слышал новости? Денниса разыскивает полиция, а его нигде нет.
– Только без паники, – произнёс он уже без прежней уверенности. – Он едет домой на Юг. Помнится, вы с ним вместе ушли с той вечеринки. Позволь узнать, что произошло потом?
– Он проводил меня к моей машине, которая стояла вдали, потом вернулся к своему фургону. И за весь вечер словом не обмолвился о том, что собирается в Сент‑Луис.
– Не обидишься, если я задам тебе личный вопрос?
– Давааай… – неуверенно ответила она.
– О чём это вы с Деннисом хихикали, когда уходили с вечеринки?
– Хихикали?
– Смеялись над чем‑то своим. Я не собираюсь лезть в ваши дела, но, может, в этом мы найдем какую‑нибудь зацепку, где его искать.
– Ну, – произнесла она, воспроизводя в памяти этот эпизод, – ничего такого не было. Речь шла о словах Пожилой Леди, с которыми она обращалась к Анне Болейн: «Вам рот набили скорей, чем вы разинули его». В последний вечер я произнесла их с особым ударением. В ответ на это в зале какой‑то остряк отпустил скабрезную шуточку, и Фрак метнула в меня уничтожающий взгляд. Знать бы, кто это сделал, я бы в долгу не осталась.
– Хммм, – пробормотал Квиллер, – я пришёл не за тем, чтобы устраивать тебе допрос, Сьюзан. Я пришёл справиться насчёт экскурсии по амбару. Как идёт подготовка, нормально?
– Возникла одна сложность, Квилл. Деннис собирался дать мне кое‑какие сведения о реконструкции амбара, чтобы помочь экскурсоводам отвечать на вопросы. А теперь как нам быть?
– Я кое‑что вам отпечатаю. Кто будет проводить экскурсию?
– Члены библиотечного комитета и ещё кое‑кто из добровольцев,
– На сколько человек вы рассчитываете?
– Мы отпечатали пятьсот билетов, и они хорошо расходятся. Завтра начнём распространять рекламные программки, к тому же будет передано несколько рекламных сообщений по радио.
– В пятницу я уезжаю на уикенд. Может, ты заскочишь ко мне в четверг утром до открытия лавки? Заберёшь ключи и проверишь, всё ли в порядке. А о Деннисе не беспокойся. Я уверен, что со временем всё выяснится и окажется, что все тревоги были напрасны.
Квиллер более или менее верил в то, что говорил, пока чуть позже не повстречал Хикси Райс. Она шла из банка.
– Квилл, я никак не могу застать тебя дома, – воскликнула она. – Сегодня утром я была в Мусвилле, навещала покупателей, и видела машину Денниса! Я ехала по дороге вдоль озера на восток. Он ехал прямо передо мной, а потом свернул с дороги к твоим владениям. Ведь это перед въездом к твоему коттеджу стоит столбик с буквой «К»?
Квиллер молча кивнул.
– Когда он повернул налево, я четко разглядела его склонившуюся над рулем фигуру. Вид у него был ужасный! У него есть ключ от твоего домика?
– Нет, он его вернул. В прошлом месяце я разрешил ему там репетировать. Он учил роль, бродя по безлюдному берегу.
– Что же нам делать?
– Сейчас подъеду туда, выясню, что случилось.
– Будь осторожен, Квилл, – предупредила Хикси. – А вдруг он свихнулся… или у него оружие… и он уже однажды убил…
– У Денниса нет оружия, Хикси. Он вообще против всего такого. Но что‑то с ним определенно не так. Сейчас же возьму машину и поеду в Мусвилл.
– Я отвезу тебя. Моя машина здесь. Надеюсь, ты не против прокатиться в моей развалине? Она взята напрокат.
Мусвилл находился в тридцати милях от Пикакса; дорога была довольно ровной, и они мчались на бешеной скорости, невзирая на положенное ограничение. Летний сезон был завершён, а охотничий ещё не начался, поэтому машин на дороге было раз‑два и обчёлся. Даже несмотря на яркий солнечный день, пейзаж за окном, опустошенный вследствие прежних лесозаготовок и разработок рудников, выглядел мрачно. Под стать ему шёл и разговор в машине.
– Если он попал в беду, – произнес Квиллер, – то почему не доверился мне? Я думал, мы с ним друзья.
– И мы с ним тоже. Я даже подумывала, не бросить ли работу в газете и не стать ли его агентом. Я могла бы заключить кучу контрактов и создать рекламу фирме.
Они подъехали к озеру; от стоявших на берегу летних домиков веяло заброшенностью.
– Моя хибара за следующим поворотом, – сказал Квиллер. – Сбавь немного скорость.
– Я нервничаю, – отозвалась Хикси.
Миновав столбик с буквой «К», предварявший въезд во владения Клингеншоенов, а также гряду дюн, они проехали через лесные участки и наконец оказались на просеке.
– Здесь никого нет! – произнёс Квиллер. – Тут‑то мы и припаркуемся.
Однако на сухой земле виднелись свежие, ещё не стертые ни песком, ни водой следы от колес, а у подножья дюн на берегу – следы ног. В самом летнем домике, закрытом на зимний период, не наблюдалось никаких признаков жизни.
– Если Деннис от кого‑то скрывался, то, скорее всего, ночевал в своей машине, – произнес Квиллер. – Ты хорошо знаешь управляющую Индейской деревни?
– У нас с ней неплохие отношения, в списке подарков к Рождеству она у меня стоит на одном из первых мест.
– Не могла бы ты добыть ключ от квартиры Денниса?
– Пожалуй, можно что‑нибудь придумать… Например, скажу, что он уехал и позвонил мне, чтобы я прислала ему кое‑какие бумаги, которые лежат у него на столе.
– Сгодится.
Дома в Индейской деревне были двухэтажные; на каждом из этажей располагалось восемь квартир, а посредине находился общий холл. Хикси провела Квиллера в свою квартиру, а сама отправилась к местной хозяйке. И вскоре вернулась с ключом.
– У меня такие соображения, – начал Квиллер. – После вечеринки Деннис вернулся домой под утро и тут на автоответчике или среди корреспонденции обнаружил нечто такое, что заставило его спешно уехать. Должно быть, причина была серьёзная, раз он скрылся. Возможно, ему угрожали.
Войдя в квартиру Денниса, они тихо и осторожно направились к его рабочему столу. Он весь был завален документами по реконструкции амбара – жёлтыми и розовыми бланками заказов на все цвета красок и типы гвоздей, которые пошли в работу. Из последней корреспонденции лежал лишь нераспечатанный счёт за телефон. Тогда Квиллер включил автоответчик.
Услышав первое сообщение, он достал свой портативный диктофон, который всегда носил в пиджаке вместе с ключами.
– Нужно записать, – произнёс он. – Я хочу, чтобы это послушал Броуди. Только никому ни слова. А теперь вернёмся в город.
Хикси припарковалась на театральной стоянке, и остаток пути – через стальные ворота и по лесным участкам – Квиллер проделал пешком. Уже издалека у заднего входа в амбар он приметил машину Денниса и, ощутив, с одной стороны, облегчение, а с другой – почуяв что‑то неладное, прибавил шагу.
Дверь заднего входа была открыта, и это его не удивило: Деннис знал, где лежит ключ. Квиллер вошёл в кухню и приветливо крикнул: «Эй! Есть кто‑нибудь?» Однако в ответ наверху раздалось лишь дикое мяуканье и невероятное урчание.
Утром, снедаемый мрачными предчувствиями, он решил запереть сиамцев в их лоджии. Теперь душераздирающая какофония кошачьих воплей, от которой стыла кровь в жилах, возвещала о присутствии смерти. У Квиллера перехватило дыхание. Он направился к центру помещения, медленно и тщательно исследуя все детали интерьера жилого этажа.
На коврах, стенах и белых каминных трубах проникавшее через верхние окна дневное солнце разбрасывало яркие треугольники, а на одну из этих фигур падала вертикальная тень – тень от висевшего на верхней балке человека.

ШЕСТЬ

Деннис Гаф, создатель импозантной конструкции амбара и любимец Театрального клуба, во вторник утром, достав из тайника ключ и открыв им дверь, вошёл в яблочный амбар. Забрался на верхнюю лоджию, перебросил веревку через балку и, соскользнув вниз, повис на ней.
Ошеломлённый жутким зрелищем, Квиллер позвонил в полицию. Трубку взял Броуди. Шеф полиции вошел в амбар со словами:
– Что я тебе говорил? Что я тебе говорил? Этот человек и застрелил Ван Брука. После чего не вынес мук совести.
– Ошибаешься, – ответил Квиллер. – Позволь мне прокрутить тебе одну пленку. Деннис приехал к себе после вечеринки на рассвете и включил запись на автоответчике. Вот что он услышал.
Из диктофона раздался женский голос, он звучал отчаянно и угрожающе:
– Не возвращайся домой, Деннис! Слышишь, никогда! Я подала на развод. Теперь у меня есть человек, который будет для меня настоящим мужем, а для Денни хорошим отцом. Денни о тебе больше никогда не услышит. Сказать тебе все равно нечего, и сделать ты ничего не сможешь, так что лучше и не звони. Сиди и развлекайся там на своем Севере.
– Прокрутить ещё раз? – осведомился Квиллер у Броуди.
– Нет, – ответил тот. – Откуда ты это взял?
– Я забрался к нему в квартиру так же, как он ко мне в амбар. Обнаружил сообщение на автоответчике и переписал его, чтобы опровергнуть твою версию. Деннис понятия не имел, что его подозревают, и, возможно, даже не знал, что Ван Брук убит. Он захлебнулся в собственной трагедии.
– Нам нужно оповестить эту женщину как ближайшую из родственников, – промычал Броуди, почесав подбородок.
– Предоставь это мне, – сказал Квиллер, который гордился тем, что умел деликатно преподнести трагическую новость и утешить близких умершего. Он набрал номер, который узнал от заместителя директора, и, услышав в трубке женский голос, тоном, свидетельствовавшим о его искренней заботе и чуткости, спросил: – Это миссис Хауф? – Произносить правильно фамилию Денниса было для Квиллера вопросом чести.
– Да? – ответила она.
– Это Джим Квиллер, друг вашего мужа, я звоню из Пикакса…
– Я не желаю говорить ни с кем из друзей этого подонка! – рявкнула она и положила трубку.
– Ты слышал, что она сказала, Энди? – возмутился Квиллер.
– Дай‑ка я попробую. – Броуди набрал тот же номер и, когда она вновь ответила, проговорил монотонным официальным тоном: – Вам звонят из полиции. Ваш муж умер, миссис Хауф. Самоубийство. Скажите, куда отправить тело… Благодарю вас, мэм.
– Я даже не могу повторить, что она сказала, – произнес Броуди, обращаясь к Квиллеру. – Но смысл её слов свёлся к тому, чтобы мы распорядились телом по своему усмотрению. Ей не нужен такой муж, ни живой, ни мертвый.
– Его друзья по театру всё устроят сами. Я позвоню Ларри Ланспику.
– Запись я заберу, – сказал Броуди. – Только никому о ней не говори. Официально Деннис под подозрением не был, поэтому опровергать слухи нет нужды. Пусть все думают что хотят, а мы продолжим расследование.
Пока врачи «Скорой помощи» и медицинской экспертизы выполняли необходимые формальности, Квиллер сообщил о случившемся ещё одному человеку. Это была Хикси.
– Ты скоро кое‑что услышишь в шестичасовых новостях, – начал он. – Деннис покончил с собой. – Выждав, пока утихнут её истерические всхлипывания, он продолжил: – О сообщении жены на автоответчике никому ни слова, слышишь, Хикси? Это приказ Броуди. Он найдёт настоящего убийцу и восстановит честное имя Денниса.
В шестичасовой сводке новостей телекомпания ВПКЭКС сообщила: «Сегодня в возрасте тридцати лет скоропостижно скончался строитель‑подрядчик Деннис Хауф, проживавший в Сент‑Луисе, штат Миссури. Смерть наступила… в пикакском амбаре… реконструкцию которого он недавно завершил». Фамилия покойного была произнесена как «Хак». «Скоропостижно скончался» в здешних краях употребляли как эвфемизм «самоубийства».
Квиллер мог себе представить, какие душевные муки претерпел его друг, прежде чем решиться на этот отчаянный шаг! С горечью Квиллер говорил себе: будь я здесь, я мог бы предотвратить трагедию. Когда‑то его собственная жизнь тоже пошла под откос. Он сам пережил потрясение после внезапно разрушенного брака, и ему знакомо чувство вины, безнадежности и собственной неполноценности, а также то, как больно быть отвергнутым. Обедать он не стал, поскольку сама мысль о пище вызывала у него отвращение, а кошек накормил наверху в их лоджии Коко, который чуял, что произошло нечто невероятное, вознамерился улизнуть и разнюхать, что именно случилось, но Квиллер сделал резкий выпад и преградил ему путь.
Спустившись на жилой этаж, Квиллер включил автоответчик; ему было не до праздных разговоров и не до того, чтобы удовлетворять чье‑то любопытство. Он заперся в кабинете, чтобы не видеть ни балок над головой, ни камина, ни треугольных окон. Он хотел забыться, окунувшись в книгу. И чем больше погружался в биографию Бэкхауса, тем больше находил параллелей с таинственной, но не менее значительной личностью Ван Брука. Тайна, окутывавшая жизнь директора, – неважно, удастся ли её раскрыть или нет, – усугублялась насильственной смертью. Следствие, уведенное в сторону ложными версиями, лишь расширило границы неизвестного.
В ту ночь за окном бушевала сильная буря. Прилетевшие из Канады ветры, разыгравшись над озером, с проливным дождем обрушивались на чахлые яблоневые деревья. К утру сад походил на останки кораблекрушения, а Тривильенская тропа – на болото. Квиллер заказал по телефону бригаду по очистке территории и несколько грузовиков с гравием.
После этого он наскоро принял душ и побрился, а также без особых церемоний накормил кошек. Это была среда, и он надеялся убраться из дому прежде, чем придет миссис Фулгров и примется вытирать пыль, пылесосить и начищать всё вокруг, потчуя его очередной лекцией. На этой неделе наверняка темой её будет убийство и самоубийство. И конечно, она не упустит случая пораспространяться относительно того, как много с кошек лезет шерсти. К счастью, встречи с ней Квиллеру удалось избежать, и перед тем как явиться к заднему входу мастерской Аманды, он даже успел перекусить кофе с булочкой в закусочной «У Луизы».
– Отец мне рассказал, – начала убитая горем Фран. – Он не стал обсуждать мотивы, но теперь все говорят, будто из этого следует, что Ван Брука убил Деннис.
– Мне нет дела до того, что говорят, думают, чувствуют, знают или полагают в Пикаксе, Фран, – раздражённо произнёс Квиллер.
– Я знаю, что у тебя на душе, Квилл. Я тоже очень переживаю. Мы с Деннисом так сблизились за время работы над амбаром. Мне его будет очень не хватать,
– Похороны организует Ларри. Панихида в часовне Динглберри будет скромной, только для близких друзей, после чего его захоронят рядом с могилой матери.
– А как к этому отнеслась Полли? – полюбопытствовала Фран.
– Мы с ней об этом ещё не говорили, – ответил он.
– У вас с ней всё в порядке? – заботливо спросила она.
– Что ты имеешь в виду? – резко ответил он вопросом на вопрос.
– Ну, видишь ли… её не было у тебя в ту субботу… а потом тебя видели в воскресенье в «Типси», как говорится, с другой женщиной.
– Ладно, где твои картонки? – сердито рявкнул Квиллер. – Сколько их всего? Давай грузить!
По дороге к Гудвинтер‑6ульвару, до которого было рукой подать, Фран сказала:
– Сейчас все соседи Хилари выставят свои телескопы. Не иначе как они решат, что мы пришли обчистить дом покойного.
– В Пикаксе все только тем и занимаются, что суют нос не в свои дела.
– О, ты ещё многого не знаешь. Есть у нас две любопытные особы. Им всюду надо сунуть нос. А встретишь их на почте – сама любезность! 
– Кто такие?
– Пожалуй, намекну тебе, – поддразнивая его, произнесла Фран. – Одна из них носит непромокаемую шляпку, даже когда светит солнце, а вторая всем говорит «радость моя».
– Спасибо за предупреждение, – поблагодарил Квиллер. – Хилари был для вас хорошим клиентом?
– Покупать он почти ничего не покупал, но любил заходить в мастерскую и распинаться о разных вещах, которые мы и без него знали. Ведь он считал себя верхом совершенства во всех вопросах. Как‑то он приобрёл у нас лампу, в прошлом году мы делали для него обивку для кресла, но первым крупным заказом были эти жалюзи. А потом случилось это!
– Полагаю, у твоего отца есть ордер на обыск и разрешение входить в дом.
– Понятия не имею, – с полным спокойствием обронила она.
– Он знает, что ты собираешься доставить в дом Хилари эти жалюзи?
– Нет, но Радость Моя это увидит, и он скоро узнает. Видишь ли, Квилл, с тех пор как я переехала жить на квартиру, у нас с отцом не ахти какие отношения.
– Это плохо. Очень жаль!
Фран припарковалась у заднего входа, и они принялись разгружать машину. Внутри дом выглядел так же, как и другие особняки на Гудвинтер‑бульваре: большие квадратные, с высокими потолками комнаты, соединенные широкими арочными перекрытиями; панели из тяжёлого тёмного, покрытого лаком дерева; массивные, со множеством изгибов лестницы, щедро украшенные резным деревом; высокие и узкие окна. Однако вместо наличествующей в других домах фамильной мебели и изощрённых тиснёных обоев в жилых комнатах Хилари стены были выкрашены в белый цвет, а на полу, кое‑где устланном татами, меж низких восточных столиков лежали напольные подушки. Убранство комнат дополняли фарфоровые статуэтки, японские завитки и многостворчатая ширма с изображением мчащихся галопом холеных лошадей. Единственной фальшивой нотой в общей музыке интерьера были висящие на окнах шторы.
– Хилари собирался заменить их на жалюзи, – сказала Фран, – которые пропускали бы с улицы свет и вместе с тем защищали от посторонних глаз. О стиле его жизни почти никто не знал.
– И как он мог так жить? – удивился Квиллер, который не представлял себе, как можно обходиться без больших удобных кресел и подставки для ног.
– Спал он, похоже, здесь, прямо на полу, а наверху, он говорил, у него кабинет, а также библиотека и комнаты для хобби.
Хобби! Квиллер напрягся.
– А что если я на них взгляну? – спросил он.
– Конечно, давай, – ответила она, – а я пока буду распаковывать и развешивать жалюзи. Знаешь, они изготовлены на заказ. И обошлись в десять тысяч долларов. Теперь неизвестно, сколько придётся ждать этих денег.
Квиллер медленно поднялся по изящной лестнице, размышляя о библиотеке из девяти тысяч книг, о которой упомянул Комптон. Интересно, нет ли среди них «Города собратьев по преступлению»? И есть ли к ним каталог? Когда же он вошёл в библиотеку, состоящую из нескольких комнат, надежда найти там что‑нибудь начала медленно таять: книги до сих пор лежали нераспакованными. Он переходил из одной комнаты в другую и повсюду находил сотни нераспечатанных пачек – во всяком случае именно в таком виде книги поступают из магазина.
Только в одной из комнат был мало‑мальский порядок, и вдоль всех четырёх стен тянулись книжные стеллажи. Очевидно, это был кабинет директора, поскольку здесь был письменный стол, комфортабельное кресло, настольная лампа и стереопроигрыватель. Что касается подобранных на полках книг, то они отвечали разносторонним вкусам хозяина: восточная философия, драматургия эпохи Елизаветы, архитектура, восточное искусство, костюмы восемнадцатого века, китайская национальная кухня, ботаника – и ровным счётом ничего о городской преступности.
Письменный стол, выдержанный в японском стиле, в котором был исполнен весь нижний этаж, сиял в этом укромном уголке образцовой чистотой и порядком. Медный перочинный ножик в форме китайского дракона лежал строго параллельно подставке для ручек, выполненной из оникса. С той же геометрической точностью были расставлены на столе по левую руку – телефон, по правую – оправленная медью и запертая на ключ шкатулка. Между ними, посреди рабочего места, находилась чистая записная книжка, на которой лежала аккуратно сложенная пачка писем. Очевидно, Ван Брук получил их и прочёл в субботу, после чего сложил обратно в конверты.
В кабинете стояла гробовая тишина. Порой снизу доносились шаги Фран и звуки рвущейся бумаги. Прислушиваясь время от времени, не стихла ли деятельность внизу, Квиллер принялся изучать почту. Здесь были счета на коммунальные услуги, на подписку журналов, а также из автострахового агентства. К сожалению, ничего подозрительного, угрожающего жизни директора, Квиллер среди них не обнаружил. Лишь один небольшой конверт, небрежно подписанный от руки в левом верхнем углу, возбудил его любопытство: «Ф, Стакер, 231, Четвертая улица, Локмастер». Удостоверившись, что Фран ещё вся в работе, он осторожно достал письмо из конверта и прочёл:

Дорогой мистер Ван Брук, я очень Вам благодарна за 200. Я даже не подозревала, что Вы собираетесь оплатить мои расходы на бензин. Спасибо за то, что пригласили меня сыграть в Вашей постановке. Деньги, безусловно, придутся нам очень кстати. Я собираюсь купить на них ботинки для Робби. 
Ещё раз благодарю, 
Фиона. 

– Двести баксов! – тихо проговорил Квиллер, обращая свое восклицание к окружающим его книжным полкам. – Ну мошенник! Пятьсот долларов с каждой сделки! Уж не была ли такая благотворительность одним из его хобби? – Квиллер дернул ящики стола, но те оказались запертыми.
После этого он аккуратно вложил письмо в конверт, когда вдруг в изолированный от внешнего шума кабинет проник какой‑то жужжащий звук. Прежде Квиллер его не слышал. Казалось, он исходил из дальнего конца второго этажа, и Квиллер направился туда по коридору. Впереди через дверь струился розовый свет. Квиллер осторожно приблизился и заглянул внутрь. Жужжание издавал трансформатор; к потолку была прикреплена батарея окрашенных в розовый цвет светильников, которые только что включились по таймеру.
Под светильниками на выстроенных в длинный ряд столах стояли подносы с комнатными цветами – нечто вроде зимнего сада, но растения уже начали вянуть. Вероятно, со дня смерти Ван Брука их никто не поливал. Что же это за растения? Квиллер явно не был цветоводом, но мог поручиться, что среди них не было конопли  . Среди зелени попадались фиолетовые цветы. Он понюхал один из листочков, предварительно растерев его пальцами, но никакой подсказки не получил. На всякий случай отломил веточку и сунул в карман рубашки, намереваясь дать это на экспертизу Коко.
– У меня всё, Квилл, – окликнула его Фран снизу, – я сделала всё, что нужно. Пошли.
Загрузив в машину обёрточный картон, они поехали обратно.
– Ну и что ты думаешь обо всём этом? – спросила Фран.
– Назвать это местечко таинственным – всё равно что ничего не сказать. Хотелось бы не пропустить момента, когда книги пойдут на продажу. А что за растения он выращивал наверху?
– Никаких растений я не видела. Наверх он меня никогда не приглашал. Когда я приходила делать замеры для жалюзи, он принёс мне чашку кофе, и мы сидели на полу на подушках, скрестив ноги по‑турецки. Надеюсь, Аманда сумеет получить деньги за эти жалюзи.
– Аманда никому не даст себя провести – ни живому, ни мёртвому.
– Хочешь услышать хорошие новости? – спросила она. – Мы получили твои гобелены и могли бы завтра их повесить на место – как раз ко дню открытых дверей.
– Как они выглядят?
– Я их ещё не распаковывала, но меня терзают страшные сомнения, и я решила, дабы не делать поспешных выводов, прежде доставить гобелены в амбар.
– Нужна помощь?
– Нет, я приеду с Шоном, это наш монтер, мускулами он наделен щедрее, чем умом, и если что‑то делает, то делает на совесть.
– Как вы собираетесь их вешать?
– На специальные ковровые крючки. Не возражаешь, если мы подъедем часов в пять?
Фран всегда назначала свои дела в доме Квиллера на конец дня, что обязывало его предлагать ей коктейль, после чего само собой напрашивалось приглашение на обед. И как только Ван Бруку удалось отделаться чашкой кофе?.. Нет, Квиллер был вовсе не прочь отобедать в приятном женском обществе. Но этого не одобрила бы Полли.
Фран подкинула Квиллера к лавке Скотти, где он собирался купить тёмно‑синий костюм. На похоронах Денниса Квиллеру предстояло нести покров для гроба. Жаль, что раньше ему не пришло в голову вместо смокинга приобрести тёмно‑синий костюм. Может, Скотти согласится взять смокинг обратно? Квиллер терпеть не мог покупать две вещи, когда можно было обойтись одной. Тем не менее заикнуться Скотт и о том, чтобы вернуть смокинг, он не решился. Во время примерки хозяина лавки подмывало поговорить о самоубийстве Денниса, но насупленные брови и отрывисто‑грубые ответы клиента не дали ему возможности развить эту тему.
Из магазина Квиллер направил свои стопы в редакцию «Всякой всячины». Едва он переступил порог кабинета Арчи Райкера, как редактор вскочил на ноги:
– Квилл! Где тебя носит? Я слышал сообщение по радио вчера вечером и пытался с тобой связаться. Почему ты не перезвонил? Мы как раз готовим рубрику «Внезапно скончался», но в полиции с нами отказываются говорить. В чём дело?
– Не знаю, – ответил Квиллер.
– Не означает ли всё это, что дело Ван Брука закрыто?
– Нет. Ни в коей мере.
– Почему ты так уверен? Тебе шепнул что‑то Коко? – пошутил над другом Райкер.
– В полиции есть доказательства. Это всё, что я могу сказать, и не спрашивай меня, откуда я знаю. Но я хочу тебе кое‑что предложить, Арчи.
– Валяй.
– Полагаю, тебе следует дать редакционную статью такого содержания: «Преступление есть преступление! Предлагаю награду в пятьдесят тысяч долларов тому, кто сообщит подробности убийства». С одной стороны, это пресечёт слухи о том, что в убийстве подозревают Денниса, а с другой – может помочь Броуди. Расходы за счёт Фонда К.
– Нам следует сообщать имя пожертвователя?
– Нет. Пусть оно остается за кадром. Как скоро сообщение выйдет в свет?
– В пятницу.
– Отлично. Меня здесь не будет. Я на уикенд еду в Локмастер на скачки.
– Везёт же некоторым! Говорят, это убойное зрелище.
Идти домой Квиллеру было рановато. Миссис Фулгров наверняка ещё вовсю наяривала шваброй, веником и щёткой. Поэтому он решил зайти в библиотеку и поведать Полли о своих планах на уикенд. Они не виделись и не говорили целых два дня, с того подозрительного телефонного звонка, от которого у Полли загорелись глаза и зарделись щеки.
В вестибюле библиотеки его встретила цитата дня: «Зло переживает людей, Добро же погребают с ними».
Не менее торжественным прозвучало и приветствие служащих библиотеки. Когда же он собрался подняться по лестнице, одна из сотрудниц его окликнула:
– Её нет на месте, мистер К.
– Она в парикмахерской, – пояснила вторая.
– Я просто хочу посмотреть газеты, – ответил он.
На столе читального зала лежал «Локмастерский вестник», который издавался в период лесозаготовительных работ уже более ста лет. Тираж 11500 экземпляров. Редактор Киплинг Мак‑Дайармид.
Первая страница «Вестника» была посвящена предстоящим скачкам: пять заездов с призовым фондом в 75 000 долларов, которым будут предшествовать состязание гончих, парад экипажей и концерт, подготовленный учениками средней школы Локмастера. На парковочной стоянке с видом на скачки оставались свободные места по цене 100 долларов, число зрителей на каждое из них не должно было превышать числа помещающихся в машине людей. Все сведения о скачках можно прочесть на боковых решетках, включая списки лошадей, их владельцев, тренеров и наездников, которые примут участие в заездах, а также инструкции относительно того, как положено одеваться на скачки и что брать с собой на пикник.
Услышав бойкий стук каблуков на лестнице, Квиллер отложил в сторону газету и тут же встретился с библиотекаршей взглядом. Выглядела она безукоризненно, но девичий задор, которым она лучилась после продолжительного завтрака в ресторане «Конь‑огонь», померк.
Полли сразу же проследовала к своему столу.
– Квилл, прими мои соболезнования насчёт Денниса, – мягко проговорила она. – Для тебя, должно быть, это большая утрата.
– Это большая утрата для очень многих людей, Полли.
– Полагаю, из всего этого следует, что Деннис… что теперь дело Ван Брука закрыто, – предположила она, садясь на своё рабочее место.
– Полагаю, что из этого ничего не следует, кроме того, что Мускаунти потерял замечательного строителя и талантливого артиста.
– Некоторым в Пикаксе директор так насолил, что они готовы сделать из Денниса национального героя. Ты что, читаешь «Локмастерский вестник»? Ну и как? – При упоминании названия города её лицо прояснилось.
– По изобретательности этот листок сильно уступает нашей «Всячине», хотя ему не откажешь в дружелюбном настрое. Говорят, Локмастер дружелюбный город. Правда дружелюбный? – Подчёркнуто повторяя это слово, он изучал её прощупывающим взглядом.
Веки Полли на долю секунды дрогнули.
– Мне все показались очень сердечными и гостеприимными. – И, приободрившись, она весело добавила: – А не хотел бы ты этот уикенд провести как‑нибудь по‑особенному? Скажем, махнуть на болота в Перпл‑Пойнт и полюбоваться птицами?
Теперь настал черёд Квиллера:
– Я бы с радостью, но я хочу полюбоваться лошадьми в Локмастере. Я и пришёл, чтобы тебе это сообщить. Бушленды пригласили меня на скачки. Я пробуду там три дня.
– Вот как? – Ей не удалось скрыть своего разочарования. – Ты никогда не говорил, что интересуешься лошадьми.
– Меня интересуют не столько лошади, сколько люди. Глядишь, удастся раздобыть материальчик для «Пера Квилла».
– Мне приходить кормить Коко и Юм‑Юм, пока тебя нет?
– Их королевские величества приглашены вместе со мной, кроме того, они заполучат свои портреты, сделанные высококлассным фотографом.
– Какая честь! – наигранно произнесла она. – Когда вы уезжаете?
– В пятницу. После похорон.
– Тогда, может, придёшь завтра вечером на ужин? Я бы могла запечь цыпленка.
– Я бы с удовольствием, но Фран в пять часов собирается вешать гобелены, и я не знаю, как долго это протянется и не возникнет ли по ходу дела каких‑нибудь проблем.
Полли расправила плечи и глубоко вздохнула – жест, которым она всегда пыталась побороть своего внутреннего демона – ревность. Она поднялась и сказала:
– Тогда увидимся, когда вернешься.
Квиллер медленно побрёл в амбар. После утренних событий у него пропало желание писать биографию Таинственного человека Мускаунти. Ещё нужно было провести тщательное расследование. Прежде всего неплохо было бы взглянуть на личное дело директора в офисе Лайла Комптона. Учителя и родители Пикакса и Локмастера, должно быть, проявят в этом деле завидную солидарность. Адвокат Ван Брука наверняка согласится дать интервью. И конечно, Фиона Стакер. Её отношения с Ван Бруком могут стать отдельной историей. Нужно также связаться с университетами, которые присуждали Ван Бруку степени, и с регистрационным бюро Нью‑Йорка. Квиллер с радостью предвкушал намеченную программу действий. У него была слабость к чужим историям и талант развязывать языки застенчивым и неразговорчивым людям.
Он вспомнил письмо Фионы Стакер. Если Ван Брук надул Театральный клуб на пятьсот долларов, то, скорее всего, за ним и прежде водились в той или иной степени такие подвиги, как хищение, остроумное финансовое мошенничество, уклонение от налогов. Для этого у него были все данные – и голова на плечах, и крепкие нервы. Контрабанда ценностей Востока могла привлекать его с разных сторон – как интеллектуально, так и эстетически. Что же находится в этих бесчисленных пачках на втором этаже странно обставленного дома?
Приблизившись к амбару, Квиллер расслышал приветственное мяуканье кошек, и это навело его ещё на один вопрос. Во время вечеринки Коко впился взглядом в голову Ван Брука. Не учуял ли кот в его мозгу чего‑нибудь странного? Скажем, преступных замыслов? Хотя эта идея и казалась притянутой за уши, такой удивительный кот, как Коко, по своим способностям вполне ей соответствовал.
Однако, с другой стороны, пристальный взгляд Коко мог также означать, что внимание кота привлекли фальшивые волосы на голове директора.

СЕМЬ

Едва открыв глаза в четверг утром, Квиллер вышел из спальни на открытую часть лоджии и тут услышал знакомое кюи? кюи? кюи?  «Все вопросы, вопросы, – пробубнил он, на ощупь спускаясь по винтовой лестнице, чтобы приготовить себе кофе. – Вот подкинул бы кто‑нибудь для разнообразия хоть несколько ответов». Он нажал кнопку кофейного комбайна – раздался шум мелющегося зерна. Хорошо ещё, что агрегат в полном порядке. Страх прийти однажды пасмурным утром на кухню и обнаружить, что кофейный аппарат вышел из строя, преследовал его, словно навязчивая идея.
Наверху раздавалось требовательное мяуканье. Квиллер поднялся по скату на верхний этаж и выпустил сиамцев из заточения. Юм‑Юм выплыла из апартаментов степенно, как принцесса, знающая себе цену, а Коко оголтело понёсся по скату вниз и спрыгнул с нижней лоджии в мягкое кресло, откуда бросился к окну поприветствовать своего крылатого дружка. Там он на какое‑то время замер, трепеща лишь кончиком хвоста и ожидая, пока вертящий во все стороны головой кардинал наконец его приметит. Вскоре на проезде показалась грузовая машина, приехавшая разровнять щебенку, и кардинал удалился в более безопасное место.
Себе на завтрак Квиллер достал из холодильника датское пирожное, а кошкам вытащил из вакуумной упаковки ростбиф с чесноком и сыр «рокфор» на гарнир. После этого бросил пару грязного белья в стиральную машину, ополоснулся в душе и едва успел побриться, как приехала в своем длинном, блестящем, первоклассном автофургоне Сьюзан Эксбридж.
– О Квилл, я не нахожу себе места! – с порога произнесла она и плюхнулась в ближайшее кресло. – Деннис был таким милым! Как он мог всё одним махом обрубить! Что им двигало! 
– В этой истории слишком много непонятного, – ответил Квиллер. – Выпьешь кофе?
– Если можно, то с ложкой чего‑нибудь покрепче для успокоения нервов. 
Например… с ромом?
Она кивнула в знак благодарности.
– Послушай, Сьюзан, скажи‑ка мне лучше, как ты собираешься управиться с этим скопищем народа, который нагрянет сюда в субботу?
Сделав несколько глотков, Сьюзан открыла портфель и достала оттуда план экскурсии.
– В билетах напечатано, что проехать к амбару следует по Мейн‑стрит, а припарковать автотранспорт можно на стоянках возле театра, здания суда или церкви. Мы все их освободили от машин.
– А что, если кто‑нибудь во избежание машинной толчеи поедет по Тривильенской тропе?
– Проезд предназначен для экскурсоводов, для остальных он будет заблокирован. Указатели приведут посетителей через лесополосу к главному входу амбара. Чтобы защитить пол, внутри постелют пластиковое покрытие, а ковры огородят натянутыми на стойках веревками. Внутрь будут запускать ограниченное число человек.
– Они будут подниматься на лоджии? Мне бы не хотелось, чтобы они совали нос ко мне в спальню.
– Естественно нет. Все скаты будут огорожены веревками. Экскурсанты только обойдут по кругу весь жилой этаж и выйдут через кухонную дверь. Экскурсоводы будут следить за потоком людей. Снимать амбар на плёнку будет запрещено.
– И это всё? За целых пять долларов? – удивился он.
– Все билеты проданы, и мы могли бы продать ещё. Видишь ли, после того как… то есть наутро в среду спрос неожиданно возрос. Библиотеке привалит «кусочек» в двадцать пять тысяч долларов. Полли просто в экстазе.
Квиллер знал, что заведующей библиотекой вообще не свойственно быть в экстазе. Она могла чему‑то радоваться, быть довольной или даже сверхдовольной, но быть в экстазе  – это ей не дано. Однако замечание Сьюзан напомнило Квиллеру, что дамы некогда вместе работали в библиотеке, хотя дружить не дружили.
– Ты всё прекрасно организовала, Сьюзан, – оценил её труды Квиллер. – Вот ключи от главного и заднего входа. Держи их пока у себя, я заскочу за ними к тебе в лавку на следующей неделе.
Красивая и интересная женщина, отметил про себя Квиллер, когда за Сьюзан закрылась дверь, но не в его вкусе: слишком воинственна и напыщенна, и читать она не любит.
Днём, когда Квиллер потчевал своих питомцев дьявольскими подвигами сэра Эдмунда Бэкхауса, к нему прибыла ещё одна гостья. Кошки, растянувшиеся в раскованных позах и убаюканные сладостным голосом хозяина, вдруг встрепенулись на звук, который не способно было уловить человеческое ухо. Они навострили ушки, подняли головы, вытянули шеи, встали на все четыре лапы, взяли старт и ринулись к входной двери, словно туда приплыл пароход свежих омаров. Через некоторое время и Квиллер услышал, что привлекло их внимание: по дороге с грохотом двигался автомобиль, которому давненько не приходилось этого делать.
Это был винный фургончик Лори Бамбы, его секретаря и советчика по всем вопросам, касающимся котов. Её длинные золотистые волосы, переплётенные и завязанные лентами, оказывали магнетическое действие на котов, которые, в свою очередь, всегда встречали её радостным урчанием и терлись об икры ног.
– Какой сюрприз! – воскликнул Квиллер, пропуская её вперед. Обычно сделанную ею работу привозил муж, и он же забирал недельную почту.
– Ник рассказал мне, что у тебя просто чудо, а не амбар, вот я и не удержалась, чтобы на него не взглянуть. Держу пари, что кошки от этих скатов и лоджий в восторге.
– Позволь мне показать тебе моё жилище. Пятидолларовая экскурсия в субботу ограничится демонстрацией жилого этажа, но тебе, как особо приближенной к Коко и Юм‑Юм, разрешается подняться по кошачьим дорожкам и посетить их верхние покои.
– Прежде давай разделаемся с почтой. Вот сорок семь писем тебе на подпись. Те, которые личных дел не касаются, я подмахнула за тебя. А всякую чепуховину отправила в мусорную корзину.
Квиллер с Лори направились вверх по скатам, после чего обратно вниз, а вслед за ними, задрав хвосты, шествовали кошки. Не успела она сесть, как сиамская чета оказалась у неё на коленях.
– Мне хотелось бы приучить Юм‑Юм гулять со шлейкой. С Коко в этом деле нет проблем, – сказал Квиллер.
– Просто дай ей возможность побегать в ней по дому, чтобы она к ней привыкла, – предложила Лори. – А ты знаешь, Квилл, что у тебя тут отличные условия пускать пузыри?
– Пузыри? – с удивлением переспросил он.
– Да, мыльные пузыри. Стоишь на лоджии и пускаешь их вниз к кошкам, а те подпрыгивают и стараются их поймать. Кошки будут рады без памяти.
– Хм. – Он задумчиво погладил усы. Если, чего доброго, пронюхают про это городские сплетницы, то на всех углах начнут трезвонить: «Мистер К. пускает мыльные пузыри!»
– Лучше всего, – продолжала Лори, – пускать мыльные пузыри через старомодную глиняную трубку. Они есть в магазине скобяных товаров в Уайлдкэте.
В этот момент Коко соскочил с коленей Лори и бросился к окну, откуда лилось звонкое кюи? кюи? кюи? 
– Это кардинал, – произнесла Лори.
– Приятель Коко.
– Они как два аристократа.
– Да, и ведут себя словно на встрече двух королей. В саду полно других птиц, но почему‑то Коко выбрал именно кардинала. Не знаю, может, кота привлекли его царственные манеры или приглянулся красный цвет.
– Ученые высказывают противоречивые точки зрения по поводу того, различают ли кошки цвета. Лично мне кажется, что они ощущают цвет. Различные окраски вызывают у них различные ощущения.
– И мне так кажется, – поддержал её Квиллер. – У Коко развито гораздо больше ощущений, чем предусмотрено пятью органами чувств. Он удивительно одаренное существо.
– Послушай, что я тебе скажу. У меня есть пожилая тётка, которая несколько лет назад совсем потеряла зрение, но она до сих пор различает красный цвет. Она говорит, что ощущает его! И ей нравится носить красное. Она считает, что этот цвет дает ей энергию.
– Я был бы не прочь с ней встретиться. Пожалуй, она могла бы подкинуть мне интересную тему для колонки… Как насчёт стакана сидра. Лори?
– Нет, спасибо, Квилл. Давай почту, и я пойду. Меня ждёт приходящая няня.
Немного спустя, когда Квиллер ставил подписи на сорока семи письмах, к амбару подкатил чёрный фургон с золотистыми буквами на боковых панелях, из которого выскочил светловолосый молодой верзила. Открыв двери заднего входа и увидев на плечах молодца огромный, свернутый цилиндром бумажный тюк шести футов в длину и порядка ярда в диаметре, Квиллер с облегчением – а как же иначе? – вздохнул. Фран Броуди показывала тяжелоатлету, куда идти.
– Это Шон, наш первоклассный монтажник. – Она представила его Квиллеру.
– Привет, – произнёс гигант с добродушной улыбкой.
Фран проводила его через кухню в большую прихожую, расположенную на четырехэтажной высоте, и велела сложить тюк у лестницы. Опустившись на колени, словно Атлант под тяжестью неба, он скинул груз с плеч. После чего встал на ноги и стал глазеть на лоджии, треугольные окна и камин с тремя трубами.
– Во сколько же обошлась такая работенка? – воскликнул изумленный великан. – Вот это да!.. И здесь повесился тот самый парень?
– Шон! – резко оборвала его Фран. – Принеси коробку с инструментами, планку с крючками и веревку. – И, обратившись к Квиллеру, добавила: – Я хочу развернуть и посмотреть гобелены здесь. Сейчас наступит момент истины!
Рулон развернули, и гобелен величиной со стенку расстелили на полу.
– Красиво! – воскликнул Квиллер.
– Великолепно! – подхватила Фран.
– Обалдеть можно! – покачав головой, сказал Шон. На полотне было изображено стилизованное дерево, усеянное яркими красными яблоками величиной с баскетбольные мячи. Крупные стежки придавали им объёмность.
– Они совсем натуральные. Так и хочется их сорвать, – заметил Квиллер.
– А тебе не кажется, – произнесла Фран, – что художнику удалось замечательно передать, какие они сочные?
– Ну вы, ребята, малость того, – воскликнул монтажник. – По мне, так важно только одно: эта штуковина весит целую тонну.
Сиамская чета, сидевшая на верху камина и следившая за происходившим внизу, от комментариев воздержалась.
– Итак, этот гобелен, – начала объяснять Фран, – будет свисать с перил верхней площадки и, обращая взгляд сначала на себя, уводить его в космическую высоту радиальных балок и треугольных окон. К тому же он придаст тепла и яркости помещению, в котором полным‑полно дерева и в избытке свободного места. Ты со мной согласен?
– Йау! – ответил Коко.
– Отлично, Шон, – сказала Фран, – сворачивай его вновь и тащи наверх.
– Без лифта?
– Он тебе ни к чему.
К верхним перилам прибили планки, а к ним прикрепили гобелен, после чего с помощью веревок стали медленно его разворачивать и спускать вниз.
– Надеюсь, он не упадет и не пришибёт кошек, – ухмыльнулся монтажник.
– Если это случится, – сказал Квиллер, – считай, что ты покойник.
– Со вторым гобеленом не будет такой мороки, – утешила Шона Фран. – Он будет висеть на пустой стенке каминной трубы, обращенной к прихожей, да и по размеру он немного меньше.
– Почему бы туда не повесить эту громадину? – осведомился Шон.
Вновь развернули и расстелили на полу гобелен, но на этот раз с изображением птиц на фоне листвы.
– Йау. – Положительно оценив его, Коко спрыгнул с камина на пол.
На гобелене были изображены птицы, обитающие в Мускаунти. Они порхали среди ветвей и у самой земли, раскачивались на верхушках травы, пили цветочный нектар и распевали песни. Кот целеустрёмленно прошествовал по полотну и, остановившись у птички с чёрной головкой и красной грудкой, стал её обнюхивать.
– Потрясающе! – воскликнул Квиллер.
Фантастический пейзаж с птицами вскоре водрузили на место, и после традиционных охов и ахов Фран взглянула на часы:
– Мне пора. Сегодня у мамы день рождения, и мы с отцом пригласили её на обед. Когда ты едешь в Локмастер, Квилл?
– После похорон.
– Желаю хорошо провести время на скачках. Только не спусти там все деньги.
Квиллер был рад, что их общение не затянулось. Ему хотелось побыть дома, спланировать предстоящую поездку и продумать, что взять с собой. Вместо двух старых чемоданов, которых он лишился во время одного несчастного случая, Квиллер теперь обзавелся новой сумкой – ультрасовременной, из нейлона, с кожаными ремнями, окантовкой и куда большим числом карманов и отделений, чем ему требовалось. Старые чемоданы из искусственной кожи, потертые и изношенные, были ему верными спутниками во времена его скромного достатка. Но Полли сказала, что они его срамят. А он сказал, что зато их легко собирать: бросил в них вещи – и дело с концом.
После обеда, когда он, положив обновку на кровать, открыл её и стал изучать, Коко забрался в двойное отделение, а Юм‑Юм оккупировала место у ручки. Квиллер оставил их там спать, а сам устроился внизу почитать очередной выпуск «Локмастерского вестника».
Оказалось, что длина заезда на скачках немногим более двух миль и что проходить они будут на природной равнине, окруженной небольшими холмами, откуда всё представление видно как на ладони. Тех, кто придёт на скачки первый раз, инструктировали, как пользоваться таблицей, в которой значились имя лошади, вес жокея, имена владельца, тренера и жокея, цвет костюма жокея, масть, пол и возраст лошади, а также имена её родителей. Этих подробностей для Квиллера было более чем достаточно.
В таблице его заинтересовал только один пункт: в заезде, в который были допущены непрофессионалы, значился некий Робин Стакер. Кажется, Стакер была фамилия дамы, которая играла королеву Екатерину? В письме Ван Бруку она упомянула, что собирается купить ботинки для Робби, Лошадь, согласно таблице, принадлежала В. Чейзу Амбертону. Тренером был С. В. О'Хара. Звали лошадь – при этом Квиллер задумчиво погладил усы – Сын Кардинала.

ВОСЕМЬ

Похороны, которые состоялись в пятницу утром и на которых членов Театрального клуба можно было по пальцам перечесть, были событием вдвойне трагическим – вдвойне, потому что большинство присутствующих видело в покойном не только самоубийцу, но и убийцу. Хотя об этом никто словом не обмолвился, недвусмысленные намеки священника, встреченные понимающими взглядами прихожан, говорили сами за себя. Упорно отказывались верить слухам лишь Ланспики и Фран Броуди. И только Квиллеру, Хикси Райс и шефу полиции была известна правда. Броуди на похороны пришёл не в форме полицейского, а в кильте и берете и по просьбе Квиллера играл на волынке погребальную песнь.
– Это если и не снимет подозрений, то, по крайней мере, ослабит их, – сказал Квиллер шефу полиции.
Хикси отвела Квиллера в сторону и запальчивым тоном произнесла:
– Это просто ужасно! Почему полиция не положит конец этим подозрениям? А ты, Квилл, неужели ты ничего не можешь сделать?
– С момента преступления прошла всего неделя, Хикси. У полиции есть информация, которая мне недоступна. И ко всему – у них компьютеры.
– Но ты ведь раскрыл убийц Фитча, утерев нос полиции. И нашёл убийцу в музее, когда никто понятия не имел, что имело место убийство.
Квиллер задумчиво потирал усы. Ему не хотелось признаваться, что если говорить о былых заслугах, то они прежде всего принадлежат пытливому нюху и кошачьим инстинктам Коко. О невероятных способностях кота знали только его ближайшие друзья, и было бы лучше, если бы остальные остались в неведении.
– Я это обдумаю, – пообещал он Хикси.
Он размышлял об этом, пакуя бинокль и смокинг для предстоящего уикенда. И надеялся, что всё само собой образуется, как только он выедет из Пикакса. Для котов он прихватил с собой их любимые консервы и витаминные капли, любимую тарелку и плошку для воды, гусятницу, которая служила им туалетом, и про запас немного песку. Для сиамской четы это была первая поездка в гости, и Квиллер побаивался, как бы они там чего не выкинули, но Коко охотно запрыгнул в перевозочную корзину, что уже само по себе было обнадеживающим знаком, и принялся измываться над Юм‑Юм, пока та не последовала его примеру.
Дорога, ведущая от Тривильенской тропы на юг, пролегала среди картофельных ферм и овцеводческих ранчо, откуда, как всегда, разило такой вонью, что пассажиры на заднем сиденье пришли в волнение. Когда они подъезжали к городу, Квиллер обратил внимание на фамилию Катлбринк, которая то и дело мелькала на почтовых ящиках, и вдруг заметил знак:

Добро пожаловать в Уайлдкэт  
Население: 95 человек  

Через несколько сот футов показался ещё один знак – не иначе как Катлбринки любили пошутить:

Вы проехали Уайлдкэт.  

Слегка притормозив, Квиллер медленно и осторожно развернулся в обратную сторону. Дело в том, что всякие резкие толчки, будь то остановка, любой поворот или начало движения, вызывали у Юм‑Юм приступ тошноты, о чём она, если успевала, громко предупреждала. Вернувшись к перекрёстку при въезде в Уайддкэт, он вычислил, где находятся четыре расположенных рядом заведения: полуразрушенный бар, заброшенная автозаправка, развалины старого амбара и обветшалое от времени деревянное строение с вывеской:

Магазин скобяных товаров Катлбринк  
Основан в 1862 г.  

По всей видимости, окна в нём мыли последний раз к столетней годовщине магазина, а стены снаружи не красили с начала века. Что же касается товаров, которые через грязные стекла едва можно было разглядеть (пыльная конская упряжь, приводные ремни вентилятора, цемент для крыш в жестяных банках), то они, похоже, с тех пор как их там бросили, так никому и не приглянулись.
На обшитом кровельным железом потолке висела пыльная маломощная лампочка, а на щитовом полу, посеревшем и поизносившемся от времени, напротив кассы и табачного прилавка образовались вмятины. В тени можно было разглядеть восседавшего на бочке мужчину, у которого были пышные соломенно‑белые усы и такого же цвета торчавшие из‑под рабочего колпака пряди волос.
– Славный денёк, – произнёс он высоким, пронзительным голосом.
– Славный, славный, – отозвался Квиллер, – и вообще сентябрь в этом году очень хорош, правда, через пару дней обещают дожди. – Он уже давно усвоил, что разговор о погоде в Мускаунти входит в правила хорошего тона.
– Дождя не будет, – заявил старик.
За разговором Квиллер внимательно изучал товары, стоящие на полках, прилавках и на полу: керосиновые лампы, ведра, рыбочистки, ручные фонарики, бухты провода, электрические лампочки, молочные фильтры, трубки из кукурузного початка… но только не глиняные трубки.
– Может, помочь? – осведомился старик, не сдвинувшись с места.
– Нет, спасибо, я просто зашёл поглядеть.
– Законом это не запрещается!
– У вас удивительный ассортимент товаров.
– М‑да.
Здесь были гвозди на вес, цепочки на метраж, спички, проволочные крючки для пальто, какие‑то штуковины, называющиеся изогнутыми кольцами, навесные петли для пуговиц, рабочие перчатки и звонки.
– Видал я интересные магазины, но такой, как этот, в первый раз, – по‑дружески заметил Квиллер. – Сколько же ему лет?
– Да старше меня будет!
– Это вы Катлбринк?
– Тут все Катлбринки.
Квиллер, изображая бесцельный интерес, продолжал вести поиски. Нашлись тут резиновые сапоги, стальные пружины, плунжера, просмоленная парусина, ещё один вид приводных ремней для вентиляторов, солевые брикеты весом в пятьдесят фунтов, кости – приманка для кроликов, укропный уксус, патроны… но вновь никакого намека на глиняные трубки. Изучая губку, которая, согласно ярлыку, хорошо смывала навоз, Квиллер спросил:
– Это стоящая вещь?
– У вас есть корова? – ответил Катлбринк вопросом на вопрос – Это чтоб мыть ей вымя.
– Пожалуй, это вполне сгодится для мытья машины, – заметил Квиллер, хотя на самом деле приглядел её для чистки кошачьего туалета.
На это старик пожал плечами и закачал головой: чего только не придёт в голову горожанину.
– Вы из Пикакса? – осведомился он.
– Да, с недавних пор я там живу.
– Я так и думал.
Растворитель краски. Козий корм. Фитили. Колёсная мазь. Лезвия для бритв. Битуминозный известняк. Ещё один вид рабочих перчаток.
– Похоже, у вас есть всё на свете, – заметил Квиллер.
– Да. Все, что человеку нужно. Никаких безделушек.
– А нет ли у вас случайно глиняных трубочек для мыльных пузырей? Я был бы не прочь приобрести их для своих малышей.
Старик поднялся с бочки и поковылял в другой конец магазина. Неуверенно взобрался на шаткую лестницу, достал с верхней полки доживавшую свой век картонку и таким же неуверенным шагом спустился вниз.
– Поражаюсь я на вас, – с восхищением произнёс Квиллер. – Как вы ловко умудряетесь находить вещи!
– Да они никогда и не теряются.
В картонке лежала дюжина глиняных трубочек, которые первоначально были белыми, но уже посерели от пыли.
– Отлично! Пожалуй, я их возьму.
– Все нельзя – нечего будет продавать, – заявил Катлбринк.
– Ну а если, скажем, штук пять?
– Так и быть, берите четыре.
Квиллер заплатил за четыре трубочки, губку и укропный уксус, и хозяин магазина на допотопном кассовом аппарате, к которому была прицеплена табличка «Куплю браунинг», пробил чек. После чего вернулся на бочку, а путешественники продолжили свой путь.
За пределами Мускаунти на смену каменистым пастбищам пришли зелёные холмы. Это была территория славившегося охотой Локмастера; за окном извивались протянувшиеся на много миль заборы; тут и там на холмах возвышались роскошные амбары и конюшни. Наконец показался ресторан «Конь‑огонь» с шикарными автомобилями на стоянке, после чего шоссе превращалось в главную улицу города – Мейн‑стрит.
В прошлом веке богатые судостроители и магнаты‑лесоторговцы для всеобщего обозрения и восхищения стремились выстроить себе особняки на главной городской дороге. Чтобы перещеголять друг друга, они возводили дома величиной с гостиницы и щедро украшали их башенками, балкончиками, верандами, скруглёнными окнами, консольными крышами, а также узорчатыми коньками и цветными стеклами.
Однако с годами сменились и ценности. Теперь в этих домах сдавались дорогостоящие меблированные комнаты с первоклассным питанием и обслуживанием или же располагались юридические конторы и страховые агентства. Одно из таких импозантных зданий занимало похоронное бюро, другое было превращено в музей, в третьем помещалась фотостудия Бушленда. Получив дом в наследство от родных Вики, Бушленды обустроили его как для проживания, так и для бизнеса. Это было массивное трехэтажное каркасное строение с возвышающейся на юго‑восточном углу круглой башенкой.
Квиллер заехал к нему с торца под козырек и остановился у двери.
– Вот мы и прибыли! – сообщил он своим спутникам. – Надеюсь, ближайшие сорок восемь часов настроение у вас не испортится. Если будете паиньками, то можете попасть на страницы блестящего журнала.
Ответа не последовало. Уж не заснули ли они? Он обернулся: пристально и напряженно на него таращились две пары голубых глаз. Казалось, кошкам было известно нечто такое, чего не знал он.
Оставив сиамскую чету в корзине в машине и прихватив с собой дорожную сумку, Квиллер подошёл к двери и позвонил в звонок. Вскоре на пороге появилась Вики в фартуке шеф‑повара.
– Прошу прощения за ранний приезд, – извинился Квиллер. – Я подумал, неплохо бы ещё и город посмотреть.
– Отличная мысль! – воскликнула хозяйка. – Заходи же. Буши сейчас проявляет пленки в мастерской, его тревожить нельзя, а я пыхчу над пирогом, но твоя комната тебя ждет. Можешь подняться прямо туда. Мы выделили тебе нашу самую шикарную комнату для гостей в юго‑восточной части дома. Кошек можешь разместить по соседству. Я знаю, они привыкли иметь личный угол.
– Честно говоря, я предпочёл бы держать их при себе, – ответил он. – В незнакомой обстановке надо за ними приглядывать.
– Как тебе будет удобно, Квилл. Чувствуй себя как дома.
Он медленно прошёлся по просторному холлу и поднялся по широкой лестнице, с восхищением разглядывая резные деревянные панели, вмонтированные в стены светильники, которые из керосиновых были переделаны в электрические, фамильные портреты в овальных рамках, переливающиеся, как драгоценные камни, витражи. Комната для гостей окнами выходила на улицу и имела полукруглую, выступающую наружу стену, служившую основанием башенки. Внутри было всё необходимое, чтобы гость во время своего недельного пребывания чувствовал себя по‑домашнему уютно: кровать с балдахином, письменный стол, стулья, кресла с высокими массивными спинками и подлокотниками, туалетный столик, высокий комод, сундук для одеял и множество ярко‑красных восточных ковриков. Каждая вещь была фамильной, и, несмотря на их стилевое несоответствие, вместе они создавали в комнате гостеприимную атмосферу. У выступавшей наружу стены стояли стулья вокруг круглого стола, на столе – ваза с глянцевыми яблоками и блюдо с конфетами‑горошком, а также журналы по фотографии и конному спорту. Здесь также лежали последние выпуски еженедельного четырехстраничного бюллетеня, так называемого «Собеседника конюшего», с новостями и слухами из области скачек, издаваемого С. В. О'Хара под редакцией Лизы Амбертон.
Квиллер взял с блюда красную конфетку – единственный цвет, который вызывал у него доверие, – и спустился вниз за корзиной с кошками. Когда же наконец её обитателей доставили в комнату, они осторожно из неё вышли и тут же забились под кровать, откуда больше не вылезали.
– На будущее хочу вас предупредить, – сказал он, обращаясь к кровати, – ваше место на широком стуле. Плошка с водой и туалет в ванной. А я отправляюсь гулять.
Квиллер зашёл на кухню, где Вики для выхода пара натыкала букву «Z» в корке каждого из двух яблочных пирогов.
– Интересно, что значит эта «Z»? – полюбопытствовал он. – Или, может, это перевёрнутая на бок «N»?
– Сама не знаю, – ответила Вики. – Так всегда делала мама, поэтому так же делаю я. Ну, как ты устроился?
– Замечательно. Комната с виду очень удобная. У вас тут настоящая коллекция антиквариата, да и только.
– Все вещи переходили от поколения к поколению по наследству. Не знаю, хорошо это или плохо, но каждая из них добавляла что‑то своё. Дом был построен при моей прабабушке Инглхарт. А бабушка Инглхарт сейчас живёт на третьем этаже. Мы зовём её просто бабушкой. Хочешь прокатиться по городу?
– Нет, предпочитаю пройтись пешком. Куда мне для начала направиться?
– Можешь спуститься вниз к зданию суда, а дойдя до Четвёртой улицы, повернуть направо. Там находятся все крупные магазины. Улица упирается в речку. Прежде на её берегах находились лесопильные заводы и корабельные верфи. Теперь же на одном берегу раскинулся Инглхарт‑парк, а на другом – дома‑совладения.
– А книжная лавка у вас есть?
– Третий дом по счёту за городским клубом. Там ещё чугунные решётки на витринах. Во времена Первой мировой войны в том здании находилась птичья фотостудия дедушки Буши.
Квиллер с удовольствием бродил по незнакомым улицам и разглядывал достопримечательности; выстроившиеся вдоль ведущей вниз улицы дома поражали своими огромными размерами и архитектурным убранством, детали которого были подчеркнуты двумя или даже тремя различными тонами. В сравнении со строгостью особняков Пикакса здешние строения выглядели особенно пышно. Он отыскал дом с чугунными решетками и купил книгу по искусству верховой езды. Хотя там продавались преимущественно подержанные книги, «Города собратьев по преступлению» среди них не оказалось. В антикварной лавке он нашёл коллекцию гравюр и эстампов и приобрёл гравюрку кита.
Большинство магазинов Локмастера были ориентированы на конный спорт и извлекали из этого приличную прибыль. В «Эквусе» торговали продукцией для мужчин. В «Таки‑так» продавали свитера, водолазки, афиши с символикой скачек. В «Фокстротери» все товары, начиная с носовых платков и кончая подставкой для дров в камине, имели конную или лисью тематику, но всё это не вызвало у Квиллера никакого интереса. И тут он увидел публичную библиотеку!
Как и библиотека в Пикаксе, она была построена по типу греческого храма – такие же классические колонны, те же семь ступенек вверх и такая же пара причудливых фонарей. Он вошёл внутрь, ожидая увидеть в вестибюле написанную мелом на доске цитату из Шекспира, но обнаружил лишь бюллетень о новых поступлениях видеофильмов. Спросил, где можно найти заведующую библиотекой Ширли, подругу Полли.
– Миссис Коркоран в своём кабинете в мезонине, – ответил ему служащий.
И лестница в библиотеке была построена по тому же проекту, что и в Пикаксе, и застеклённый кабинет того же расположения, и за таким же столом, как у Полли, сидела такая же женщина‑библиотекарь. Седеющие волосы, приятная внешность, строгий костюм и фигура шестнадцатого размера.
– Я крестный Бутси, миссис Коркоран, – представился Квиллер.
– О, так, значит, вы Джим Квиллер, – воскликнула она. – Полли столько о вас рассказывала. Пожалуйста, присаживайтесь. Как поживает Бутси?
Квиллер выдвинул стул – разумеется, такой же добротный, из лакированного дуба.
У этого красавца ненасытное брюхо. Полагаю, что через несколько лет он станет размером с пони.
– Его мать и братья‑котята тоже поесть не прочь, но это нисколько не сказывается на их весе. Мне бы так! Вы будете на скачках?
– Да, рискну посетить сие зрелище. Я остановился у Бушлендов,
– Вам там будет хорошо, На свадьбу моего сына Буши был приглашен как официальный фотограф. Жаль, что вы не приехали с Полли. Мы прекрасно провели время. Я как раз получила альбом со свадебными фотографиями. Не хотите ли взглянуть?
– Почему бы нет, – с искренней заинтересованностью произнес он, хотя как раз свадьбы вместе со свадебными фотографиями совершенно не выносил.
Миссис Коркоран открыла альбом на странице, где молодая чета стояла у алтаря и давала обет.
– Вот наши дети, Дональд и Хейди. Ну чем жених не красавец? Он закончил школу юристов и служит у Сомерсов в конторе «Бент энд Фрикл». Хейди – очень милая девушка, врач‑диетолог. Отец у неё биржевой маклер, а мать – психиатр. Вот они идут в нашу церковь… А здесь с ними родители, очень гордые своими детьми… А здесь гости… Этой даме посчастливилось поймать букет…
Квиллер из вежливости взглянул на снятые скрытой камерой фотографии гостей, сопровождая каждую из них приличествующим случаю замечанием.
– А этого парня я знаю, – сказал он, указывая на мужчину с пепельными волосами. – Он репортер в газете «Всякая всячина».
– Да, это Дейв Ландрум. Один из друзей Дональда по гольфу.
Вдруг Квиллеру на глаза попалась фотография Полли. На ней было потрясающее голубое платье, которое он никогда не видел. И танцевала она с каким‑то рыжебородым типом. Вид у неё был как никогда счастливый. Не иначе как Полли вместо своей наперсточной дозы хереса хлебнула изрядную порцию шампанского. С этого момента интерес к альбому у Квиллера возрос. Вот опять она! На этот раз за столом, ведёт с бородатым дружеский разговор. На нём зелёная в клетку спортивная куртка, которая выглядит крайне неуместно.
– Кто этот парень с бородой? – как бы невзначай спросил Квиллер и, чтобы как‑то оправдать свой вопрос, добавил: – Жутко знакомое лицо.
– Один из друзей Дональда по скачкам, – ответила библиотекарша. – Разве их всех упомнишь? Наверное, вы по дороге к нам обратили внимание на красивые лошадиные фермы.
– Говорят, свадебное празднество продолжалось утром в ресторане «Конь‑огонь»? – беспристрастным тоном продолжал допытываться Квиллер.
– Нет, куда там! Мы все так устали. У молодых медовый месяц начался в девять вечера, а остальные, как полные идиоты, торчали до тех пор, пока не закрылись бары. Я так рада, что мне больше не надо никого ни женить, ни выдавать замуж.
– Может, ради смены впечатлений приедете с мистером Коркораном к нам с Полли в Пикакс, и мы пообедаем вместе? В какой‑нибудь из уикендов в разгар золотой осени.
– С удовольствием. Полли рассказывала о вашем яблочном амбаре, к тому же я хочу поглядеть, как вырос мой маленький Бутси. Как вы считаете, он меня вспомнит?
Квиллер отправился в обратный путь, но теперь архитектура Мейн‑стрит его не увлекала. Из ума у него не шел тот рыжебородый в клетчатой куртке. Уж не с ним ли Полли завтракала в «Коне»? И не он ли вогнал её в краску в понедельник во время того загадочного телефонного разговора? Нет, Квиллер вовсе не ревновал, ему просто было любопытно. Полли отличалась консервативным вкусом и таких, как этот тип, всегда сторонилась: бородатый, пёстро одетый, и к тому же… завзятый лошадник!
Когда Квиллер вернулся домой к Бушлендам, фотограф уже вышел из своей мастерской.
– Как ты нашёл наш городок? – спросил Буши.
– Выглядит процветающим.
– Сейчас идёт напряженная работа – все готовятся к скачкам.
– Сколько у меня времени, чтобы принять душ? По дороге я заехал в «Катлбринк», и теперь у меня такое ощущение, будто на меня осела пыль веков.
– Понимаю. Не торопись. Гости придут не раньше шести, а переодеваться тебе вовсе ни к чему. У нас будут Кип и Мойра Мак‑Дайармид. Кип – редактор «Вестника». И Вики пригласила Фиону Стакер, игравшую в вашей пьесе в Пикаксе.
От предвкушения этой встречи у Квиллера закололо в верхней губе.
– Она сыграла замечательно, – сказал он, – я непременно ей об этом скажу.
Поднимаясь по широкой лестнице на второй этаж, Квиллер пытался представить себе, какой сюрприз на этот раз приготовили ему его питомцы. Конечно, они нашли свою синюю подушку и наслаждаются досугом, не роняя королевского достоинства, – в этом сомнений у него не было.
Однако Квиллер несколько обманулся в своих ожиданиях. Разумеется, из укрытия кошки вылезли и, как полагается гостям, вели себя с достоинством и скромно, но лежали они, раскинувшись в вольготных позах, не где‑нибудь, а посреди кровати с балдахином. Просто диву даёшься, как они всегда находят самый лучший стул, самую мягкую подушку, самое тёплое колено, а если облюбуют кровать, то лягут непременно в самом центре. Лори Бамба как‑то говорила ему, что каждый человек и каждый предмет обладают некоей аурой, или энергетическим полем, – у одних оно больше, у других меньше. Кошка улавливает вибрации поля и движется туда, где ощущает себя комфортнее всего. У Лори на всё находились объяснения.
Войдя в ванную комнату и собираясь снять с себя свитер, Квиллер почувствовал, что наступил на что‑то маленькое и твёрдое. Но не слишком твёрдое. Точнее сказать, мясистое. Нечто подобное с ним уже было, и потому, страшась увидеть то, что лежало у него под ногой, он не решался опустить глаза. Но когда оказалось, что это всего лишь конфетка‑горошек – кстати сказать, красная, – испытал существенное облегчение. На конфетке остались царапины от кошачьих когтей. Вот осёл! Надо же было оставить конфеты открытыми на столе! Коко любил прикладывать лапу ко всему липкому и округлому. Проверив блюдо с конфетами, Квиллер обнаружил, что все красные горошки выбраны и разбросаны по полу, но слились с красным фоном восточных ковриков. Что‑то пришло в голову Коко, но что именно, Квиллеру было непонятно. С кровати кошки глазели, как хозяин ползает на четвереньках по полу. Глазели как на светопреставление.
– Ах вы паршивцы этакие! – бранил он их. – Зря я не оставил вас дома!
Собрав конфетки и сложив их в верхний ящик комода, Квиллер принял душ, оделся и полистал книжку по конному спорту. Несмотря на то что он всю жизнь жадно впитывал разного рода знания, Квиллер впервые для себя открыл, где у лошади холка. Оказалось, что лошадь обходится без ключицы и что конюшней называется постройка, где выращивают лошадей. На фотографиях он увидел лошадей разных пород – арабскую, андалузскую, пегую лошадь, а также свою любимую, клайдесдальскую. Наконец в шесть часов вечера он открыл для сиамцев банку с крабовым мясом и спустился в холл, который благодаря витражам на окнах весь сверкал разноцветными солнечными бликами, словно драгоценными камнями.
Камин и роскошная викторианская мебель в первой, выходящей окнами на улицу, гостиной создавали строго официальную обстановку. Здесь Буши обыкновенно фотографировал новобрачных или рассаживал как‑нибудь по‑особенному желающих сняться группой. Сегодня же фотограф во второй гостиной готовил коктейли, а Вики в смежной комнате заканчивала приготовления на праздничном столе.
– Меня интересует один вопрос, – начал Квиллер. – Почему наши предки строили такие огромные дома?
– Ясно почему, – отозвался Буши. – Леса кругом завались, и работа практически ничего не стоила.
– И у них была куча детей, – вставила Вики. – Как правило, вместе с ними жила по крайней мере одна незамужняя сестра, или овдовевшая тетушка, или какой‑нибудь обедневший кузен. К тому же если к ним приезжали гости, то не меньше чем на месяц, потому что путешествие в почтовой карете или на корабле занимало целую неделю. И ко всему, у наших предков было множество слуг.
– Как там устроились кошки? – осведомился Буши.
– Они оккупировали кровать, боюсь, мне придётся спать на подоконнике.
– Бабушка ждёт не дождётся с тобой познакомиться, Квилл, – сказала Вики. – Она премилая старушка, недавно ей стукнуло восемьдесят восемь. Когда мои родители, выйдя на пенсию, из‑за болезни отца переехали в Аризону, бабушка, не ставя никаких условий, отписала дом мне с Буши.
– Как вы поддерживаете такую огромную площадь в порядке?
– Для уборки я нанимаю поденщицу. В былые времена в доме держали экономку, повара, двух горничных, управляющего, садовника и кучера, который ухаживал лошадьми и в экипаже возил всю семью в церковь.
– Зато у них не было сенокосилок и пылесосов для уборки листьев, – вставил Буши.
– А также микроволновых печей и кухонных процессоров, – добавила Вики. – Квилл, а не хочешь ли ты привести сюда кошек?
– Думаю, что лучше их официальный выход отложить до завтрашнего утра, – ответил он, – когда в доме не будет посторонних. Помнишь, что они выкинули здесь в прошлый раз? Я не хочу больше за них краснеть.
– Тебе видней. Кстати, бабушка не будет с нами на коктейлях, а спустится ненадолго к ужину ровно в семь. Она быстро устаёт. Специально для неё мы установили лифт с бархатными стенками и узорчатой скамеечкой – малюсенькой, но бабушке она нравится.
– Вики, я тебе сказал, что передала Фиона? – перебил её Буши.
– Нет. Что ещё на этот раз? – с раздражением спросила она.
– Они со Стивом немного опоздают. У него какие‑то дела.
– Ладно, как бы там ни было, мы начнем ровно в семь. Я не могу заставлять бабушку ждать. У меня такое впечатление, что у Стива вечно какие‑то дела. Сдаётся мне, что он просто в отключке.
– Ну‑ну, нечего катить на него бочку, – примиряюще сказал Буши. – Перед началом скачек бывают разные накладки.
В этот момент раздался звонок, приехал редактор с супругой. Их представили как Кипа и Мойру Мак‑Дайармид.
– Пишется Мак, дефис и с большой буквы Дайармид, – пояснила Мойра.
– Я знаю, как пишется эта знаменитая шотландская фамилия. У меня самого мать была из Макинтошей. А вот вас хочу спросить: вы знаете, как пишется Квиллер?
– С буквой «В»! – ответили они в один голос.
– Мы всегда читаем вашу колонку во «Всячине», – объяснил редактор, – Нe говорите своему редактору, но ваша рубрика – самое светлое пятно во всей газете. Жаль, что вы работаете не у нас.
– Можете меня к себе пригласить, – весело произнёс Квиллер.
– Боюсь, вы нам не по карману.
– Вы собираете старые печатные формы? Весной на распродаже я кое‑что прикупил.
– И я тоже. Вас что интересует – книжные шрифты или пластинки с ликами?
– В основном составленные из маленьких фрагментов изображения животных, которые помещаются в наборную кассу, но есть у меня и коллекция современных заголовков, сделанных жирным шрифтом. А вы что собираете?
– Оттиски книжных обложек, Я как раз приобрёл Эразма тысяча девятьсот двадцать третьего года издания, такой красивой обложки я ещё не видел. Я бы хотел как‑нибудь вам показать свою коллекцию.
– С удовольствием на неё взгляну.
– Буши рассказывал, как вы преобразовали амбар, – вступила в разговор Мойра.
– Да, яблочный амбар восьмигранной конструкции, которому более ста лет. Сад погиб, зато амбар в отличной форме.
– Мы кое‑что читали о «случае в саду», – вставил Кип, – Как продвигается расследование? Вы же понимаете, у нас болезненный интерес к жертве. За всё время, что Ван Брук работал в Локмастере, ни один человек не мог найти с ним общего языка.
– Слишком мягко сказано, – усмехнулась Мойра.
– Во времена разгула директорского террора моя жена возглавляла родительский комитет, – пояснил Кип. – Но нельзя не признать, что он много сделал для школьного образования. Он был в своём роде гением, но весьма странным субъектом.
– Если удастся раскрыть некоторые таинственные моменты его жизни, я, пожалуй, напишу его биографию. И назову её так: «Таинственный человек в Мускаунти».
– В таком случае подъезжайте к нам, мы вам про него такое порасскажем, что у вас волосы встанут дыбом.
В этот момент раздался звонок в дверь, и двое вошедших едва не повергли Квиллера в шок. Первой в гостиной появилась Фиона Стакер, которая некогда талантливо воплотила в себе силу страсти и царственные манеры королевы Екатерины. Это была женщина маленького роста, тихая, как мышка. Войдя, она протянула руку и застенчиво улыбнулась. У неё были огромные глаза, и в них читалось беспокойство. Он помнил её глаза: подчеркнутые гримом, они в её облике были самыми неотразимыми.
Вместе с ней вошёл мужчина, которого представили как Стива О'Хара. Так это же Рыжая Борода, отметил про себя Квиллер, едва взглянув на него. И в той же зелёной клетчатой куртке! Вот он каков, этот «друг по скачкам», который обхаживал Полли на свадьбе!
– Рад познакомиться, – произнёс рыжий, крепко пожимая Квиллеру руку.
Даже чересчур крепко, подумал Квиллер. Рыжий сразу ему не понравился. Тем не менее Квиллер вежливо ответил:
– Я слышал, вы готовитесь к завтрашним скачкам? И в чём же заключается ваша обязанность?
– Да я всего лишь жалкий конюх, – усмехнулся Рыжая Борода.
– Как раз наоборот, – вступился Буши. – Стив – отличный скаковой тренер.
– Он тренировал лошадь, на которой Робби завтра будет выступать, – запела Фиона тоненьким голоском.
– Насколько я понимаю, он выступит на Сыне Кардинала, – с удовлетворением произнёс Квиллер: всё‑таки не зря он подготовил домашнее задание. – И у него есть шансы выиграть?
– Ещё бы! Факт! – ответил тренер и отвернулся, чтобы чихнуть.
– Значит, правду говорит, – прокомментировал кто‑то его чих.
– Позвольте мне выразить свой восторг вашей замечательной игрой в «Генрихе Восьмом», миссис Стакер, – обратился Квиллер к Фионе.
– Ммм… спасибо, – слегка смущённо ответила она. – Я видела вас на спектакле.
– Я смотрел его дважды и был глубоко потрясён голосом и глубиной чувств вашей героини, особенно в сцене с кардиналом Булей… А вы видели пьесу, Стив?
– Нет, такие развлечения не по мне.
– А ваш сын? – обращаясь к Фионе, продолжал Квиллер.
– Мм… Нет, он работал. Он… ну, понимаете, он работает у Стива. В конюшне. На ферме Амбертон.
– У нас в конюшне двадцать лошадей, – начал рассказывать рыжебородый конюх. – Каждый день мы встаём в пять утра – лошадей нужно накормить, напоить, почистить, вынести навоз, проверить, всё ли в порядке. И так семь дней в неделю. Плюс ко всему тренировки. Этому нет конца! Но другой работы я себе не представляю. – Он вновь чихнул, и Фиона протянула ему платок,
– В последний раз приглашаю всех в бар. Я тут кое‑что сообразил на скорую руку. Через несколько минут мы зовём бабушку.
– Можно, я схожу за ней? – вызвалась Мойра.
– Лучше не надо. Она привыкла быть независимой и любит появляться величественно, как подобает знатной даме.
– И спускается в своей электронной колеснице, словно богиня с Олимпа, – заметил редактор.
– Вот именно! – Вики направилась к селекторной связи. – Бывает, что старики возмущаются всякими новшествами, но только не наша бабушка!.. Фиона, не поможешь мне на кухне? – И произнесла в коробку, прикрепленную к стенке: – Бабушка, дорогая, ужин готов.
Гости, наскоро опрокинув в себя напитки, направились в конец гостиной, где был установлен лифт. Зажегшийся световой индикатор свидетельствовал о том, что кабина движется. Лифт спустился медленно. Так же неторопливо отворились двери. Квиллер поймал себя на том, что в ожидании затаил дыхание.

ДЕВЯТЬ

Квиллер стоял в гостиной величественного старинного особняка Инглхартов и вместе с остальными гостями ожидал, когда откроются двери лифта. Своих бабушек с дедушками он не застал в живых и, верно, потому испытывал трепетный интерес к каждому, кому было за семьдесят пять. Здесь, на Севере, где столетним возрастом никого не удивишь, ему приходилось встречаться со многими доисторическими, можно сказать, стариками.
Двери лифта отворились неторопливо, и, обеими руками опираясь на трости с набалдашниками из пожелтевшей от времени слоновой кости, из лифта вышла удивительная седовласая дама в длинном, до пола, платье из бордового бархата. Двигалась она медленно, а осанка у неё была безупречна. Встречаясь глазами с ожидавшими её гостями, она приветствовала каждого легким поклоном головы, пока в конце гостиной не встретилась глазами с Квиллером. – А вот и мистер Квиллер! – воскликнула она хорошо поставленным, хотя и дрожащим от возраста голосом. Если учесть, что у неё за плечами было чуть ли не девять десятков лет, то выглядела она прекрасно, словно изящная фарфоровая статуэтка, с добрыми голубыми глазами и тонкими, всё время улыбающимися губами. Очков на ней не было, на что сразу обратил внимание Квиллер. Должно быть, бабушка, держа руку на пульсе времени, носила контактные линзы.
Она подошла ближе и, переложив обе трости в одну руку, протянула Квиллеру другую.
– Очень приятно, миссис Инглхарт, – тихо произнёс он, галантно склонив голову над её рукой. Так он всегда выражал своё почтение дамам преклонного возраста.
– Просто не верится, что я с вами наконец познакомилась, – сказала она. – Я всегда читала вашу рубрику, ещё когда вы работали в центральных газетах. А теперь вы живёте среди нас! Как нам повезло! Я не только восхищаюсь вашим писательским талантом, мистер Квиллер, и тем, что вы пишете, но… – тут она застенчиво улыбнулась, – я в восторге от ваших усов!
Не долго думая Квиллер осведомился, нет ли в их библиотеке «Города собратьев по преступлению».
– Пожалуйте к столу, бабушка, – произнёс Буши, протягивая ей руку.
Все последовали за ними. Бабушка села слева от внучки, лишь после этого все остальные заняли свои места. Квиллеру предложили устроиться напротив, рядом с Мойрой. Пока бабушка не взяла в руки ложку, никто не приступил к еде.
– Спасибо за то, что нам всё это дано, – окинув благодарственным взглядом стол, произнесла она.
Рыжая Борода, сидевший в конце стола рядом с хозяином, громко чихнул.
– У него аллергия, – как бы извиняясь за него, произнесла Фиона.
– Буквально на всё, – добавил рыжебородый, который теперь сморкался. В том числе и на лошадей.
– Серьёзно? – осведомился Кип.
– Факт!
– Тогда бросайте своих лошадей и идите работать в газету. У вас неплохо получается в вашем «Собеседнике».
– Какое там, – ответил Стив, – материал для бюллетеня добывают мои мальчишки, а обрабатывает его миссис Амбертон – вот и всё.
– И какой у вас тираж?
– Около тысячи.
– Ещё десять раз по столько же, – сказал редактор «Вестника», – и плохи будут наши дела.
– Виктория сказала, что вы привезли с собой кошек, – наклонившись над столом, произнесла бабушка. – Я очень надеюсь, что они не погубят птиц.
– Не волнуйтесь, они абсолютно домашние создания, – заверил её Квиллер, – и питают исключительно познавательный интерес к птицам. У Коко даже среди них есть друг, кардинал. Они общаются телепатически, через оконное стекло.
– Уберите стекло и посмотрите, куда денется их благодушие. Кошка есть кошка, – вмешался Стив.
– Бабушка устроила кормушку для птиц за окном башенки, – поспешила вставить Вики, – и ведёт дневник наблюдений, где записывает, когда прилетают и улетают разные птицы… Бабушка, дорогая, не забывай про суп. – Миссис Инглхарт, замерев с ложкой над тарелкой с супом, завороженно глядела на Квиллера, словно молодая девушка на суперзвезду экрана.
– Один год я решила завести кормушку для птиц, – вступила в разговор Мойра, – но на неё клюнули только скворцы. Они слетались к нам во двор с трёх округов – миллионы шумных, суетливых оккупантов. На этом моему увлечению птицами пришёл конец!
– А у меня сущая проблема с чёрными дроздами, – начал Квиллер. – Когда я еду по проезжей дороге на велосипеде, они тучей взлетают ввысь из канав и с криком чак, чак, чак  пикируют прямо на меня и мой велосипед,
– Это только в период выведения птенцов, – заметила бабушка. – Они защищают своё потомство.
– Как бы там ни было, они ужасно недружелюбны, и когда я с ними начинаю говорить, это лишь подливает масла в огонь.
– А что вы обычно говорите недружелюбному чёрному дрозду? – спросила Мойра.
– Чак, чак, чак  . Но совершенно непонятно, почему так себя ведут чайки, когда фермер проводит первую борозду. Не проходит и пяти минут, как с озера, до которого добрых тридцать миль, на поле слетаются стаи чаек и, словно стервятники, начинают над ним кружить.
– У чаек отлично работает разведка, – заметил Кип, – не в пример ЦРУ.
Вики собрала тарелки, и Фиона помогла принести основное блюдо: ракушки с паштетом под соусом из рубленых овощей, припущенных в мясном бульоне (специально для бабушки, чтобы она могла легко с ними справиться вилкой), а также мясные фрикадельки для гостей.
Когда подали пармезан, бабушка вернулась к своей излюбленной теме:
– Когда я вышла замуж и поселилась в этом доме, я распорядилась, чтобы садовник посадил все растения, которые могут привлечь в сад птиц, и в течение семидесяти лет вела дневник наблюдений за пернатыми. Такой же дневник вёл Тедди Рузвельт  , он в нём записывал, какие птицы залетали на лужайку Белого дома.
Время от времени Рыжая Борода чихал, Буши предлагал желающим вина, Фиона тайком бросала взгляд на Квиллера, а Кип возвращался к теме выборов. Бабушка же сводила все разговоры к птицам.
– Недавно мы наткнулись на любопытнейшую информацию, – сказал редактор. – Пульс колибри достигает шестисот пятнадцати ударов в минуту. Надеюсь, это не опечатка.
– Нет, конечно, – заверила его пожилая дама. – Колибри – маленькое чудо природы, одно из многих других,
– А я не могу отличить одну птицу от другой, – признался Квиллер. – Они так быстро перепархивают с места на место, что нет никакой возможности их разглядеть.
– Когда у меня был птичий сад, – продолжала бабушка, – я приманивала диких птиц и кормила их с рук, а однажды, когда один мальчишка убил малиновку, даже подняла её птенцов наверх.
Стив вновь чихнул.
– Бабушка, дорогая, – тихо и вежливо напомнила Вики, – не забывай про паштет.
Миссис Инглхарт наслаждалась обществом гостей, но к тому времени когда подали салат, вид у неё уже был уставший, и она попросила её извинить. Буши проводил старушку к лифту.
После десерта, состоявшего из кофе и яблочного пирога, Стив объявил, что ему пора на ферму: завтра вставать в пять утра, а Фиона объяснила, что ей нужно домой, чтобы удостовериться, лег ли Робби вовремя спать накануне своего первого выступления на скачках.
– Я… ммм… давно хотела поговорить с вами… – сказала она перед уходом Квиллеру тихим голосом. – О Ван Бруке, но всё как‑то… не представлялось возможности.
– Вы хорошо его знали?
Она кивнула.
– Может, завтра? Вики пригласила меня на скачки.
– Там и поговорим, – предложил Квиллер. – Было очень приятно с вами познакомиться.
Она ушла, на прощание бросив взгляд на него через плечо. Он смотрел ей вслед. При всей застенчивости этой женщины что‑то делало её обворожительной – возможно, огромные печальные глаза – воистину глаза королевы Екатерины.
Вскоре попрощалась с хозяевами и чета Мак‑Дайармид: дома их ждала приходящая няня, которая хотела бы освободиться к десяти часам.
– До встречи на скачках, – сказали они, обращаясь к Квиллеру. – Наше место рядом с Буши, так что мы с вами сможем заключить небольшое дружеское пари.
Скинув обувь, хозяева решили пропустить ещё по чашечке кофе.
– Замечательный вечер, – заметил Квиллер, приступая к третьей чашке за вечер. – Ваша бабушка – просто чудо. Кип с Мойрой тоже мне очень понравились. А встретить здесь Фиону для меня вообще было приятнейшей неожиданностью. В жизни она оказалась совсем не такая, как на сцене. А этот парень, Стив… что у них за отношения?
Хозяева обменялись взглядами, и первой заговорила Вики:
– Видишь ли, он наставник Робина в искусстве верховой езды, а Фиона безумно хочет, чтобы её сын хоть в чём‑нибудь преуспел. Мальчика выгнали из средней школы, и теперь его ничего не интересует, кроме лошадей.
– И, насколько я понимаю, он в этом не одинок. Какие у нас на завтра планы?
– После завтрака, – начала Вики, – у тебя останется время вместе с кошками навестить бабушку. Она будет на седьмом небе от счастья.
– Мы выезжаем в одиннадцать, – продолжил её муж, – по дороге подхватим Фиону и, даже учитывая заторы на дорогах, поспеем на пикник, который предваряет скачки, назначенные на два часа дня.
– Кип говорил о пари. Что это такое?
– О, это огромное удовольствие – поставить несколько баксов на лошадь. Обычно мы ставим пять долларов, в то время гак Мак‑Дайармиды рискуют чуть ли не целым состоянием.
– Завтрак будет в восемь тридцать, – сообщила Вики. – Что ты любишь на завтрак?
– Кофе с чем‑нибудь вроде булочки. Ну, я, пожалуй, пойду наверх, надо проверить, как там коты.
– Они едят фрикадельки? У нас осталось несколько штук после ужина.
Квиллер последовал за Вики на кухню:
– Ты давно знакома с Фионой?
– С самой школы. Мои родители обычно брали её на пикники и экскурсии во время каникул, потому что семьи как таковой у неё не было. Старая как мир история: отец бросил, мать спилась. Фиона мне нравилась. Очень страстная и тонкая натура. Посмотришь ей в глаза, и сердце сжимается от печали.
– Именно их я и запомнил в образе Екатерины. Как сложилась её жизнь после окончания школы?
– Скверно, – продолжала Вики. – Единственное, о чём она мечтала, это иметь свою семью и дом, и, окончив школу, сразу вышла замуж. Но судьба сыграла с ней злую шутку, муж её бросил, как только родился Робин.
– А на что она живёт? На какие средства?
– Убирает в частных домах. Помогает мне два раза в неделю. Ей бы немного подучиться, и из неё вышел бы толк, но Фионе не хватает уверенности в себе. Если получится, я займусь доставкой продуктов и возьму Фиону в помощники. Мы хотим специализироваться на охотничьих завтраках. В Локмастере они пользуются большим спросом.
– А что Фиону связывало с Ван Бруком?
– Лучше спроси её об этом сам, – загадочно пожав плечами, ответила Вики.
Попрощавшись с Бушлендами, Квиллер отправился к себе. Не прошёл он и половины лестницы, как из лучшей комнаты для гостей до него донеслось радостное мяуканье. Сиамская чета издалека учуяла, что он несёт фрикадельки, и встретила его у дверей: Коко скакал, а Юм‑Юм извивалась змеей между ног. Он поставил угощенье на полу в ванной, а сам наскоро обвёл взглядом комнату в поисках следов преступления. К счастью, таковых не оказалось, если не считать разорванного клочка бумаги на полукруглом подоконнике, каковым оказался всего лишь номер «Собеседника конюшего»: кошки часто так реагировали на свежую типографскую краску.
Разделавшись с фрикадельками, удовлетворенные кошки отыскали свою синюю подушку и после вечернего туалета приготовились спать. Немного почитав на сон грядущий, Квиллер тоже лёг и стал перебирать в памяти прошедший день. Утром он похоронил Денниса Хауфа, чуть позже купил глиняные трубочки для кошек, случайно нашёл странного знакомца Полли в Локмастере и провёл вечер в очаровательной компании из восьми человек. Завтра, возможно, ему удастся разузнать что‑нибудь о Ван Бруке от женщины, которая сама изъявила желание о нём поговорить. Квиллер погасил ночник, и вскоре к нему подкрались кошки, залезли под одеяло – Коко справа, Юм‑Юм слева – и стали устраиваться поудобнее, прижимаясь к нему ближе и ближе, пока он не очутился в смирительной рубашке.
– Это просто смешно! – громко сказал он. Соскочил с кровати, перенёс синюю подушку на пол в ванную комнату, твердой рукой посадил кошек на неё и закрыл дверь. Но не тут‑то было: кошки подняли такой шум, что он испугался, как бы они не разбудили бабушку, которая спала на третьем этаже, или Бушлендов, чья спальня была прямо под ними.
Он открыл дверь ванной, а сам в полной темноте быстро забрался в постель, с нетерпением ожидая, что будет. Спустя некоторое время на кровать опустились сначала чьи‑то четыре лапы, а через секунду ещё четыре. Квиллер повернулся к ним спиной, но их обладатели плотно к нему прижались. Так на одной кровати они втроём мирно проспали всю ночь; стоило ему отодвинуться на дюйм, как кошки тут же занимали сданные позиции. К утру он очутился на краю матраца, а его питомцы лежали, раскинувшись поперек.
– Как спали твои приятели? – осведомился Буши, когда запах бекона заманил всех троих на кухню.
– Прекрасно, – ответил Квиллер. – Кровать замечательная! Правда, мне от неё не слишком много досталось, но то, что досталось, вполне меня устроило.
– В каком виде ты больше всего любишь есть яйца? – спросила Вики.
– Всё равно. – Квиллер оглядел кухню. – Кажется, пахнет кофе?
– Наливай, пожалуйста, Квилл.
Выпив чашечку кофе, он последовал за сиамской четой, которая рискнула обследовать дом; падающие через витражные окна солнечные лучи приводили сиамцев в полный восторг. В библиотеке Квиллер поискал «Город собратьев по преступлению», но безуспешно.
Пока готовился завтрак, кошки весело носились по лестнице вверх‑вниз.
– Они ведут себя прямо как дома, – заметил Квиллер фотографу. – Пожалуй, завтра у тебя не будет с ними проблем во время съёмок.
– У меня есть пара задумок насчёт них, – сказал Буши, но в основном пусть позируют так, как им захочется. Когда я относил поднос с едой бабушке, она просила напомнить, что ждёт твоих кошек после завтрака.
Вики предупредила миссис Инглхарт о визите Квиллера по внутренней связи, и после этого он, взяв в охапку Коко и Юм‑Юм, отправился на третий этаж. Бабушка встретила их любезно; она была в пёстром платье и опиралась на две изящные трости.
– Добро пожаловать в мою крепость, – произнесла она дрожащим голосом. – А вот и два аристократа, о которых я столько наслышана!
Кошки одарили её безучастным взглядом и, извиваясь, стали освобождаться от тисков хозяина. Они вели себя до неприличия именно так, как ведут себя кошки.
– Я заварила чай из черничного листа, – сказала пожилая дама. – Если вы прихватите поднос, мы посидим с вами в алькове башни.
Комнаты были тесно уставлены роскошной фамильной мебелью, повсюду в рамках висели фотографии, на одной из них, с автографом, был снят Теодор Рузвельт. В застеклённых шкафах с выдвижными ящиками стояли редкие коллекции птичьих статуэток, при виде которых Коко уселся на задние лапы и стал сучить передней лапой по воздуху. Он увидел кардинала. Его узнал даже Квиллер.
– Значит, вы первый раз в жизни едете на скачки, мистер Квиллер! – произнесла миссис Инглхарт, грациозным движением разливая чай – несомненно, результат большого опыта, приобретённого на официальных приёмах. – А вам известно происхождение вашего имени?
– Боюсь, что нет.
Она выражала мысль точно, тщательно подбирая слова, как обыкновенно говорят люди, которым не раз приходилось вести общественные заседания.
– В прежние времена наездники состязались между собой в верховой езде, скача по сельской местности, перепрыгивая через ограды, изгороди, ручьи или избрав в качестве цели колокольню соседней деревни. Тому, что Локмастер стал известным центром скачек, способствовал мой свекор. До этого здесь держали только рабочих, тягловых лошадей и старых кляч в качестве транспортного средства. Позже ездить верхом стало модно. Мы все брали уроки верховой езды. Я обожала охоту и гвалт гончих и, конечно, у меня был свой охотник. Его звали Тимоти.
– У вас великолепная осанка, миссис Инглхарт. Могу себе представить, как замечательно вы смотрелись в седле.
Юм‑Юм уже забралась к бабушке на колени, и та её гладила.
– Да, мне все говорили, что у меня хорошая посадка, прекрасное чувство равновесия и талант управлять лошадьми. Знаете ли, бросать вызов животному весом в двенадцать сотен фунтов и делать это при помощи одной руки, ног, голоса и веса собственного тела – это кое‑что да значит… Но я что‑то слишком разговорилась. Прошу меня простить.
– Хорошего рассказчика слушать одно удовольствие. А что пробудило в вас интерес к птицам?
– Так, минуточку… дайте вспомнить… После того как я вышла замуж за мистера Инглхарта, я стала членом Женского птичьего клуба, поскольку клубы рукоделия и книголюбов, которые принято было посещать молодым матронам, мне были не по душе. О, сколько насмешек и издевок мы претерпели от местных жителей: подумать только, изучать птиц, вместо того чтобы в них стрелять! Они посылали письма в газеты, в которых писали, что от безделья мы не знаем, куда себя деть.
– Вы хотите сказать, что убивать певчих птиц считалось в порядке вещей?
– Вот именно! Мальчик приносил домой на плече связку маленьких птичек и продавал их мяснику. Они пользовались спросом во время званых обедов. К сожалению, и в наши дни попадаются стрелки, которые птицу воспринимают исключительно как мишень. Разумеется, всё это началось с тех пор, как правительство, считая, что птицы наносят ущерб урожаю, учредило за них премию. Теперь же ученые доказали, что пернатые защищают поля от грызунов, насекомых‑вредителей и даже сорняков… Правда, в нынешние времена, боюсь, фермеры больше полагаются на распылительные машины и ядохимикаты.
Оперевшись передними лапами на подоконник окна, выходящего на восток, Коко вёл дружескую беседу с птицами, собравшимися у кормушки. Юм‑Юм, урча, перебирала лапами подол бабушкиного платья.
– По‑моему, я ей понравилась, – произнесла пожилая дама.
– Какие птицы слетаются к вашей кормушке? – спросил Квиллер.
– Самые разные! Больше всего я люблю гаечек. Они очень общительные и весёлые и к тому же не улетают на зиму. Друг Коко тоже остаётся на зиму в наших краях. Кардиналы – не перелётные птицы. А как они красиво смотрятся на фоне белого снега!
– Уму непостижимо, как только птицам удается выжить в этом климате.
– Они облачаются в зимнюю одёжку, которой служит им хороший слой жирка под перьями, – пояснила она. – О моих пернатых дружках я могу говорить вечность, но вам скоро выезжать на скачки.
– Я ничуть не спешу, – ответил он. – Должно быть, у вас, миссис Инглхарт, есть многое что вспомнить, помимо верховой езды и увлечения птицами.
– Могу я вам доверить свой секрет! – спросила она, заговорщически улыбаясь. – У вас честные глаза, и я уверена, что вы меня не выдадите. Обещайте, что не расскажете Виктории.
– Обещаю, – поклялся он тоном, заслуживающим всяческого доверия, который всегда его выручал в журналистской деятельности.
– Знаете, – увлечённо начала она, – когда все уходят из дому, я на своём лифте, который называю волшебной капсулой времени, спускаюсь вниз и брожу по комнатам, вспоминая свою прошлую жизнь. Сажусь за обеденный стол – когда‑то я за ним разливала чай на весь Птичий клуб – и представляю, что он покрыт льняной скатертью, на которой стоят цветы в хрустальной вазе и серебряные подносы с разными деликатесами, а вокруг сидят дамы в шляпах… Всё это, верно, звучит глупо, будто я сошла с ума?
– Ничуть. Это звучит очаровательно.
– После этого я иду в первую гостиную, сажусь за пианино из розового дерева и беру несколько аккордов. И словно наяву слышу, как приятный тенор мужа начинает петь «Когда закончится чудесный день». Я как сейчас вижу непереплетённые ноты с розами на первой странице. Как мы были счастливы!.. Иду в другие комнаты, даю экономке распоряжения на день, беру у садовника корзину с цветами… А порой – не каждый день – иду в гостиную и вдруг вспоминаю, как пришла телеграмма из Кореи о сыне. – Она отвернулась и уставилась в окно. – После этого всё стало по‑другому.
– Где вы? – раздался голос Вики с лестницы, – А, вот вы где. – Вики вошла в альков с сервированным подносом.
– Ни слова Вики, – шепнула Квиллеру бабушка.
– Бабушка, дорогая, нам пора ехать на скачки, я поставлю твой ланч в холодильник. Здесь суп, который нужно только разогреть, сладкая булочка и вкусный яичный десерт.
– Спасибо, Виктория, – сказала пожилая дама. – Счастливо провести время! Мысленно я буду с вами.
Вики обняла бабушку и сказала:
– Мы вернемся после пятого заезда.
– Спасибо за гостеприимство, миссис Инглхарт, – поблагодарил Квиллер, преклонив голову над её дрожащей рукой и заговорщически подмигнув.
– Пожалуйста, оставьте маленьких гостей со мной, – попросила она, – мне нравится их общество.
– Мы хотели пригласить к ней компаньонку на то время, пока нас нет дома, но бабушка отказалась, – сообщила Вики Квиллеру, когда она спускались по лестнице. – Но у неё есть экстренная связь с больницей. Случись с ней что‑нибудь неожиданное, ей нужно просто нажать на красную кнопку.
Буши вытащил из багажника фотоаппаратуру и вместо неё сложил корзинки с едой и прохладительными напитками, раскладные стулья и походные столики.
– Как вы находите мой свитер? – спросила Вики, облачившись в огненно‑красное творение из магазина «Таки‑так». – Фиона подарила его мне ко дню рождения.
По дороге они заехали за Фионой, которая жила в квартире над аптекой. На ней тоже была яркая блузка, под стать праздничной атмосфере скачек, ничего общего с мрачным платьем, в котором она была в гостях вечером накануне. Всю дорогу она молчала, от волнения кусая ногти.
– По всей видимости, вы не раз бывали на таких зрелищах? – заметил Квиллер.
– Ммм… да… но я всё равно нервничаю. Для Робина это первое выступление.
В сторону ипподрома направлялся поток автомашин, как легковых, так и мини‑автобусов, до отказа забитых взрослыми и детьми, неистовствующими в предвкушении азартного зрелища. К югу от города шоссе пролегало мимо охотничьих угодий и наконец сменилось мощённой гравием дорогой, на которой представили охотничьего клуба в ярких спортивных куртках проверяли билеты и продавали сувенирные программки, выпущенные к семьдесят пятой годовщине Локмастерских скачек с препятствиями. Ещё один холм, небольшой мост, лесной участок, и в зоне видимости появился ипподром – огромный, поросший травой естественный стадион в форме чаши, склоны которой окаймляли скаковые дорожки, огражденные съемным забором.
Буши припарковался на стоянке под номером G‑12, багажником в сторону поля. Раскладные столики и стулья расставили рядом, и Буши принялся готовить коктейли.
– Надеюсь, все будут «Кровавую Мэри»? – спросил он.
– А какой коктейль мне, ты знаешь, – сказал Квиллер.
– Знаю. Очень острый, с двумя стебельками сельдерея и без водки.
По склонам стадиона, усеянным многочисленными машинами, поднимались тысячи болельщиков. Служители в розовых камзолах верхом на чистокровных лошадях осматривали скаковые дорожки и следили за порядком среди толпы, хлынувшей к центру поля к палаткам, торгующим прохладительными напитками и закусками. Неподалеку от места G‑12 находилась судейская башня, обращённая к финишной линии. По другую сторону поля за вечнозелеными растениями наготове стояли три машины «скорой помощи» и ветеринарный фургон.
Зычный голос из судейской башни объявил о начале состязания гончих, и с ревом и лаем из‑за деревьев вниз по склону ринулась свора гончих.
– Охотнику на лис эти звуки ласкают слух, – сказал Буши.
А для лисы, подумал Квиллер, они смерти подобны.
Вскоре на место G‑11 прибыли Мак‑Дайармиды. Дверь открылась, и из неё вывалилась стайка детей. Три, шесть, восемь – Квиллер насчитал их одиннадцать, – они весело выпрыгнули из машины и помчались к палаткам. Вслед за ними вышли Мойра с Кипом и ещё четверо взрослых.
– Сколько тут ваших? – спросил Квиллер у редактора.
– Слава богу, четверо. Как? Мы пропустили гончих? Мы опоздали! Нам указали неверный путь. – Он представил своих гостей, которые были все из газеты; дамы сразу же принялись доставать еду. Присоединившись к столу Бушлендов, они пополнили его ветчиной, картофельным и капустным салатами, запечёнными бобами, оливками, солёными огурцами, пирогом с тыквой и шоколадным кексом.
Вновь раздавшийся из башни голос эхом прокатился по холмам, объявляя о начале парада экипажей, и на дорожку выехала дюжина колесниц, простых и причудливо разукрашенных. Кучера и пассажиры были одеты в костюмы разных времён, а жеребцы торжественно вышагивали, высоко поднимая ноги.
До начала состязаний оставалось ещё полчаса. Шум дико неистовствующей толпы болельщиков поглощал звуки барабанов и труб, на которых наяривал оркестр средней школы. Зрители фланировали по трибунам, демонстрируя праздничные наряды, приветствовали друзей, угощали друг друга закусками и напитками, шумели, кричали, смеялись. Для Квиллера всё это было в диковинку; его окружал безумный накал страстей, но сам он его не разделял.
– Вы не против немного прогуляться? – предложил он Фионе, которая вся была поглощена своими мыслями.
Приглашение Квиллера она охотно приняла и после того, как они обошли вокруг стадиона, наконец произнесла:
– Какой вид!
На длинных раскладных столах, покрытых скатертями с бахромой и украшенных цветами, стояли ведёрки с шампанским и серебряные блюда с целыми индейками.
– Жаль, что мне не посчастливилось познакомиться с вами, пока шла пьеса, – сказал он, – но едва опускался занавес, как вы тут же исчезали.
– Мне было далеко ехать домой, – объяснила она, – и… к тому же… ммм… Нужно было приглядывать за Робби.
– В общей сложности, учитывая репетиции и спектакли, вам приходилось много ездить. Надеюсь, Ван Брук это оценил.
– О да, – ответила она, – он оплатил мне расходы на бензин из собственного кармана.
Квиллер тихо фыркнул.
– Очень благородно с его стороны. Как вы с ним познакомились? В театре?
– О нет. Я… ну… я работала в ресторане, а он туда обычно ходил обедать. Он был… так сказать, не очень привлекательной наружности, и все официантки над ним смеялись. Мне же он нравился. Понимаете, он был не похож на других. И вот однажды – как раз по дороге отсюда – он меня спрашивает, не хочу ли я получить работу. Ему была нужна постоянная экономка. Робби тогда было восемь лет, и мы с сыном переехали к нему жить. Для нас это был настоящий подарок судьбы. – Постепенно восторженность, с которой Фиона говорила на эту тему, вытеснила в ней застенчивость.
– С ним трудно было ладить? – спросил Квиллер. – В Пикаксе считали, что он с причудами.
– В некотором смысле он был довольно странным, но я к этому привыкла. Мне он постоянно говорил, что нужно заниматься самообразованием, и давал читать книги. Они были… ну… не очень интересными.
– А как вы попали в «Генриха Восьмого»?
– Ну, он собирался ставить пьесу, здесь, в Локмастере, вы это знаете, и сказал, что хочет, чтобы я в ней играла. Я чуть в обморок не упала! Никогда в жизни до этого не участвовала ни в одном спектакле. Он сказал, что натаскает меня. Я хорошо заучивала роль и всё делала. как он мне говорил.
– Вы хотели бы сыграть ещё в одной пьесе?
– Ммм… пожалуй, да, но без него это невозможно.
– А как он ладил с Робином? – поинтересовался Квиллер.
– Он относился к нему как к родному сыну. Всегда следил за его успехами в школе, чтобы мальчик добивался лучших результатов. После того как он переехал в Пикакс он приезжал раз в месяц нас навещать. Он всегда говорил, чтобы Робби учил японский язык, мол, это всё равно что закончить колледж. Он говорил, что будущее принадлежит людям, знающим японский. – Фиона как‑то странно усмехнулась. – Робби считал его сумасшедшим. Да и я тоже.
Школьный оркестр перестал играть, и Квиллер, взглянув на часы, понял, что скоро начнется самое главное.
– Вечером мы ещё с вами поговорим, – сказал он.
Они поспешили на свои места и прибыли туда как раз в тот момент, когда Кип Мак‑Дайармид снимал шляпу.
– Пять долларов, пожалуйста, если вы собираетесь делать ставки, – произнёс редактор,
Квиллер избрал четырёхлетнего гнедого жеребца под номером пять, которого, согласно программке, звали Квантум Лип. После прозвучавшего с башни объявления оркестр заиграл государственный гимн. Под звуки фанфар из‑за поворота показались на лошадях охранники, а за ними официальные представители Охотничьего клуба. Жокеи в ярких шелковых костюмах верхом на лошадях направились к паддоку, где проводились первые скачки. Номер пять был в бело‑синем. Служители выстроили участников скачек вдоль стартовой полосы. Не успел Квиллер настроить бинокль, как лошади бросились вскачь и уже взяли первый барьер.
За поворотом они ненадолго исчезли за деревьями. Но вскоре появились вновь. Толпа приветствовала их громким криком. Квиллер даже не мог найти своего Квантума Липа. Лошади с жокеями, приближаясь к финишу, то появлялись, то исчезали из виду, и вскоре всё было закончено. Номер пять пришёл шестым, а пятидесятидолларовый банк ушёл одному из гостей Кипа. Квиллер чувствовал себя обманутым – не потому, что проиграл, а потому, что всё произошло слишком быстро.
– Похоже, ты не слишком‑то поощрял свою лошадь, Квилл. Неудивительно, что она пришла шестой.
Квиллер никогда не выказывал своих переживаний, к тому же молниеносно пролетевшие три следующие скачки не настолько прибавили ему энтузиазма, чтобы выражать эмоции вслух. На бейсболе он испытывал куда больший азарт, но даже там редко подавал голос.
После второй скачки банк взяла Фиона, и все за неё очень порадовались. Как сообщил башенный микрофон, на третьей скачке лошадь Квиллера, не взяв четвертое препятствие, упала; к ней сразу подъехала машина «скорой помощи» и ветеринарная служба.
Один из детей Мак‑Дайармида примчался к взрослым и громко сообщил:
– Слушай, пап, они хотят пристрелить лошадь!
– А как там жокей?
– Не знаю. Его забрала «скорая». Можно я возьму пять баксов сверх моей нормы?
– Это решай с мамой.
В последней скачке участвовало всего пять жокеев, в том числе непрофессионалы, и Кип, взявший на себя обязанности крупье. Предложил делать ставки коллегиально.
– Я не могу участвовать в пари. Я болею за Робби.
– И я тоже, – поддержал её Квиллер.
– И мы тоже, – подхватили Бушленды.
Пари не состоялось, и Бушленд вместе с компанией Мак‑Дайармидов толпой ринулись вниз к ограждению, чтобы поддержать Сына Кардинала. Лошадей вывели из загона. Робин Стакер, худенький мальчик в красно‑золотом камзоле, выглядел трогательно юным.
– О господи! О господи! Помоги ему взять приз! ‑тихо молилась Фиона.
Лошади взяли старт. И тут Квиллер впервые ощутил азарт. Вот скакуны преодолели первое препятствие и заколотили копытами вверх по склону холма, после чего скрылись за деревьями. Вдруг, когда они появились вновь, раздался тревожный вопль задних трибун.
– О нет, – вырвалось у Фионы. – О нет! Кто‑то упал.
Показался фургончик «скорой помощи», а микрофон на башне сообщил:
– На третьем препятствии сошел с дистанции четвертый номер.
Компания Квиллера облегченно вздохнула. Робин выступал под номером три.
После того как четыре лошади прошли первый круг, болельщики Робина что было сил стали поощрять его на втором. Вот он взял очередное препятствие, скрылся за деревьями и когда вновь показался на скаковой дорожке, то шёл почти вплотную с лидером.
Вокруг кричали: «Скорей, Спайки!» или «Быстрей, Миднайт!» А с мест G‑11 и G‑12 раздавалось: «Вперед. Робби!.. Покажи ему, Робби!.. Держись. Робби! Ты победишь!» Сын Кардинала плавно перемахнул через очередной барьер и забарабанил вверх. «Молодец, Роб! Осталось всего три барьера!» Самыми решающими были мгновения, когда всадники мчались мимо задних трибун. «Вот они! Он первый!.. Так держать, Робин!.. Он выиграл! Выиграл!»
Фиона разрыдалась. Вики её обняла, и все остальные присоединились к ним с поздравлениями.
– Давайте в честь победы выпьем! – предложил Буши. – И тем временем сутолока на дорогах рассосётся.
– Если вы не возражаете, – начала Фиона, – я пойду в конюшню к Робби. Стив отвезёт меня в город.
– Хорошо, – сказала Вики, – но будь готова к семи тридцати. Мы за тобой заедем.
Мак‑Дайармиды собрали ораву детей и попрощались.
– Когда вы уезжаете, Квилл? – спросил Кип. – Я хотел бы показать вам свою коллекцию.
По дороге домой Квиллер спросил:
– Интересно, победа Робина означает что‑нибудь ещё, кроме пяти тысяч долларов?
– Это повысит лошадь в цене и поднимет популярность Робина, – ответил Буши. – К тому же это сыграет на руку Амбертонам, когда они будут продавать ферму,
– А они её будут продавать? Почему?
– Насколько я слышал, Амбертон собирается переехать в более тёплые края. Ему уже шестьдесят, и его замучил артрит. Его жена не поощряет продажу. Это та самая дама, которая выпускает «Собеседник конюшего».
– Лиза немного моложе своего мужа, – вставила Вики, – и увлечена Стивом О'Хара не меньше, чем своим бюллетенем.
– Это непроверенные слухи, Вики, – перебил её муж.
– Стив – юбочник, – заметила она Квиллеру. – Я не терплю этого слова, но о нём иначе не скажешь.
Когда они подъехали к особняку с башенкой на Мейн‑стрит, Квиллер услышал дикое мяуканье Коко.
– Слышу, как нас приветствуют, – произнёс Буши.
Квиллер разгладил усы:
– Нет, так Коко мяукает неспроста. Что‑то случилось!
Все трое выскочили из машины, Буши с Квиллером бросились вверх по ступенькам а прихожую, Вики за ними. Коко так сильно мяукал в гостиной, что голос его порой срывался на визг. Юм‑Юм поблизости не было.
Прыгая через три ступеньки, Буши взобрался наверх. Вики ринулась к аппарату внутренней связи.
– Бабушка! – крикнула она. – Ты в порядке? Мы вернулись! – И она тоже кинулась бежать наверх.
Коко помчался в противоположный конец прихожей к лифту, Квиллер за ним. Нажав кнопку на панели, он услышал, как закрылись механические двери лифта. Зажглась сигнальная лампочка, и кабина начала спускаться. Коко в ожидании молча уставился на дверь лифта.
Бушленды добежали до третьего этажа, и с лестницы доносились их голоса.
– Её здесь нет! – в ужасе закричала Вики.
Кабина медленно спустилась, и на первом этаже медленно отворились двери лифта. Они здесь были вдвоем: на скамеечке обмякшее тело бабушки и тершаяся у её ног перепуганная Юм‑Юм.

ДЕСЯТЬ

Вики была в истерике. Буши кричал одновременно в два телефона. Квиллер молча взял котов и поднялся к себе наверх. Оттуда он наблюдал, как приехала «скорая», за ней машина с лечащим врачом и, наконец, чёрный фургон из похоронного бюро. Когда всё стихло, он спустился вниз.
– Я чем‑нибудь могу помочь? – спросил он.
Вики, плача, ходила взад‑вперёд по комнате.
– Бедная бабушка! Она не вынесла такого количества впечатлений!
– Она прожила долгую жизнь, радуясь ей до последнего мгновения, – сказал Квиллер, – и умерла она очень быстро. Это просто счастье!
– Почему она оказалась в лифте? Наверху она могла бы воспользоваться экстренной помощью. Её могли бы спасти. Ей совершенно незачем было спускаться вниз.
Квиллер знал ответ, но он хранил секрет бабушки. По всей видимости, она успела обойти нижний этаж, в очередной раз пробудив в себе воспоминания о прошлом, и собиралась вернуться к себе наверх. И тут, верно, в её памяти всплыла телеграмма, полученная некогда ею из военного департамента, она‑то и послужила причиной сердечного приступа.
– Придётся тебе, Квилл, поехать в клуб без нас. Возьмешь билеты и подхватишь по дороге Фиону, – сказал Буши.
– Нет… нет, – запротестовал Квиллер. – При таких обстоятельствах ни за что. Вернусь‑ка я лучше в Пикакс. Ближайшие дни у вас будет много хлопот.
– Похороны, скорее всего, состоятся во вторник.
– Пожалуйста, позвони Фионе, сообщи, что случилось, – попросила Вики мужа. – Я ни с кем не могу говорить об этом – пока. Спроси, не хочет ли она использовать наши билеты.
Квиллер поднялся наверх и упаковал смокинг, который так и не пришлось надеть, а также синюю подушку, на которой кошкам так и не пришлось поспать. После этого он скромно попрощался со скорбящими об утрате хозяевами.
– Мы поговорим с вами об этом позже, – сказал Квиллер, – когда пройдёт первый шок. Бабушка была удивительной, величественной дамой.
– Привози как‑нибудь котов, Квилл, – произнёс Буши упавшим голосом. – Может, в следующий раз получится.
Проезжая по бульвару мимо изобилующих архитектурными излишествами домов, Квиллер пытался переварить случившееся за последние двадцать четыре часа. Кошки, зная, что они едут домой, мирно посапывали на заднем сиденье и не мешали ему обо всём размышлять. За минувший день он познакомился с новым городом, впервые побывал на стипль‑чезе, пообщался с коллегой‑журналистом, стал свидетелем лебединой песни пожилой величавой леди и нашёл бородача, который, надо полагать, очаровал Полли. Ну и ну! Квиллер в изумлении погладил усы. Она всегда терпеть не могла бороду и сторонилась людей из спортивного мира. Удивляло его и то, что она без его ведома приобрела блестящее голубое платье. Полли редко покупала себе обновки и практически всегда с ним советовалась.
Но самым поразительным открытием уикенда была скромная маленькая дама, умевшая на сцене неузнаваемо перевоплощаться в величественную Екатерину. Ван Брук наделил её совершенно иным обликом в пьесе. Она двигалась как королева, говорила королевским голосом и впрямь выглядела выше, чем в жизни. За кулисами к ней вновь возвращались нервозные манеры, беспокойный взгляд и застенчивость в разговоре, но те несколько часов, что Фиона проводила на сцене, она была истинным творением Ван Брука. Жаль, что не удалось увидеть Робина в его привычном образе!
У Квиллера остались ещё не разрешенные вопросы, которые он хотел бы задать Фионе. Рассказывал ли ей Ван Брук о своей жизни в Центре или в Азии? Был ли его дом в Локмастере обставлен в японском стиле? Был ли у него зимний сад, и если да, то что он в нём растил? Почему он все время носил высокий воротник? Может, он что‑нибудь скрывал? Например, шрам. Распаковывал ли он когда‑нибудь свои книги? За четыре года его пребывания в Пикаксе большинство из них пролежало в бумажных свёртках. Были также и другие, более личные вопросы, которые Квиллеру хотелось ей задать.
Когда он пересёк границу Мускаунти и, на часах было семь вечера. Экскурсия по Жилому Амбару, по всей вероятности, уже закончилась. Он очень надеялся не стать свидетелем столпотворения, подобного воскресной толчее на конечной автобусной остановке. На автоответчике, безусловно, его ждёт масса сообщений, но он их отложит до понедельника: ни к чему сообщать о том, что он вернулся раньше, чем планировал. Он позвонит только Полли и сообщит о смерти пожилой дамы, после чего скажет: «Я заезжал в библиотеку и видел твою подругу Ширли. Она интересовалась насчёт Бутси и показывала мне свадебные фотографии. На некоторых из них была ты в голубом платье, которого я ещё не видел. – и добавит: – Я познакомился с весьма интересными людьми. Один из них скаковой тренер – добродушный малый с рыжей бородой. Зовут его Стив, а дальше не помню». После небольшой паузы она безразлично ответит: «Правда?»
Сценарий этого разговора занимал мысли Квиллера. пока он не въехал на Тривильенскую тропу. Мистер Оудел установил новый почтовый ящик. Проезд было не узнать; он превратился в ровную, покрытую гравием дорогу. В саду все обломанные после бури ветки были убраны. Внутри амбара не осталось ни малейших следов того, что здесь побывало пол‑Пикакса. Недавнее присутствие пяти тысяч человек ощутили лишь Коко и Юм‑Юм и принялись настойчиво обнюхивать чуть ли не каждый дюйм жилого этажа.
Квиллер тем временем набрал номер Полли, но ему никто не ответил. Она, верно, где‑то обедала со своей овдовевшей невесткой. Он повторил звонок в девять и ещё раз в одиннадцать часов вечера. Ответа не последовало. Очень странно! Полли никогда не задерживалась, когда приходилось ехать домой одной. Уставший от избытка локмастерских впечатлений, Квиллер лёг в постель рано, но долго не мог уснуть. Полли не было дома, и это его беспокоило.
В воскресенье утром он вновь ей позвонил. Обычно в это время она кормила Бутси и приготовляла себе на завтрак яйцо‑пашот. Телефон дал двенадцать гудков, но трубку так никто и не снял. Квиллер не на шутку встревожился. Уж не свидание ли у неё с Рыжей Бородой? Тренер вполне мог уехать со стадиона после пятой скачки и через час уже быть в Пикаксе. Квиллер надел пиджак и под предлогом забрать воскресные газеты решил выйти на улицу. Сделав крюк через Гудвинтер‑бульвар, он обнаружил, что машины Полли не было на месте. Может, у неё свидание с рыжебородым в каком‑то потайном уголке?
Уже два года Полли с Квиллером были близкими друзьями, доверяли друг другу, советовались по любому возникшему вопросу, словом, были друг для друга на первом месте. И вдруг она, ничего ему не сказав, купила платье, которое по цвету и покрою было совершенно не в её стиле. Уж не задумала ли её лучшая подруга Ширли во время свадьбы свести Полли с Рыжей Бородой? Кто знает, о чём толкуют две подружки наедине? Подозрительно уже то, что на вопрос, как зовут рыжебородого на фотографии, Ширли ответила, что не помнит его имени.
Теперь понятно, почему после свадебного вечера, сославшись на усталость, Полли отказалась пойти с ним обедать в «Типси». К тому же от неё не последовало никакого объяснения таинственного телефонного звонка в её кабинете. Меньше чем за неделю она дважды побывала в парикмахерской – и это после того, как, вымыв голову, сама её уложила. Всё говорило за то, что их доверительные отношения дали трещину. Правда, за два года у них бывали взлеты и спады, размолвки и непонимание, и всё из‑за того, что Полли ревновала его буквально к каждой знакомой женщине.
То ли из‑за подавленного настроения, то ли просто от нечего делать. Квиллер позвонил Сьюзан Эксбридж, чтобы разузнать, как прошла экскурсия.
– Дорогой, это было неописуемо! – воскликнула она. – Все просто были в восторге!
– Я звоню поблагодарить тебя за то, что всё осталось в лучшем виде. Одного в толк взять не могу: почему, когда я вошел, в амбаре пахло яблочным пирогом?
– Тебе понравилось, да? Мы весь день варили яблоки с корицей. Мейфусский сад предоставил нам в дар семь бушелей яблок, и мы всех угощали яблоками. Как у тебя прошёл уикенд?
– Довольно хорошо. За время моего отсутствия здесь ничего не произошло новенького?
– Разве что редакция «Всякой всячины» предложила солидное вознаграждение за информацию об убийстве Ван Брука. Я очень надеюсь, что вскоре Денниса реабилитируют. Ты же знаешь, Квилл, сколько я приложила сил, чтобы отрекомендовать его лучшим семействам Мускаунти и он мог получить у них заказы. Теперь, если он действительно окажется убийцей, всё отразится на мне.
Следующий, кому позвонил Квиллер, был Арчи Райкер, который жил в Индейской деревне:
– Я слыхал, что ты от имени редакции объявил о вознаграждении. Кто‑нибудь откликнулся?
– Только двое. Одна пустомеля, которая уже давно названивает в газету. Её уже узнают по голосу и прозвали Радость Моя. Сначала она обвинила Лаила Комптона. Потом её выбор пал на Ларри Ланспика. А кто, думаешь, был третьим?.. Она намекнула на одного из наших коллег.
– На кого же? – Квиллер мысленно пробежался по всем сотрудникам газеты.
– На Дейва Ландрума.
– Дейв! Насколько я знаю, в ночь убийства Дейв был в Локмастере на свадьбе. Именно поэтому в ночь дежурил Роджер. И как она объясняет участие Дейва в этом деле?
– Ну, её объяснения довольно расплывчаты. Держись, чтобы не упасть. Помнишь, в прошлом году был смертельный несчастный случай на Горбатом мосту?
Горбатый мост через Чёрный ручей был известен как опасный участок для водителей. Проезжая по нему на хорошей скорости, юные водители испытывали такие же острые ощущения, как на «русских горках»  , а если развивали предельную скорость, то могли на секунду‑другую оторваться от земли.
– Помнится, – сказал Квиллер, – на мосту погибла парочка влюблённых, но, если мне не изменяет память, это оказалось двойным самоубийством.
– Именно – такой был у них договор. Случилось это десятого сентября, а стало быть, ровно за год до убийства Ван Брука. Тот, кто нам звонил, считает это совпадение не случайным.
– А ты знаешь, кто звонил?
– Он не захотел представиться, но мы присвоили ему кодовое имя, и, если его версия подтвердится, придется выдать ему пятидесятитысячное вознаграждение.
– Но какие у Дейва могли быть мотивы?
– Он отец одного из погибших детей.
– Ну, это ещё ничего не значит, – сказал Квиллер.
– Я тоже так считал, пока не проверил документы, дочь Дейва – выпускница пикакской средней школы, а её дружок – футболист. Как только случилась трагедия, мы сразу выпустили сообщение «Скоропостижно скончались», после чего нас засыпали письмами, требующими, чтобы Горбатый мост выровняли. С мостом, разумеется, ничего не сделали, а вот Роджер, который частенько заглядывает в кафе на чашку кофе, принёс такую сплетню: ребята будто бы хотели поступить в государственный колледж, где могли бы жить в одном общежитии. К сожалению, юноше путь к дальнейшему образованию был закрыт: Ван Брук отказался выдать ему аттестат зрелости.
– Ничего в этом особенного нет.
– Кроме того, что убийство Ван Брука рассматривают как акт мщения. В течение двух лет родители пострадавших детей Пикакса боролись против политики Ван Брука, а отец футболиста высказался по этому поводу более чем откровенно. После самоубийства детей он пошёл к Ван Бруку и на глазах свидетелей устроил разгон, и думаю, без угроз там не обошлось.
– Как его зовут? Я его знаю?
– Может быть. Это Марв Спенсер, владелец оптовки сухих вин.
– Так что же, выходит, двое папаш скооперировались и организовали убийство в годовщину самоубийств?
– Можно сказать так, в общих чертах. И мы направили информацию в полицию.
– Они вас выслушают, но на это не купятся, – сказал Квиллер, но позже вспомнил, что Дейв Ландрум поначалу репетировал герцога Саффолка в «Генрихе Восьмом», но не выдержал оскорбительного поведения режиссера и демонстративно ушёл.
– Как прошли скачки? – поинтересовался Райкер.
– Я расскажу об этом в своей колонке. Материалы ты получишь завтра днем. Откровенно говоря, было бы куда лучше, будь там побольше лошадей и поменьше народу.
В шесть вечера Квиллер попытался дозвониться до Полли, и ещё раз – в восемь. Встревоженный, он набрал номер её невестки и поделился с ней своими переживаниями.
– Она уехала на уикенд, мистер К. Её неожиданно пригласили, но она не сказала куда. Просто попросила меня покормить Бутси. Она вернётся сегодня поздно вечером.
– Спасибо, – поблагодарил он, – Теперь я буду спокоен. – Но, честно говоря, после нынешних новостей ему ещё больше стало не но себе.
Квиллер написал заметку в колонку, изобразив Локмастер и скачки именно по‑пикакски: объективно, описательно, в меру лестно, но без особого энтузиазма. Утром в понедельник он отнёс статью в издательство, после чего направился в библиотеку.
Проходя мимо «Тудл‑маркета» (фамилия Тудл была известна в Мускаунти как одна из старейших), он вспомнил» что Лори Бамба советовала ему приобрести порошок для мыльных пузырей, и остановился, чтобы его купить. Заодно прихватил несколько индюшачьих грудок для кошек. Лишь после этого за витриной мясной лавки заметил надпись: «А у нас в продаже имеются кролики».
– В каком виде у вас продаются кролики? – поинтересовался он у мясника,
– В замороженном, – ответил тот с таким видом, будто его самого изрядно продержали в морозильной камере.
– Я возьму тушку, – сказал Квиллер, про себя решив, что подержит кролика в холодильнике, пока не подыщет кого‑нибудь, кто смог бы приготовить его для кошек.
Мясник нырнул в морозильную камеру и выудил оттуда нечто, по форме и размеру похожее на бейсбольную биту, но только красное и ледяное,
– Это и есть кролик? – Квиллер почувствовал приступ тошноты.
– Именно то, что вы просили.
– Он не разморозится, пока я донесу его домой?
– Если вы живете не на экваторе. – Для убедительности он долбанул кроликом по чурбану, на котором рубят мясо, и удар не сказался ни на том, ни на другом.
– Заверните его получше, – попросил Квиллер, – я собираюсь ещё прогуляться.
Ему вручили пакет, который был похож на спрятанный дробовик, и, перекинув его через плечо, Квиллер отправился в библиотеку. До неё было четыре квартала, и он прошёл их быстрее обычного. В холле его встретила очередная цитата из Шекспира; «Молчание – лучший глашатай радости». Квиллер в раздумье погладил усы. Что бы это значило? Ему удалось прошмыгнуть мимо приветливых служащих к лестнице, ведущей к мезонину.
А вот и она в своём застеклённом кабинете, будто в рулевой рубке капитан; как всегда, в сером костюме, но в блузке ярче обычного.
– Симпатичная кофточка, – произнёс он, с размаху бухнувшись на стул: он, верно, забыл, что сиденья здесь твердые, из дуба.
– Спасибо, – ответила она.
Он ждал, что Полли расскажет, где купила обновку и по какому поводу, но она лишь мило улыбалась. И к тому же критически, отметил он. Уж не подарок ли это Рыжей Бороды?
– Я пытался поймать тебя последние дни, – начал он, – Жаль, что Бутси не может отвечать по телефону.
– Пожалуй, мне придется разориться на автоответчик.
Полли всегда была против этого новшества, и такая внезапная перемена в ней показалась Квиллеру подозрительной.
– Хорошо провела уикенд? – спросил он.
– Да, очень. Ирма Хасселрич пригласила меня к себе на дачу, это недалеко от Перпл‑Пойнт. Мы ходили на болота смотреть, как сотни канадских гусей готовятся к перелёту в тёплые края.
– А я и не знал, что Ирма такая любительница птиц. – У Квиллера отлегло от сердца.
– Ещё какая! Когда я увидела её записи, мне за себя стало стыдно. В прошлом году во время путешествия по Мичигану она видела певчего дрозда. Как тебе понравились скачки?
– Я съел целый воз и потерял двадцать баксов, однако вид тысячи беснующихся людей не произвёл на меня должного впечатления, но зато я познакомился с Локмастером, зашёл в библиотеку и встретил твою подругу.
– Ну и как, Ширли тебе понравилась?
– Была приветлива, как со старым другом. Кстати, я пригласил её с мужем приехать в какой‑нибудь уикенд к нам в гости. Она показала мне свадебные фотографии, среди них несколько снимков с тобой. Ты, верно, на редкость хорошо там отдохнула. Я едва узнал тебя в ярко‑голубом платье.
– Тебе оно понравилось? Теперь, когда у меня появилась седина, я решила одеваться ярче обычного. Надеюсь, ты позавтракал в ресторане «Конь‑огонь»?
– Нет, но Бyшленды устроили званый ужин, и я там встретился с редактором «Локмастерского вестника» и ещё с одним парнем, который тренирует лошадей и выпускает еженедельник под названием «Собеседник конюшего». – Квиллер пристально наблюдал за её реакцией. – Он говорил, что познакомился с тобой на свадьбе. Ты, наверно, помнишь коренастого лысеющего мужчину с рыжей бородой?
– Что‑то не припомню, – ответила она, но Квиллеру показалось, что она как‑то сникла. – Там было столько народу, около трёхсот человек. Хочешь чаю?
– Нет, спасибо.
– Кофе?
– Нет, спасибо. На моментальном снимке ты с ним танцевала. Помнится, его зовут Стив.
– Да? Кажется, я его вспомнила, – как‑то неуверенно призналась она.
– К тому же я видел даму, игравшую Екатерину в «Генрихе Восьмом». Неплохо бы нам пригласить их со Стивом к нам в гости. Начнём с напитков в амбаре, потом поужинаем в «Мельнице».
Полли побледнела, и он смягчился. Хватит над ней издеваться, он был больше не в силах выносить её смущение. И дружелюбным тоном учтиво пригласил её пообедать.
– У нас с библиотечным комитетом сегодня банкет, – с явным сожалением посетовала она. – Может, завтра вечером?
– Завтра в Локмастере похороны, так что пообедать с тобой я, пожалуй, не смогу. Тамошний редактор хочет показать мне свою коллекцию штампов.
– А в среду?
– Всё будет зависеть от конкурса Типси. Но мы непременно как‑нибудь увидимся. – Он встал. – Нужно отнести эту штуковину домой, а то она начинает течь.
– Что это?
– Купил у Тудла замороженного кролика. Для кошек.
– Да что ты? Неужели они едят дичь?
– Ну да, они обожают оленину и фазана, а когда выволокли из моей кассы литеру с кроликом, я решил, что это намек.
– Скорее всего, они просят тебя прочитать «Вниз по реке», – сказала она так, что было непонятно, шутит она или даёт полезный совет.
Все два года их близких отношений он пытался убедить её в сверхъестественных способностях Коко, но так до сих пор и не понял, верит она в это или нет. Подчас она отпускала по этому поводу шуточки, и он думал, что она над ним посмеивается. Тем не менее он последовал её совету и взял в отделе художественной литературы книгу «Вниз по реке». Он был знаком с этим произведением, и оно стоило того, чтобы прочесть его вслух.
В амбаре его шумно встретила сиамская чета. К пакету из мясной лавки кошки, однако, интереса не проявили, зато очень заинтересовались библиотечной книгой. Даже чересчур. То ли почуяли, что она рассказывает о жизни кроликов, то ли что она побывала в руках читателей, у которых были свои питомцы. Квиллер бросил кролика в морозильник и пригласил котов на художественное чтение. Устроились они вокруг каминной трубы в одном из мягких, обтянутых светло‑серой кожей кресел. Рядом висели белые лакированные полки со старыми книгами. Над белым лакированным столом висела касса с типографскими литерами, сорок восемь отделений которой были наполовину заполнены.
– Всем удобно? – спросил Квиллер, открывая книгу и ставя ноги на скамеечку. Юм‑Юм улеглась у него на коленях, а Коко уютно свернулся клубочком возле локтя. Однако не успел он прочесть и одного предложения, которое состояло всего из четырех слов, как зазвонил телефон. Недовольно что‑то пробубнив себе под нос, он был вынужден потревожить своих слушателей и подойти к телефону,
– Алло… это… ммм… мистер Квиллер? – услышал он чей‑то дрожащий голос
– Да.
– Это Фиона из Локмастера – Фиона Стакер.
– Ну конечно. Я сразу узнал вас по голосу, – ответил он. – Прошу прощения за субботний вечер, но мы все переживали смерть миссис Инглхарт и сочли, что вряд ли в такой день уместен какой‑либо праздник
– О да… это ужасно. Она была такой милой.
– Вы будете завтра на похоронах?
– Боюсь, что нет. У меня работа.
Наступила неловкая пауза, и Квиллер услышал в трубке отдалённые голоса.
– Как чувствует себя Робин в роли победителя? – спросил он.
Опять пауза, и Квиллер решил заполнить её дежурной учтивостью:
– Какая у вас погода? В Пикаксе сегодня чудесный день.
– Здесь тоже.
Тогда он решил прибегнуть к профессиональному приёму:
– Прошу прощения, что не могу с вами долго говорить, у меня неотложное дело в газете.
– О, простите, – сказала она. – Стив попросил меня кое‑что вам передать.
– Что именно?
– Ммм… не хотели бы вы… купить конюшню?
– Конюшню?
– Тут одна продаётся. Стив говорит, она в отличном состоянии.
– Боюсь, это предприятие не для меня, Фиона.
– Это конюшня Амбертон. Стив там работает конюхом, И Робби, как вы знаете, тоже.
– Я знаю, но…
– Тут целое описание. Стив сказал, чтобы я вам его прочла. Прочесть?
– Давайте.
Коко взобрался на стол и, став на задние лапы, передними потянулся к кассе, Квиллер. продолжая слушать Фиону, шуганул кота вниз.
– Шестьдесят восемь акров земли, треть из них – лес. Пастбища обнесены забором. Восемь лошадей, включая Сына Кардинала. В конюшне двадцать стойл. Двенадцать из них арендуются владельцами других лошадей за плату. Здание фермы построено семьдесят один год назад и недавно отреставрировано, в нём все удобства, его оценивают в четыреста тысяч долларов. Плавательный бассейн. Домик для гостей. Старинный амбар.
Завороженный чтением Фионы, Квиллер не заметил, как Коко украдкой вновь вскочил на письменный стол, похитил какую‑то литеру из кассы, та свалилась на телефонный справочник, оттуда кот сбросил её на пол. Упоминание о старинном амбаре пробудило у Квиллера интерес, и он спросил:
– Конюшня даёт хозяевам доход, или она для них вроде хобби?
– Стив говорит, что она прибыльна. Они выводят и тренируют породистых лошадей, а также содержат чужих лошадей за деньги и дают уроки верховой езды.
Тут у Квиллера разыгралась дикая фантазия.
– Ферма уже оценена и выставлена на продажу?
– Ещё нет. Мистер Амбертон сначала хочет попытаться продать её сам. Стив говорит, что у него на этот счёт есть некоторые соображения.
– Я бы хотел поговорить с Амбертоном.
– Он в Аризоне. Вчера Стив отвёз его в аэропорт, но он, я имею в виду Стива, знает всё, что нужно, по этому делу. Если хотите, поговорите с ним.
– Он рядом? Дайте ему трубку.
– Он… нет. Он на ферме, но… ммм… он был бы рад приехать и поговорить с вами. В среду у него свободный день.
– Договорились. Днём в среду. Передайте, пусть приезжает со всеми цифрами и данными.
– Ммм… не возражаете, если я приеду с ним и привезу Робби? Я хотела бы его с вами познакомить.
– Хорошо. Буду ждать вас около половины второго.
Сущее безумие! Эта мысль пронеслась у него в голове, когда он медленно и задумчиво опустил трубку. К тому же… в Пикаксе он уже обретался четыре года и всё больше входил во вкус провинциальной жизни. Работая журналистом, он кочевал с места на место, менял одну газету за другой, разъезжал по городам в поисках скандальных новостей, принимал новые назначения. Условия наследования имения Клингеншоенов обязали Квиллера прожить в Мускаунти пять лет. Четыре из них были позади…
– Ну, что ты на это скажешь, Коко? – спросил он сидевшего рядом кота, который навострил ушки и распластал хвост по полу.
– Йау, – ответил тот.
Квиллер принялся рассеянно поднимать раскиданные по полу литеры. Теперь их было три. На одной из них был изображен кролик, на второй – скунс, а на третьей – лошадиная голова.

ОДИННАДЦАТЬ

Во вторник утром Квиллер отправился в Локмастер на похороны миссис Инглхарт. Он пересёк границу Мускаунти и оказался в скотоводческой деревне с её холмистыми пастбищами, живописными оградами и ухоженными конюшнями. Лошади проходили учения. Наездники отрабатывали прыжки. Из шикарного фермерского дома выехал огромный отреставрированный фургон, тянувший на буксире прицеп. К такой жизни, подумал Квиллер, может привыкнуть каждый: выставки лошадей, состязания в верховой езде, стипль‑чезы, показательные прыжки, шоу экипажей.
Панихида проходила в грациозной каменной церкви, фасадом выходившей на раскинувшийся вдоль берега Инглхарт‑парк. После церемонии Квиллер вместе с Мак‑Дайармидами поехал на кладбище.
– Бабушка здесь была последней из Инглхартов, – сказал Кип. – Остальные все разъехались по стране. Такое впечатление, что произошло великое переселение народов: старые семейства уехали, новые приехали. Здешняя обстановка особенно привлекательна для поклонников верховой езды.
– Считаете, что хорошо жить в Локмастере? – спросил Квиллер.
– Уж не собираетесь ли вы сюда перебраться? – осведомился редактор. – В таком случае мы подыщем вам местечко в газете и поместим вашу колонку на первой странице.
Кладбище было старым и располагалось на лесистом холме; бабушку предали земле на фамильном участке, над которым возвышался величественный монумент Инглхарту, основоположнику города. Во время погребения члены Птичьего клуба выпустили в небо голубей, и все присутствующие проводили их взглядами.
– Жаль, что я с ней так мало был знаком, – посетовал Квиллер. – Она могла бы увлечь меня орнитологией. Прежде никому это не удавалось.
На обратном пути Кип показал Квиллеру знаменитые лошадиные фермы, здание Клуба наездников и охотников, питомник локмастерских гончих. Клуб охотников на лис и прочие достопримечательности, связанные с местными пристрастиями.
– Конюшня – хорошее место для вложения денег? – поинтересовался Квиллер с заднего сиденья.
– Сомневаюсь. На мой взгляд, конюшни у нас главным образом содержат те, кто одержим лошадьми, или просто для престижа. А вы любите лошадей? Ездите верхом?
– К лошадям я отношусь с восхищением. Красивые животные, но страстного желания сесть на них верхом я никогда не испытывал. Пожалуй, если бы за ними не пришлось ухаживать, то жить рядом с ними мне было бы по душе.
– Амбертоны продают конюшню, в ней самое лучшее оборудование и отличные лошади.
– Конный завод – довольно рискованное предприятие, – тихо заметила Мойра.
– А что вы знаете об их конюхе?
– О Стиве? Он здесь живет не так давно, – ответил Кип, – но говорят, он отличный скаковой тренер. Вы же видели, как в субботу показал себя Сын Кардинала. Насколько я слышал, он в этом деле знает толк.
– Откуда он приехал?
– Он жил в разных штатах – кажется, в Нью‑Йорке, Кентукки» Теннесси.
– Что же его привлекло в Локмастере? – спросил Квиллер.
Водитель перехватил руль другой рукой и, прежде чем ответить, взглянул через боковое стекло наружу:
– Обстановка, полагаю… и возможность перемещаться с места на место. Амбертоны любят путешествовать по стране.
Вдруг Мойра резко его оборвала:
– Почему ты не скажешь правду. Кип? – И, обернувшись к Квиллеру, сказала: – У него были неприятности из‑за того, что он накачивал лошадей допингом.
– Но я уверен, что сейчас он чист, – добавил муж.
Машина притормозила, и Мойра стала отстёгивать ремень безопасности.
– Может быть, – сказала она, – но большинство владельцев лошадей старается держаться от него подальше.
Она выпрыгнула из машины напротив входа в страховую компанию, в которой работала.
– Надеюсь, в следующий раз, Квилл, – произнесла она, на прощание махнув рукой, – мы встретимся при более счастливых обстоятельствах.
– Почему бы вам не остановиться у нас на денёк, мы могли бы вместе поужинать? – предложил Кип, когда машина тронулась.
Почему‑то Квиллеру вдруг захотелось поскорее вернуться в Пикакс.
– Спасибо, но я обещал к пяти часам быть дома.
– Что ж, как‑нибудь в другой раз. Кстати, о том щедром вознаграждении, что Пикакс предложил в связи с убийством Ван Брука. Мы на него откликнулись и дали маленькую заметку во вчерашнем выпуске.
– Надеюсь, это принесёт плоды, – безотчётно произнёс Квиллер. Он размышлял над словами Мойры.
– Где вас лучше высадить?
– Моя машина припаркована возле церкви… Видимо, Мойра сказала о Стиве не всю правду, да?
– Видите ли, он неплохой парень… но как‑то раз в канун Рождества на вечеринке в Охотничьем клубе хватил лишку, как говорится, сошёл с катушек. Вёл он себя довольно развязно, Мойра, мягко выражаясь, обиделась, И до сих пор держит на него зуб. Хотя ничего особенного не произошло. Он просто перепил. Ликёр и женщины – его слабость.
Квиллер сел в машину и вскоре, притормозив у телефонной будки, позвонил Полли в библиотеку:
– Планы изменились, – произнёс он, – к вечеру я буду дома. Если ты свободна, мы можем поужинать в «Мельнице».
Заручившись согласием Полли, Квиллер взял курс на Пикакс и, как оказалось, проехал обратную дорогу быстрее обычного.
Встретив хозяина, Коко возбужденно стал ходить за ним по пятам. Это означало, что Квиллера ожидало сообщение на автоответчике. Прослушав запись, Квиллер немедленно набрал номер Сьюэан Эксбридж, полагая по её взволнованному голосу, что ей стали известны факты, которые могли существенно пролить свет на дело Денниса Хауфа.
– Дорогой! У меня потрясающие новости! – воскликнула она. – Из Локмастера мне позвонил адвокат Хилари по поводу ликвидации имущества, а потом и приехал ко мне, чтобы обсудить вопрос поподробнее. Это Тори Бент из конторы «Бент энд Фрикл», мужчина, что называется, в соку. Он персональный уполномоченный по этому делу.
– И ты попала в дом Хилари?
– Да, у Бента был ключ, который он передал мне, решив, что моё честное лицо внушает доверие. Ну это и местечко, скажу я тебе! Жуть какое странное! Верхний этаж доверху забит коробками с книгами, а одна комната целиком занята засохшими цветами.
– Что вы собираетесь делать со всеми этими книгами?
– Бог его знает! Подержанных книг на рынке завались. Мы их все распакуем – представляешь, какая нас ждёт работёнка, – и посмотрим, может, найдется, что‑нибудь редкое и ценное. Можно посоветоваться на этот счет с Эддом Смитом.
– С радостью помогу тебе распаковать коробки, – вызвался Квиллер, – я мастер разбирать книги, и ко всему, после завтрашнего вечера я пока ничего не запланировал.
– Квилл, ты прелесть! Как насчёт утра во вторник? На ланч я тебя отвезу. Кстати, я возила Тори на ланч в «Мельницу», и его это довольно‑таки впечатлило.
– Что именно: ресторан или ликвидатор?
– И то и другое. И если продолжать разговор в том же духе, могу добавить, что он очаровашка! И к тому же разведенный – тра‑ля‑ля!
На этой оптимистической ноте и закончился их разговор. Квиллер пометил в ежедневнике вторник для встречи со Сьюзан, собираясь скрыть этот факт от Полли.
Когда он заехал за Полли домой, она встретила его в розовой воздушной блузке и сером костюме – другом сером костюме, который она берегла для официальных встреч.
– Тебе идёт этот цвет, – заметил он. – Как ты его называешь?
– Цикламен. Не находишь его чересчур ярким?
– Нисколько.
До «Мельницы», которая находилась на окраине города, ехать было совсем недалеко, и по дороге они вели содержательную беседу о погоде, вчерашней и сегодняшней, в её высоком значении и низком, с точки зрения видимости и влажности. В ресторане их пригласили за излюбленный Квиллером столик, и он заказал для Полли сухой херес, а для себя, как обычно, минеральную воду. Когда принесли напитки, они одновременно подняли бокалы и в два голоса сказали:
– За всё хорошее!
– А на чьих похоронах ты был? – осведомилась Полли после небольшого молчания.
– Бабушки Вики. Бесподобная дама, в свои восемьдесят восемь она была страстной поклонницей птиц. Тебе она понравилась бы.
– Последнее время ты что‑то зачастил в Локмастер.
– Там есть поблизости замечательные места, – ответил он, – и там продаётся конюшня. Думается, это было бы неплохим вложением денег для Фонда К. К тому же я смогу, не слишком себя утруждая, удовлетворить свой интерес к лошадям.
– Уж не собираешься ли ты туда переезжать?
– Пока нет, но само ранчо великолепно. – Он вкратце описал ферму Амбертон. – Завтра ко мне по этому вопросу прибывает делегация.
– Ты это серьёзно?
– Очень заманчивое предложение! И всё же меня гложет одна мысль. Конюх в высшей степени знаток своего дела, но у него подмоченная репутация. Помимо того что он пьяница и юбочник, его уже лишали работы за незаконное использование допинга на скачках. Хуже не придумаешь. Кажется, я тебе о нём уже говорил. Его зовут Стив О'Хара.
Внезапно Полли поставила бокал на стол и побледнела.
– Тебе нехорошо? – спросил он.
– Просто вино слегка ударило в голову. Я пропустила обед, надеясь сбросить несколько фунтов, – произнесла она с жалкой улыбкой. – Херес…
– Мы сейчас же закажем суп. – Он сделал знак официантке. – А пока съешь булочку. Я намажу её маслом. И выкинь из головы эту чушь насчёт лишних килограммов. Я люблю тебя такой, какая ты есть. – Тут подали куриный суп со стручками окры, и, когда Полли пришла в себя, он сказал: – А ты знаешь, за последние десять дней мы с тобой впервые ужинаем вместе. К тому же мы не встречались два уикенда подряд. Но нам с тобой за это время совершенно нечего вспомнить.
– Я знаю, – обронила она, – нам нельзя друг без друга. Последние два года были лучшими в моей жизни, милый.
– Я мог бы сказать то же самое… Что же нам с тобой делать?
– А чего бы ты хотел?
Как раз в этот момент им подали жареного палтуса с гарниром из брокколи и картофельного пюре, и ответ затерялся за звоном посуды.
– Как дела в амбаре… есть… – что‑нибудь новенькое? – спросила Полли, расправляясь с рыбьей косточкой.
– Сад ты вряд ли узнаешь. Его здорово потрепала последняя буря, но все чахлые деревья спилены и вместе с обломками вывезены. А после экскурсии число любопытных, шныряющих вокруг амбара, возросло. Все, кто пожалел пять долларов, теперь жаждут взять своё на дармовщинку. Я заказал мини‑жалюзи, но они будут готовы через три недели.
– А гобелены уже привезли?
– Да, уже на месте. Думаю, тебе они придутся по вкусу. Тот, что побольше, висит на перилах верхней площадки, и я очень надеюсь, что прочно. Они повешены за петельки на гвоздики, а у нас в доме Юм‑Юм поставила себе за правило: если что‑нибудь можно снять с гвоздя, отвязать, расстегнуть или отпереть, СДЕЛАЙ ЭТО! Она начала со шнурков от ботинок и уже добралась до ящиков письменного стола. Не исключено, что следующими пойдут в ход гобелены, поэтому приходится тщательно контролировать ситуацию. Последнее время у неё изменился голос. В конце концов, ей уже пять лет – взрослая кошка. Она частенько испускает свое «йау» таким зычным контральто, что слышится самоуверенное «дай».
– А как на всё это смотрит Коко? – спросила Полли.
– У него свои дела. Недавно он свел дружбу с кардиналом из сада. Они общаются через оконное стекло. И вот что удивительно: в прошлую субботу лошадь по имени Сын Кардинала на стипль‑чезе выиграла пятую скачку. Совпадение это или нет? Может, Коко умеет выбирать победителей? Этому коту просто цены нет… Я говорил тебе, что познакомился с дамой, которая играла в «Генрихе Восьмом»? Это маленькое, застенчивое, робкое создание, из которого Ван Брук, как Пигмалион, слепил образ королевы Екатерины и своим творением, должно быть, весьма гордился.
Квиллер как никогда был словоохотлив, говорил без умолку, перескакивая с одной темы на другую, – не иначе как ему недоставало общества Полли гораздо больше, чем он осознавал. Она же была на удивление молчалива и весь вечер только задавала вопросы.
– Ты читал письмо, которое написала одиннадцатилетняя девочка редактору «Всякой всячины»? – спросила между делом Полли.
– Нет, в жизни не читал ничего, написанного одиннадцатилетними девочками, – заверил он в грубовато‑насмешливой манере.
– В воскресном выпуске было опубликовано несколько отзывов. Тогда тебя не было в городе, поэтому я сделала фотокопии. Это насчёт проблемы с Типси.
– Проблемы? Какой ещё проблемы?
– Прочти письмо и все сам поймешь.
Читая сообщение от некоей Дебби Уотс из Кеннебека, напечатанное со всеми детскими ошибками, Квиллер невольно морщился.

Мне одинадцать лет, я учусь в пятом класс. Бабушка попросила напесатъ меня песьмо. У нас есть симейный альбом. Там есть фотокарточка бабушки, когда она была девушкой. Она работала в «Типси». Её сфотографировали вместе с Типси спереди. Она говорит, что у Типси белые лапки. На фото у неё белые лапки.

– Хм, – задумался Квиллер, пытаясь оценить, насколько важным может оказаться данное открытие. – А на портрете в ресторане у неё чёрные лапки.
– Вот именно! Если приз даётся кошке, похожей на Типси, то какой: с черными лапками или с белыми? А теперь прочти ответы.
Первый из них был подписан Д. Уилсон Гудвинтер из Вест‑Миддл‑Хаммока. Пригород кишел представителями этой фамилии, которая уходила своими корнями в глубокое прошлое.

Малышка Дебби Уотс права. Дочь моей экономки работает в Центре в частной клинике, и один из её пациентов, старый моряк, видел Типси, когда та жила в баре Гаса Тамберлина, что стоит лицом к озеру. Сам Гас был родом из Мускаунти, во времена Депрессии он вернулся сюда с Типси, открыл ресторан и назвал его в её честь. Пациент утверждает, что у Типси белые лапки. Он совершенно в этом уверен.

– Для Хикси и её блестящей идеи это далеко не лучшие новости, – сказал Квиллер.
– Читай дальше, – произнесла Полли. Следующим было письмо от Маргарет де Роч из Содаст‑сити:

Портрет Типси написал в 1930 году кузен моего мужа, художник. Это был в высшей степени правдивый художник, он ни за что не изобразил бы чёрным, что на самом деле таковым не было. Я пишу за него, потому что сам он ушёл из жизни три года назад и потому защитить себя не может. Звали его Бойд Смитерс, на полотне обозначены его инициалы.

– Страсти накаляются, – произнёс Квиллер. – А вот отзыв представителя Торговой палаты Кеннебека. Готов поспорить, что он за чёрные лапки. Дело уже обретает политический поворот.

В течение полувека, если не больше, Типси с чёрными башмачками служила эмблемой ресторана и города Кеннебека. Два поколения жителей растили кошек с чёрными лапками, называя их в честь Типси. Зачем же сейчас нам разрушать эту легенду?

– А теперь прочти, что написала Саманта Кэмбл. Она архивариус Исторического общества.

Относительно споров, развернувшихся по поводу Типси, я хочу сообщить, что в архиве Исторического общества имеется подборка вырезок из бывшей газеты «Всякая всячина». В короткой заметке 1939 года о Типси говорится: «вся белая с черной шляпкой». В той же газете 1948 года Типси приписываются «чёрные башмачки». Ко всему этому я хочу подчеркнуть, что прежде чем стать историческим документом, газетная информация тщательно проверяется. Благодарю вас.

– И вас тоже, миссис Кэмбл, – ответил Квиллер. – Придётся мне доставить в ресторан Коко и протестировать его знаменитый сиамский нюх. Уж мой кот точно отличит правду от лжи.
– Ты как‑то несерьёзно к этому относишься, Квилл, – сказала Полли. – Прочти последнее письмо.
Послание было написано некоей Бетти Би Уорр из Перпл‑Пойнт:

Моя бабушка, которая страдает артритом и живёт в доме для престарелых, помнит, что человек по имени Гас привёз Типси в Кеннебек в период Депрессии и попросил художника написать её портрет. Когда же Гас продал заведение другим хозяевам, они наняли мою бабушку, которая немного увлекалась живописью, подкрасить лапки Типси чёрным цветом. Они сочли, что это придаст портрету «больше шарма». Теперь она жалеет, что взялась за это дело, но тогда ей нужны были деньги.

– Ну и неразбериха! Почище чем споры на собраниях муниципалитета, и Хикси с помощью Торговой палаты нужно будет с ней как‑то справиться. Я всего лишь судья, а у меня сейчас и без того хватает головной боли.
– Тебя волнует тайна убийства Ван Брука? – спросила Полли, зная, как его мучают неразрешимые вопросы.
– Нет. Тайна его личности. Был ли он тем, за кого себя выдавал, или же создал себе маску? Я склоняюсь к последнему. Коко с самого начала учуял, что с гениальностью директора что‑то не так. Кот на нюх распознает подделку, будь то парик или липовая важная персона.
– Как ты думаешь, Бутси сможет стать такой же умницей, как Коко? – вздохнув, спросила Полли.
– Но только не с таким, как у него, именем. В нём недостает достоинства. Коко, как ты знаешь, это сокращенное от Као Ко Кун. Будешь десерт?
– Нет, спасибо. Лучше не надо.
– Кофе?
Немного помешкав, Полли наконец мягко произнесла:
– Может, кофе выпьем у меня?
Позже, когда они прощались в доме Полли и желали друг другу «спокойной ночи», она как бы невзначай заметила:
– В этот уикенд остаётся последняя возможность отправиться на болота поглядеть, как птицы готовятся к перелёту. Поедем?
– Конечно, – отозвался Квиллер, тайком сглотнув вдруг подкативший комок в горле, – Можно ещё съездить с Ланспиками в Чикаго на бейсбол.
– Прекрасная мысль, – ответила она.
Домой он вернулся в приподнятом настроении и полный сил, однако была уже полночь, и сиамцы хотели поскорее чего‑нибудь перекусить и лечь спать. Квиллер удалился к себе в кабинет и вновь сел за чтение биографии сэра Эдмунда Бэкхауса. Как разительно они были не похожи: английский синолог отличался редким обаянием и хорошими манерами, Ван Брук же был редкостным эгоистом и вызывал к себе одно презрение.
Следующим днем была среда, и Квиллер встал рано, дабы не попасться на глаза говорливой миссис Фулгров, большой охотнице перемывать чужие косточки. Он направился в редакцию готовить статью в свою колонку к пятнице, после чего заскочил в букинистический магазин и немного поболтал с Эддом Смитом, приобрёл в универмаге Ланспика пару серых кашемировых перчаток для Полли под цвет её зимнего пальто, – всю эту программу он составил только ради того, чтобы избежать встречи с миссис Фулгров.
Получая деньги по чеку в банке, он встретил Хикси.
– Тебя не расстроили споры, разразившиеся вокруг лапок Типси?
– О, это не проблема, Квилл. – Она вызывающе тряхнула своей шевелюрой. – Это лишь создает конкурсу большую рекламу. Мы присудим два приза – один за известную всем Типси с чёрными лапками, а второй – за сходство с подлинной кошкой. Ты не забыл, что мы ждём тебя к обеденному столу до того, как начнется судейство?.. Позавтракаешь со мной?
– Не могу, – ответил он. – Я жду кое‑кого дома.
Ровно в час тридцать на Тривильенской тропе появился фургон с делегацией от фермы Амбертон. Первой из машины показалась Фиона с картонкой, в не поддающемся описанию развевающемся на её худенькой фигурке прикиде; вслед за ней размашисто и важно шёл рыжебородый конюх, и завершал процессию невысокий и худой, как и его мать, мальчик, который двигался характерной для его сверстников развязной походкой, засунув пальцы рук в задние карманы. На мужчине и мальчике были тёмные джинсы и голубые нейлоновые куртки с вышитыми красными кардиналами на нагрудных карманах – отличительные знаки фермы Амбертон.
Квиллер встретил их у входа и пригласил в дом. Они нерешительно вошли в прихожую и, завороженные, стали шарить глазами по сторонам.
– О, такого я никогда в жизни не видела! – воскликнула Фиона.
– Эй, – Стив толкнул Робби локтем, – как тебе это?
В ответ Робби кивнул, и их губы чуть тронула улыбка, которую Квиллер перевёл приблизительно так: а мы сорвали банк; видать, он хорошо упакован; обстановочка, пожалуй, потянет на пару миллионов  . Подобное к себе отношение ещё три‑четыре года назад подействовало бы Квиллеру на нервы, но теперь он уже привык к тому, что долларовый знак стал его визитной карточкой.
– Мистер Квиллер, – начала Фиона, – это мой сын, Робби.
– Поздравляю с победой, молодой человек. Я видел тебя в субботу. Отличное выступление!
Мальчик кивнул, слова хозяина ему польстили. Квиллер пригласил их в уголок для отдыха, где стояла роскошная, бежевого цвета, мебель.
– Пожалуйста, садитесь.
Робби взглянул на светлую обивку, а потом на мать.
– Садись, – ответила ему она. У тебя чистые штаны. Я только что их стирала.
Мальчик– немой, решил Квиллер. Почему никто об этом не обмолвился ни словом?
– Кто‑нибудь желает стаканчик сидра? – спросил он.
– Может, у вас найдётся пиво? – осведомился Стив.
– Мы с Робби будем сидр, – сказала Фиона; мать с сыном сели рядом на диван. На другом, бросив куртку на коврик, вольготно расположился Стив.
– А это кошки? – спросил Стив, остановив взгляд на сиамцах, наблюдавших за незнакомцами с перил нижней лоджии.
– Да, сиамские, – ответил Квиллер.
– Почему они на меня таращатся?
– Они не таращатся, а просто смотрят вниз.
– А что случилось с вашими деревьями? – Скаковой тренер указал большим пальцем на сад.
– На них несколько лет назад напала болезнь, – пояснил Квиллер, – а на прошлой неделе их сильно потрепала буря, вот я и решил, что пора мне избавиться от мёртвого леса.
– Я могу его превратить в хорошее пастбище, если вы задумаете держать при себе пару лошадей.
– К сожалению, городское законодательство запрещает держать в пределах города лошадей, свиней, крупный рогатый скот, птиц и коз.
Попивая прохладительные напитки, визитёры между делом бросали восторженные взгляды то на каминную трубу, то на чердачную лестницу, то на открытые площадки, то на массивные балки.
– Я читал в «Вестнике», что здесь повесился какой‑то парень, – заметил Стив.
– А для чего веревочная лестница? – вдруг спросил Робби.
«Он говорит!»  – подумал Квиллер.
– Запасной выход на случай пожара, – ответил он мальчику. – Вы привезли сведения о конюшне, Стив?
– Факт! Из кармана куртки он выудил конверт и протянул его Квиллеру. – Я получил эти цифры от Амбертона. Когда он вернётся из Аризоны, с радостью с вами познакомится и всё покажет.
– Что конюшне приносит доход?
– Выведение лошадей, продажа лошадей. Выигрыш на скачках. Сдача стойл в аренду и тренировка лошадей. Уроки верховой езды. В Локмастере полно богатых семейств, жаждущих, чтобы их дети брали уроки верховой езды и побеждали на скачках.
– Вы управляетесь со всей работой?
– Факт! Это моя обязанность!
– У вас есть резюме? – спросил Квиллер, но, увидев, что конюх замешкался, добавил: – Я сейчас объясню. Дело в том, что я собираюсь вкладывать деньги в это предприятие не от себя лично. Все вложения будет делать Мемориальный фонд Клингеншоенов, поэтому мне придётся обсуждать ваше предложение с членами правления. Они непременно спросят о вашем прошлом, где, на кого и как долго вы работали. А также почему сменили ту или иную работу и так далее.
Стив чихнул, и Фиона протянула ему бумажную коробку.
– Я могу составить тебе резюме, Стив, – предложила она.
– Ух! – Он вытер себе лоб. – Ну и жарища тут!
– У него аллергия, – пояснила Фиона, – его бросает то в жар, то в холод.
– А чем ты занимаешься на ферме? – обратился Квиллер к Робби.
– Помогаю Стиву, – ответил мальчик, бросив взгляд на мать.
– Он очень ловко управляется с лошадьми, – с материнской гордостью подтвердила она, – Когда он вырастет, то собирается стать знаменитым жокеем, да, Стив?
Тренер опять чихнул.
– Вам надо как‑то бороться с вашей аллергией, – посоветовал Квиллер.
– Я говорю ему то же самое, – подхватила Фиона.
В этот момент на лоджии началась какая‑то возня, шум и повизгивание, – и вдруг кошки пулей сорвались с места вверх по скатам, через кошачьи площадки, по винтовой лестнице на крышу, оттуда рысью обратно вниз к нижней лоджии. И, словно пикирующие бомбардировщики, бросились вниз и приземлились – Коко на спинку дивана, на котором сидел Стив, а Юм‑Юм – прямо к нему на колени. Стив вздрогнул, а Фиона взвизгнула.
– Брысь! В чём дело! – возмутился тренер.
– Простите! Мы с вами сейчас присутствовали на семнадцатой встрече участников еженедельных Пикакских скачек, – прокомментировал Квиллер.
Коко оставался стоять на спинке дивана, будто собрался выдворить с него незнакомца: напряг лапы, выгнул спину и лошадиной подковой свернул хвост. После чего он чихнул: пччч! Чихал он тихо, струя сочившегося через треугольные окна света выхватила исходящее из его рта облако брызг.
Тренер вытер платком шею.
– Лучше мы вернёмся на ферму, – сказал он.
– Спасибо, что привезли мне эти сведения, – поблагодарил Квиллер, помахивая листом бумаги. – Если вы пришлёте мне ваше резюме, мы сможем начать работать над этим делом. Надеюсь, членов правления оно заинтересует.
– Пошли, Робби, – сказала ему мать. – Поблагодари мистера Квиллера за сидр.
Гости встали. Стив, надевая куртку, заметил на полу что‑то странное.
– Что это? – спросил он.
Он поднял гравированную металлическую пластинку, прикрепленную к деревянному бруску, на которой была изображена конская голова
– Это старая печатная форма, – ответил Квиллер, – их всюду раскидывают кошки.
– Я мог бы использовать её на первой странице «Собеседника конюшего».
– Пожалуйста, возьмите её.
– О! Очень вам благодарны, – сказала Фиона.
– Не забудьте картонку.
– Здесь последний выпуск «Собеседника», – произнёс Стив, бросив её на кофейный столик, – там есть все результаты скачек.
Квиллер проводил гостей к машине, на прощание перекинувшись с ними дежурными фразами по поводу температуры воздуха и вероятности дождя, Когда же он вернулся в дом, Юм‑Юм по‑пластунски выползала из‑под дивана, а Коко успешно расправлялся с «Собеседником», превращая его в клочки. Придерживая бумагу лапами, он клыками хватал уголок и отдёргивал назад голову. Квиллер с восхищением загляделся на его плодотворную работу. Интересно, что пробудило в нём такую ярость: запах свежих чернил или качество бумаги? Он уже во второй раз разделывается с лошадиным бюллетенем.
Вдруг Коко бросил своё занятие. Шея у него вытянулась и повернулась, как перископ, в сторону входной двери. Через секунду он бросился к расположенному у входа окну.
В этот момент до Квиллера донесся звук выстрела, а за ним победный смех. Он ринулся во двор. По проезду удалялся фургон, а на земле у ягодного кустарника лежал маленький красный комочек.
– О господи! – ужаснулся он. – Этот глупый мальчишка убил кардинала!

ДВЕНАДЦАТЬ

Возле ягодного кустарника Квиллер выкопал ямку и похоронил благородного кардинала в банке из‑под кофе, чтобы тот не стал добычей всяких любителей мертвечины. Сколько раз бывало, что в городе неизвестно откуда появлялись еноты и бродячие собаки, несмотря на все запреты местных властей. Коко с поникшими ушами наблюдал через окно за погребением друга, а когда Квиллер вернулся в дом, принялся настойчиво мяукать и яростно ходить туда‑сюда.
– Ну‑ну, успокойся, мы пойдём и выразим наше почтение покойному, – произнёс Квиллер, хотя сам стиснул челюсти от гнева.
Он надел на кошек шлейки. Юм‑Юм инсценировала припадок, давая понять, что прогулка ей не по нутру, а Коко охотно согласился. Как только он оказался на дворе, тотчас бросился к месту, где погиб кардинал, после чего обнюхал его могилку. В конце концов он согласился исследовать местность вокруг амбара, но через десять минут – как раз когда в дом их позвал телефон, – он этим занятием был сыт по горло. Кот растянулся на своём месте и принялся лизать лапы.
Звонила Милдред Хенстейбл, одна из судей конкурса Типси.
– У тебя какой‑то сердитый голос, – произнесла она, когда Квиллер рявкнул в трубку «алло».
– У меня в саду подстрелили кардинала. Я вне себя от ярости.
– Ты знаешь, кто именно?
– Да, я ему такое покажу, что он это надолго запомнит. Как у тебя дела? Что, конкурс отменяется?
– Нет, но должна тебя огорчить. Из‑за Типси обед у нас будет около шести. Днём я собираюсь к парикмахеру, а позже у меня будет свободное время – а вдруг ты захочешь меня куда‑нибудь пригласить! Перед обедом с моим боссом мне требуется пропустить бокальчик чего‑нибудь для поднятия тонуса. Лайл такая зануда!
– Это всего лишь маска, – заверил её Квиллер. – Лайл Комптон – просто душка, хотя и строит из себя чопорного англичанина.
– Между прочим, я умираю как хочу побывать в амбаре в спокойной обстановке. Ты же знаешь, на экскурсии я была одним из гидов, и полутысячная толпа гостей меня просто доконала.
– Я тебя приглашаю, – произнёс он со сдержанным гостеприимством.
Коко всё лизал лапы, Юм‑Юм продолжала симулировать кому, правда, как только с неё сняли шлейку, сразу ожила. Квиллер взглянул на часы. Делегация, должно быть, уже вернулась в Локмастер, если Стиву не приспичило по дороге что‑нибудь выпить.
Он набрал номер Бушлендов:
– Это Квилл. Как мне связаться с Фионой?
– У тебя грустный голос Что‑нибудь случилось? – встревоженно осведомилась Вики. – Пару часов назад они со Стивом и Робби собирались к тебе.
– Они здесь были и уже уехали. Её злосчастный отпрыск убил у меня во дворе кардинала. Прежде чем задать ему хорошую таску, я хотел бы сказать несколько слов матери.
– Мне очень жаль, Квилл. Я передам ей, чтобы она тебе позвонила, – сказала Вики. – Она придёт ко мне помогать готовить охотничьи завтраки на утро.
– Пожалуйста, передай. Но только до пяти часов вечера.
Приезд Милдред Хенстейбл подействовал на Квиллера как живительный бальзам. Пышущую здоровьем и энергией, веселую, упитанную даму примерно его возраста окружала аура великодушия, которая привлекала к себе и людей, и животных. Сиамская чета, учуяв в её объёмистой сумке пакет с домашними хрустящими лакомствами, которые она принесла для них, на приветствия не скупилась.
Милдред села на диван и аккуратно расправила свои просторные, скрывающие её пышные формы одежды. Отчаявшись сражаться с лишним весом, она теперь сосредоточилась на том, чтобы умело его скрывать.
– Мне даже на душе стало светлее, – призналась она, – когда я решила, что быть круглой мне велено самой природой. Я – прототип самой Матери‑Земли. Так зачем же с этим бороться? Да, я не прочь выпить виски – это ответ на то, что ты ещё не успел мне предложить. Скажи, Квилл, как ты обитаешь в таком необъятном пространстве? – Она повела рукой вокруг.
– Простор – это замечательно, – ответил он, – только вот привык я к четырём стенам и одной двери. А теперь у меня вместо комнат – прихожей, библиотеки, столовой – отведённые по назначению места. Так, когда я принимаю гостей, направляюсь к месту, где стоит бар и соседствующий с ним набитый закусками сервант. Границу между ними провести трудно. – Он поставил напитки и вазочку с орехами на небольшой оловянный поднос – оживлявший атмосферу подарок дизайнера.
– Кухонное место у тебя высший класс, – заметила гостья. – Ты что, хочешь научиться готовить? Или собираешься обзавестись женой? – язвительно полюбопытствовала она. Милдред преподавала в школах Пикакса домашнюю экономику и не раз предлагала Квиллеру научить его варить яйца.
– Ни то ни другое мне даже в голову прийти не могло, – ответил он, собирая с марокканского ковра разбросанные печатные формы.
– А это что такое?
– Я коллекционирую антикварные печатные формы, а кошки их крадут из кассы, той, что висит в районе моей библиотеки.
– Разве нельзя их поместить в недоступном месте?
– Для моих кошек ничего недоступного нет. Если им приспичит, они будут качаться на люстре. – Он протянул ей маленькую металлическую пластинку, прикрепленную к деревянному бруску. – А вот это их любимая литера. Она означает, что они не прочь откушать своё любимое блюдо. Ты умеешь готовить кролика?
– Естественно. Его готовят так же, как цыпленка. Когда мы только поженились, Стен часто охотился на кроликов, и я каждый уикенд готовила бельгийское жаркое.
– Не будешь ли ты так любезна приготовить что‑нибудь для моих котов? Я прихватил замороженного кролика у Тудла.
– С удовольствием. А могу я попросить об одолжении? Теперь, когда ты переехал из гаража, не позволишь ли ты в качестве акта благотворительности использовать его под магазин подарков? Нам нужно место в центре.
– Я запишу тебя в очередь, – ответил он. – Видишь ли, Комитет искусств хочет заполучить гараж под музей, а Историческое общество – под антикварный магазин. Откровенно говоря, я медлю с ответом, потому что хочу для начала прожить в амбаре зиму. Вполне возможно, что всё решит стоимость отопления амбара и уборки снега.
– Если тебе по карману кормить кошек омаровыми хвостами, то по карману будет оплатить и солидный счёт за отопление. – При словах «омаровые хвосты» тотчас появились кошки, словно поняли их смысл. – Отец одного моего ученика, – продолжала Милдред, – работает в приюте для животных. Он говорит, что одна пара кошек может произвести на свет за год двенадцать котят, а за два года шестьдесят три. За десять лет они оставят восемь миллионов прямых наследников.
– Типси жила пятьдесят лет назад, – сказал Квиллер. – Неудивительно, что вокруг так много чёрно‑белых кошек.
– Приют для животных до отказа забит невостребованными кошками и котятами. А по городским окраинам бродят сотни бездомных кошек, в том числе искалеченные и те, которые ждут потомство, они мёрзнут и голодают.
– К чему ты клонишь, Милдред? – Он знал, с каким энтузиазмом она обычно отстаивала свои идеи.
– По‑моему, Фонду Клингеншоенов следует развернуть кампанию по кастрированию и стерилизации животных. Я с удовольствием внесу это предложение перед правлением фонда. Организацию возьмёт на себя Хикси Раис. Нам потребуется организовать рекламу, школьные мероприятия и спасательные бригады. – На этом месте её прервал телефон.
– Извини, – сказал Квиллер. Он снял трубку рядом в библиотеке.
– О мистер Квиллер! – В трубке раздался дрожащий голос. – Я ужасно расстроена из‑за птицы! Это сделал не Робби! Он чуть было не выстрелил из револьвера Стива, но я ему не позволила. Видите ли… Стив любит… эээ… стрелять по мишени.
– Спасибо, что позвонили, – с трудом произнёс Квиллер. – Простите, что я обвинил вашего сына. А Стиву мне есть многое что сказать по поводу этого безрассудного поступка.
Когда он вернулся в уголок для отдыха, Милдред, пытаясь встать, сражалась с мягкими подушками дивана.
– Пожалуй, нам пора ехать, – сказала она.
– А перед уходом я хочу услышать твоё мнение о бытовых удобствах в моей прачечной. – И он повёл её в отгороженный альков, где на решетке висели жёлтые полотенца, жёлтые рубашки и жёлтые майки.
– Мой любимый цвет! – воскликнула она.
– А мой – нет!
– Должно быть, перед стиркой ты что‑то забыл вытащить из кармана? Что это было? Не помнишь?
– Это была зелёная веточка с фиолетовым цветком.
– Откуда она у тебя взялась? И почему оказалась в кармане? Может, я лезу не в свои дела?
– Долгая история, – уклончиво ответил он.
– Похоже на шафран, – сказала она, понюхав полотенце. – И он превратился в такой симпатичный цвет. Ты знаешь, сколько сейчас стоит шафран? Двенадцать долларов за жалкую щепотку! В местных магазинах даже перестали его продавать.
– А почему он такой дорогой?
– Его добывают из сердцевины крошечного цветка. Это всё, что я знаю. Ты не пробовал белье отбеливать?
В Кеннебек они поехали на машине Квиллера. Пока Милдред развлекала его разговорами о мусоре, который попадался на дороге, и о том, что содержание искусства выливается в кругленькую сумму, Квиллер размышлял над зимним садом Ван Брука. Если он выращивал шафран в комнате, то урожай давал ему прибыль в двадцать тысяч долларов. Вполне вероятно, что он снабжал этой пряностью разбросанные по стране общества гурманов. Применяя искусственное освещение, он мог снимать до пяти урожаев в год – ничего не скажешь, доходное хобби для провинциального директора… А если он нашёл шафрану ещё и другое применение? Если он что‑нибудь отыскал в древних книгах Востока? Например, что шафран можно курить, В этом случае его доход составил бы миллионы! Всё‑таки очень любопытно узнать, что содержат многочисленные коробки, помимо книг.
Не успел он придумать для себя убедительный ответ, как они уже подъехали к ресторану «Типси». Хикси Райс встретила их у входа и проводила к столику, расположенному под портретом чернолапой лже‑Типси. Сидящий за ним Лайл Комптон потягивал мартини.
– Сейчас я вкратце введу вас в курс дела, – начала Хикси, – и на время оставлю, чтобы торжественно сопроводить участников конкурса, которые ждут меня в павильоне на другой стороне улицы. – Она достала две стопки моментальных снимков. – Это финалисты двух категорий – в общей сложности их порядка полусотни. Вы пока пейте соки и прочее и между делом просматривайте фотографии. Ориентируясь на окраску, запоминайте тех, кто вам больше всего понравился. А потом, когда увидите их живьём, выберете самого симпатичного и самого забавного… До скорого. Толпа уже наводнила всю улицу, и в ближайший час двери ресторана будут закрыты, – С этими словами она с самоуверенным видом – её фирменное отличие – выскочила из обеденного зала.
– Я уже пью второй бокал, – скорчив недовольную гримасу, произнёс Комптон.
– Мне, если уж на то пошло, не очень нравится эта идея второго приза, – вступила в разговор Милдред, – назначенного из‑за подделки. Какой пример мы подаем молодежи?
– Я так до сих пор и не знаю, какой победителю назначен приз, – сказал Квиллер.
– Видать, ты не читаешь свою газету, – пожурила она его. Приз – коробка сухого питания для кошек – пятьдесят фунтов кошачьего гранулированного корма, а также две путёвки на уикенд и Миннеаполис.
– Давайте начнём с кошек, претендующих не сходство с подделкой, – предложил Комптон, берясь за стопку фотографий с чернолапыми участниками. Ему было не впервой задавать тон собранию. – Как вы знаете, отличительным знаком должна служить так называемая шляпка, то бишь чёрное пятно на ухе и над глазом. Это отсеет значительную часть конкурсантов.
– Я вижу чёрные воротнички, чёрнью ушки, чёрные усики, чёрные солнечные очки, чёрные эполеты, чёрные пояса, но ни одной шляпки.
Милдред подыскала «шляпку « с тесемками до подбородка.
– Запомни её. Возможно, ты нашла победителя, – заключил Комптон.
– Неужели все финалисты будут участвовать в конкурсе одновременно? – удивился Квиллер.
– А вот это вопрос! Пятьдесят кошек в одной комнате – зрелище не из приятных, – заметил школьный администратор.
Белолапых кошек оказалось значительно меньше. Если в первой категории конкурсантов «шляпки» обнаружились у семи претендентов на приз, то во второй таковых нашлось только трое.
– Ну, как дела? – осведомилась неожиданно залетевшая в зал Хикси Райс.
– Вот всё, что мы могли сделать, – сказала Милдред, кладя снимки на стол.
– Отлично! Перевернете их и увидите на обороте код: V– 2, В‑6, В‑12 и так далее. Хорошо? Во время кошачьего парада у каждой кошки будет сопровождающая с номером кода. Когда выберете десять претендентов, направьте их на сцену. После этого посовещайтесь и совместно определите победителя. Не тратьте много времени на раздумья. Это может вызвать подозрения… Ну как, всё понятно? Я вернусь за вами через час. Приятного аппетита! На десерт закажите пудинг – не пожалеете… Погодите, вы ещё не видели толпы болельщиков! Такого грандиозного события Кеннебек на своём веку ещё не помнит! Между прочим, мы для вас подготовили фирменные рубашки с эмблемой конкурса «Всех забавней и милее». Можете их надеть.
– Ты что, смеёшься? – опросила Милдред.
Хикси вышла из обеденного зала, и судьи проводили её долгим взглядом. Всякий раз как дверь в ресторан открывалась, с улицы врывался гул толпы.
– У меня такое ощущение, будто там начался бунт, – сказал Комптон и, заказав жареное мясо, обратился к Квиллеру: – Жена сказала, что экскурсия прошла на «ура».
– И мне так сказали. К счастью, меня не было в городе.
– Сногсшибательный успех, – подтвердила Милдред. – Посетители были в восторге, а гобелен с яблоней просто сразил всех наповал  . Правда, зоологические гравюры никто не одобрил. Интересно, почему летучие мыши всегда вызывают у людей антипатию? Такие миловидные маленькие зверюшки, и истребляют комаров.
– Они омерзительны, – сказал Комптон.
– Ну не скажи! – возразила Милдред, которая всегда была готова встать на защиту обиженного. – Когда я училась во втором классе начальной школы в Чёрном Ручье, наша учительница держала клетку с летучей мышью, и мы кормили её своими завтраками с кончика карандаша.
– Это маленькие грязные чудовища.
Вместо ответа Милдред метнула на своего начальника презрительный взгляд.
– Мы звали его Боппо. Он был такой чистюля – прямо как кошка. До сих пор помню его блестящие глазки, остренькие ушки и маленький розовый рот с острыми зубками.
– От которого недолго заразиться бешенством. – Милдред пропустила его замечание мимо ушей. – Он висел на когтях вниз головой, а потом научился ходить на локтях. Прямо как клоун. Уверена, что такие образованные люди, как вы, знают, каким уникальным летательным устройством является крыло летучей мыши.
– Я знаю только одно, – сердито ответил Комптон, – что за обедом я предпочёл бы поговорить о чём‑нибудь менее неаппетитном.
Они поговорили о скачках, обсудили все «за» и «против» туризма, успех «Генриха Восьмого», а также убийство Ван Брука. После кофе Милдред, извинившись, ненадолго вышла, и её начальник, перегнувшись через стол, сказал Квиллеру:
– Пока её нет, хочу тебе сказать с глазу на глаз. У нас с тобой был на днях разговор насчёт заслуг Ван Брука, так вот, я навёл справки в трех университетах, которые якобы присваивали ему степени. Один из них – фикция! Такой университет не существует и никогда не существовал, а в двух других его имени – причем ни одного из его имен – в списках никогда не значилось.
– Ни для кого не секрет, что за ним водились мелкие грешки, так что я не удивлен.
– Конечно, это не для протокола. Теперь, когда его нет в живых, я вовсе не собираюсь обнародовать эти факты. Пусть он был невыносимым тираном, но всё же чертовски много для нас сделал.
– Загадкой остается одно: действительно ли он обладал огромной эрудицией или только делал вид? Ты справлялся о нём у юристов?
– Да, и открыл в его биографии ещё одно белое пятно. Нигде не значится, что он был профессиональным артистом. Но играл он всё же недурно. – Комптон огляделся. – Она идёт. Есть ещё кое‑что. Скажу позже.
– Толпа рвётся в павильон, – сообщила Милдред, – Надеюсь, во время судейства её сумеют утихомирить.
Тут к ним подскочила Хикси и, возбуждённая, с трудом переводя дух, заявила:
– Народу видимо‑невидимо! Куда больше, чем мы ожидали. Посмотреть шоу пришёл отряд бойскаутов, первые три ряда заняты пенсионерами из дальней деревни. У каждой кошки от пяти до дюжины болельщиков. Мы на это не рассчитывали. Отделение пожарников охраняет вход в здание. Все места уже заняты, а на улице ещё остались конкурсанты, – пока они не попадут в зал, нельзя начинать, но также нельзя выставить тех, кто пришёл первыми.
– Включите брандспойт и все дела, – проворчал Комптон.
– А нам что делать? – спросила Милдред.
– Надевайте судейские значки и занимайте свои места на сцене. Я проведу вас через чёрный ход.
– Мне обязательно надевать значок? – осведомился Квиллер. – Я предпочел бы остаться неизвестным, когда начнется перестрелка.
Хикси протащила судей в конкурсный зал, где их появление было встречено бурными приветствиями и свистом. Они заняли места за длинным, покрытым чёрным войлоком столом, на котором стояла огромная корзина с призами‑игрушками, тщательно подобранными энтузиастами, – каждой кошке по игрушке, независимо от того, победитель она или нет.
Даже откидные стулья уже все были заняты; по бокам зала стеной стояли те, кому не хватило сидячих мест. В конце зала члены Торговой палаты в конкурсных рубашках пытались урезонить разбушевавшуюся толпу оставшихся за дверью. Те из них, кто держал на руках финалистов, не стеснялись в выражениях. Прорвав оцепление у входа, возмущенные болельщики вскоре ввалились в зал, и тут начался кошачий концерт. Одних кошек несли на руках, других – в корзинках и клетках, но все они были чёрно‑белой масти и все – далеко не в восторге от происходящего.
– Почему‑то у меня такое ощущение, – сухо произнёс Комптон, – что этой катавасии не будет конца.
На сцену с целью объяснить причину неразберихи и призвать всех к порядку вышел председатель Торговой палаты. На него обрушились неодобрительные возгласы и кошачьи вопли. Он поднял руку и крикнул что‑то в микрофон, стараясь привлечь внимание громогласной публики, но его призывы не дошли до адресата. Зато усиленный электроникой оглушительный гвалт толпы наводил на мысль об аде. Хозяйки участников и участниц конкурса грозно трясли кулаками на сцене. Матери кричали, что их детей задавили. Две чёрно‑белые кошки сцепились друг с другом в кровавой схватке. В разгар суматохи огромный чёрно‑белый кот вырвался от своей сопровождающей и, вскочив на сцену, бросился к кошачьим игрушкам. Молниеносно все кошки, сумевшие вырваться, последовали его примеру и, сиганув через седовласые головы пенсионеров, сидящих в первых рядах, оказались на судейском столе, который тут же превратился в поле битвы, о чём свидетельствовали полетевшие вверх клочки кошачьей шерсти. Судьи нырнули под стол, как раз когда со своими рупорами подоспела полиция и невесть почему сработала противопожарная система.
– Ради всего святого, – орал под столом Комптон, – выпустите меня отсюда!
Все трое на четвереньках стали отступать к заднему выходу. На какое‑то мгновение они остановились, чтобы перевести дыхание. Первой обрела дар речи Милдред:
– Вот бы поскорее добраться до «Типси» и что‑нибудь выпить.
– Я только «за», – поддержал её босс.
– Жаль, что у нас нет телевидения, – заметил Квиллер. – Телевизионщикам здесь было бы чем поживиться. Чего тут только нет: дети, кошки, старики и даже кровь!
Мейн‑стрит вся сверкала красными и синими проблесковыми огнями полицейских машин и аварийных фургонов; представители службы шерифа и полиции штата пытались взять ситуацию под контроль. Рядом стояли машины «скорой помощи», пожарные грузовики были приведены в боевую готовность. Оставался единственный разумный способ попасть в ресторан – с тыльной стороны здания через кухню.
Добравшись до бара, трое судей без сил рухнули на стулья. Хикси в этот день они больше не видели и, как только обстановка разрядилась, решили поскорее убраться восвояси.
Квиллер отвёл Комптона в сторону и спросил:
– Что ещё ты хотел мне сказать о Ван Бруке? Ты говорил, что скажешь потом.
– Официально это ещё не объявлено, – конфиденциальным тоном произнёс Комптон, – и я ещё не сообщил даже школьному комитету. Адвокат Ван Брука передал мне, что покойный оставил всё своё состояние пикакской школе. Откровенно говоря, я считаю, что мы это заслужили.
Квиллер воспринял новость скептически.
– За чём же дело стало? Ты собираешься присвоить школе имя Ван Брука?
– Ничего подобного, хотя можно назвать в его честь библиотеку. Его коллекция насчитывает девяносто тысяч книг.
Позже вечером Квиллер позвонил Сьюзан Эксбридж:
– В котором часу мы завтра начнём разбирать книги?
– Скажем, в девять тебя устроит? Это большая работа и, вероятно, пыльная. Надевай какое‑нибудь старье, – посоветовала она.
– Ты не против, если я возьму с собой Коко? У него на редкие книги нюх, как у ищейки.
– Дорогой… делай, как тебе нравится. Квиллер воспрянул духом, разоблачение Ван Брука компенсировало провал конкурса Типси.
– А не желаете ли вы, ребята, немного поразмяться? – обратился он к сиамской чете. – У меня есть для вас кое‑что новенькое. – Он достал трубочки для мыльных пузырей и на кухне взбил в чашке мыльный раствор. Кошки не спускали с него глаз: содержимое чашки явно выглядело несъедобным, и это ставило их в тупик. – Оставайтесь здесь, – распорядился он и со всем снаряжением отправился на нижнюю лоджию.
Кошки последовали за ним.
Квиллер опустил трубочку в мыльный раствор, поднёс к губам и дунул, но не туда. Сработал выработанный после многолетнего курения трубки рефлекс, который в случае с мыльными пузырями сослужил ему дурную службу. Он сплюнул и сделал ещё одну попытку. На сей раз ему удалось выдуть красивый мыльный пузырь, отливающий всеми цветами радуги в насыщенном искусственном свете амбара, но он вдруг лопнул перед самым лицом. Квиллер вновь взялся за дело, постепенно совершенствуя технику.
– Ладно, спускайтесь вниз, – скомандовал он кошкам, подтолкнув их слегка под зад. – Вниз! Вниз!
Но сиамцам пора было спать, и они хотели подняться к себе наверх. В результате сдвинуть их с лоджии так и не удалось.
Чтобы как‑то их раззадорить, Квиллер принялся пускать один пузырь за другим – одиночные, гроздьями и пузырь в пузыре, – и они лениво плыли и сами собой растворялись в воздухе. Однако на кошек это зрелище впечатления не произвело. До чего нелепое создание этот экземпляр Homo sapiens  , – казалось, думали они, – дует в какую‑то трубку, размахивает рукой и зачем‑то перегибается через перила! Скукотища, да и только! И они направились наверх в свои апартаменты.
– Кис‑кис! – вдогонку им бросил Квиллер.

ТРИНАДЦАТЬ

Вторник, двадцать второе сентября, для Квиллера был знаменательным днём: ровно четыре года назад он поселился в Пикаксе. Начался день довольно обыденно. С утра Квиллер накормил кошек, подогрел булочку себе на завтрак, надел на Коко шлейку и собрался отправиться на Гудвинтер‑бульвар. Он также надел шлейку и на Юм‑Юм – просто так, для практики: вдруг ей эта идея придётся по вкусу. На этот раз кошка не «упала в обморок», а продолжала стоять как стояла, неуклюже растопырив лапы. В отличие от неё, Коко важно расхаживал на своих тощих тёмных лапах и рвался в бой. Юм‑Юм с видом великомученицы простояла враскорячку, как каменное изваяние, ровно две минуты и семь секунд, пока Квиллер не снял с неё ненавистный хомут. После этого, как подобает истинной леди, вышедшей из этой истории победительницей, она грациозной походкой удалилась.
Вскоре в своём фургоне подъехала Сьюзан Эксбридж, и Квиллер поставил корзинку с Коко на заднее сиденье. По дороге Квиллер спросил:
– Ты не была в доме Хилари?
– Раза два по утрам, – ответила она. – Днём, как ты знаешь, я всегда в магазине. Но я взглянула на его коллекцию, а вечером справилась о ней в книгах по искусству. Она действительно великолепна!
– Ты нашла что‑нибудь ценное?
– Ещё бы! Одна японская ширма чего стоит! За неё помешанные на лошадях локмастерцы душу продадут дьяволу  . И величественная ваза клуазонне, высотой в два фута. Такую я сама была бы не прочь иметь. В полированных шкафах полно маленьких нэцкэ и вееров. Все они чудо как хороши! У Хилари потрясающая коллекция вееров!
– Вееров? – переспросил Квиллер, сомневаясь, что не ослышался.
– Да, вееров, ну, таких, знаешь, с ручками из слоновой кости и декором ручной работы, большинство из них с автографами  . Чтобы оценить их стоимость, я могла бы слетать в Чикаго… Поедешь со мной? – наигранно добавила она.
– А что интересного на втором этаже?
– О, один хлам  . Я выкинула целую комнату погибших растений, но множество крохотных цветков всё же уцелело. Их можно было бы продать.
Должно быть, она выкинула на помойку двадцать тысяч долларов, которые так бережно взращивал Ван Брук, отметил про себя Квиллер.
– К книгам я не прикасалась, продолжала она. – Большинство из них в пачках, не распаковано, так что я прихватила для тебя специальный нож и блокнот, если вдруг понадобится делать записи или составлять списки, словом, на всякий случай. Я даже не знаю, по какому принципу их сортировать. Посмотришь – и решишь на месте.
– Интересно, у Хилари был каталог? По идее, должен быть.
– Если так, то он тебе, скорее всего, попадётся, когда ты будешь разбирать всё наверху. Я очень тебе благодарна, что ты взял это на себя, Квилл.
– Рад тебе помочь, – ответил он.
– Йау, – отозвался Коко с заднего сиденья.
В просторный, с высокими потолками, величественный особняк Коко внесли в корзине, словно короля в паланкине. Первый этаж, там, где стояла ваза клуазонне, во избежание непредвиденных случайностей он обошёл на поводке. После чего потащил хозяина в сторону лестницы – факт, который Квиллер счёл значительным. Несомненно, кот был неравнодушен к книгам. Он обожал обнюхивать корешки дорогих переплетов, вероятно, чуя запах клея, сделанного из шкуры животных, а иногда что‑то взбредало ему в голову, и он сбрасывал с полки относящуюся к делу книгу. (Чтобы положить конец столь нецивилизованному обращению с литературой, Квиллер поставил в кошачьих апартаментах полку с дешевыми изданиями, которые Коко мог трепать в своё удовольствие, хотя знал, что из характерного для кошачьей породы упрямства тот к ним не притронется.)
– С чего начнём? – спросил Квиллер, когда кот потащил его наверх.
Вместо ответа Коко привёл его к кабинету Ван Брука, все стенки которого были заставлены книжными полками. Пока Квиллер пытался глазами отыскать каталог девяностотысячной библиотеки Хилари, Коко принялся всё обследовать и обнюхивать, без труда вскакивая на полки высотой в восемь футов. Девяносто тысяч книг? Уму непостижимо! К сожалению, ящики письменного стола оказались заперты, а восточная шкатулка сдвинута с прежнего места – несомненно, работа адвоката. Никакой зацепки, и каталог мог находиться где угодно.
– Не повезло, – сказал Квиллер своему помощнику, – пошли в соседнюю комнату, начнём распаковывать книги.
На втором этаже было несколько комнат, которые прежде служили спальнями, а позже превратились в книгохранилище. Квиллер решил начать с той, что была первой от лестницы. Как и все остальные, она была завалена коробками из‑под консервированного супа, острого соуса, виски и всего такого прочего. Согласно вновь приклеенным ярлыкам, в них находились Тойнби, Эмерсон, Гете, Жид и другие классики, или же подбор книг шел по темам: «Русская драма», «Комедия эпохи Реставрации», «История Кипра». На наклейках была и иная, более подробная информация о содержимом коробок.
– Должен же где‑то быть каталог, – бубнил себе под нос Квиллер, очень рассчитывая, что его слова не пропадут втуне.
Но от Коко не было никакого ответа. Словно горный козёл перед восхождением на гору Рашмор, он вначале исследовал груду коробок, после чего, ловко перескакивая с одного уступа на другой, в два счёта одолел всю высоту и с гордым видом застыл на покорённой вершине, коей оказалась коробка с наклейкой «Западная мысль». Между тем Квиллер, прикрыв дверь, приступил к делу и вскрыл коробку с Диккенсом под кодом А‑74.
Выбор на неё пал не случайно – Диккенса Квиллер очень любил. Однако ничего ценного он там не нашёл, все книги были дешёвого издания. Всё же Квиллер не мог отказать себе в удовольствии пробежать глазами по любимым отрывкам, как то: первый абзац «Повести о двух городах», описание сюртука кучера в «Посмертных записках Пиквикского клуба» и сцена из «Рождественских повестей», которую практически знал наизусть. В канун каждого Рождества его мать читала вслух сцену скромного рождественского обеда семейства Крэтчитов. начиная со следующей напыщенной фразы: «Тут встала миссис Крэтчит, супруга мистера Крэтчита, в дешёвом, дважды перелицованном, но зато щедро отделанном лентами туалете, – всего на шесть пенсов, а какой вид!..» И на Квиллера нахлынула ностальгическая волна. В комнате стояла тишина, и только время от времени раздавались шорох и урчание Коко, изучавшего свою гору. Квиллер снова погрузился в «Пиквикский клуб», но встрепенулся, услышав явное царапанье когтей по картону. Кот, достойный своего мыслящего хозяина, усердно скрёб по стоящей в пятом верхнем ряду коробке с ярлыком «Маколей, А‑106». Квиллер спустил её вниз и вскрыл ножом: внутри оказался знаменитый трехтомник «История Англии», а также эссе, биографии и почему‑то названные сборником поэзии «Песни Древнего Рима». Квиллер погладил усы, сообразив, что коробка «Маколей» прежде служила упаковкой консервированной форели. Коко был не дурак.
Тем не менее Квиллер решил воспользоваться случаем и проверить утверждение одного наборщика из старой типографии, который заявлял, будто Маколей использует в своих писаниях больше согласных, а Диккенс – гласных букв. Сидя по‑турецки на полу с блокнотом в руках, он принялся подсчитывать согласные и гласные в произвольно выбранных отрывках того и другого автора. Досчитался он до отупения и мельтешения в глазах, но результатом остался разочарован. На триста девяносто согласных Диккенс использовал двести пятьдесят гласных, а Маколей итого больше – двести пятьдесят восемь. Распускал ли наборщик эти слухи с какой‑то целью или просто так шутил, теперь этого всё равно не узнаешь, потому что прошло уже два года, как он умер.
– Внизу ждёт кофе, – постучав в дверь, позвала его Сьюзан.
Квиллер оставил Коко наедине с Диккенсом и Маколеем, а сам последовал за ней на кухню.
– Как дела? Продвигаются? – поинтересовалась она.
– Пока что я не нашёл ничего ценного, – откровенно признался он.
– А я нашла блюдо с зелёным драконом. Согласно документам, оно относится к четырнадцатому веку!
Да, но где гарантия, что документы не поддельные? – подумал он.
– У меня есть подозрение, – начала она, – что множество здешних раритетов уйдёт с молотка на нью‑йоркском аукционе. На Восточном побережье их оценят в кругленькую сумму.
Если они действительно подлинные, снова отметил про себя Квиллер.
Выпив кофе, он вновь поднялся наверх, но не успел открыть дверь комнаты, как из неё пулей выскочил Коко и, поскользнувшись на крутом повороте, ринулся в кабинет, где книги хранились на полках, а не в коробках. Квиллер бросился за ним, но кот уже сидел на верхней полке и нагло глядел на своего преследователя.
– Слезай оттуда, – строго приказал ему Квиллер.
Но Коко, знавший, что до него не добраться, словно насмехаясь, принялся почесывать челюсть об угол здоровенной книги.
Квиллер встал на стул и попытался согнать кота.
Но не тут‑то было: Коко, казалось, вошёл в раж и в то же мгновение скрылся среди книг; если бы не торчавший снаружи кончик коричневого хвоста, найти его не было бы никакой возможности.
– Ну, я до тебя, милейший, доберусь, даже если мне придётся разнести все полки! – Придвинув стул, Квиллер принялся правой рукой снимать сверху книги и складывать их в левую. Разоблаченный в своем убежище Коко шаловливо прижался к полке.
– Ах ты чертёнок! – Квиллер схватил его свободной рукой и поставил на стул, сбросил книги, которые держал в другой руке, на письменный стол и отнёс кота в соседнюю комнату, в назидание громко хлопнув дверью. Сам же вернулся, чтобы поставить книги – они оказались собранием эротических романов восемнадцатого века – на место. Подавив в себе любопытство, он вернул их на полку. И тут на глаза ему попался томик, который случайно или специально затесался среди прочих. На хорошем, из воловьей кожи переплёте золотыми буквами красовалась надпись: «Мемуары веселой молочницы». Квиллер засунул находку под мышку и спустился на пол. Пока он спускался, в книге как будто что‑то брякнуло. Он потряс её, и бряканье повторилось. Разволновавшись в предвкушении открытия, он вернулся в комнату Диккенса – Маколея, закрыл дверь и открыл книжку. Страниц внутри не было!
В углублении, служившем тайничком, лежала маленькая записная книжка‑алфавит. Квиллер открыл её на букву «Д» и обнаружил запись: «Диккенс А‑74». Перелистнул на «М» и увидел: «Маколей А‑106», за которым шли Менкен, Мелодрама, Мильтон  и другие. Это был тот самый каталог, о существовании которого он с самого начала подозревал. Хотя отыскать здесь название книг было сложно, Ван Брук, очевидно, составил его для своих, трудно сказать, каких именно, целей. Если ему было что прятать, эта уловка вполне годилась.
В тайничке нашлись какие‑то документы и клочки бумаги, но в тот момент важнее всего для Квиллера был каталог. Ссылки на буквы от «А» до «Ф», вероятно, означали шесть комнат, в которых хранились коробки с книгами. Пролистывая страницы, он заметил помеченные красными точками кое‑какие названия, например: «Латынь А‑92».
Коко в позе сфинкса восседал на коробке А‑106, охраняя упаковку из‑под форели.
– Куда же запропастилась А‑92? – раздраженно произнёс Квиллер, с места на место перекидывая коробки, производя немалый шум, на который вскоре пришла Сьюзан и постучала в дверь.
– Входи, – крикнул он ей, продолжая свою бурную деятельность.
– Ты что‑то ищешь? – осведомилась Сьюзан.
– Пожалуй… Я нашёл каталог… Там одни коробки, без названий, – сказал он, тяжело дыша. – Кое‑где особые пометки… Красной точкой… Вот я и ищу А‑92.
То, что он искал, находилось на самом дне груды, под двумя другими коробками. Это была упаковка из‑под водки, в ней оказались учебники, грамматика, шпаргалки, англо‑латинский словарь и труды Цицерона и Вергилия.
– Так и есть, это книги по латыни, – разочарованно произнёс он. – Одни книги, больше ничего.
– Давай‑ка поработаем ещё полчасика и пойдём пообедаем, – предложила Сьюзан.
– Если не возражаешь, – начал он, – то перенесём обед на другой раз, тем более что я взял с собой Коко и не одет должным образом. Если захочешь ещё раз взять нас с собой, буду рад помочь в любой день.
Он запаковал коробку из‑под водки под номером А‑92, прогнав кота, который собрался на неё взгромоздиться. В следующие полчаса он быстро проверил остальные коробки, обозначенные в каталоге красной точкой. И обнаружил лишь беспорядочный подбор книг по темам; скандинавская мифология, индейские писатели, Чосер, японская архитектура. В одной коробке находилась литература о знаменитых мошенниках – признания аферистов, жуликов и прочих цивилизованных ворюг. По мере того как он разгребал коробки, начинала складываться некоторая картина; все коробки с красными точками находились слева от двери, если войти в комнату, и были сверху заставлены другими коробками. В каталоге Квиллер насчитал пятьдесят две красные точки, в равной степени распределенные от «А» до «Ф». С собой Квиллер прихватил три книжки.
– Надеюсь, – сказал он, когда они ехали в фургоне Сьюзан, – никто не будет против, если я возьму кое‑что почитать. Мне попалось несколько интересных названий.
– Оставь их себе, – сказала она. – Никто даже не узнает и не хватится искать.
Между двух романов Вальтера Скотта, вытащенных из меченых коробок, ловко были спрятаны «Мемуары веселой молочницы».
Сьюзан высадила пассажиров у яблочного амбара. Подружка встретила Коко так, будто он вернулся с вражеской, пораженной радиоактивностью планеты. Стелясь по полу, Юм‑Юм поначалу осторожно направилась к Коко, но вскоре учуяла нечто недоброе и, опустив голову и хвост, решила держаться от него подальше. Коко как ни в чём не бывало прошествовал на кухню и молча уставился на пустую тарелку на полу, на которой вскоре откуда ни возьмись появился кусок индейки.
Квиллер бросил все три книжки на столик в прихожей. После напряженной работы в доме Ван Брука он был голоден как волк. Достав из холодильника полуфабрикат острого мяса с бобами, небольшую пиццу и две сладкие булочки, он приготовился было приступить к трапезе, как вдруг услышал: шлёп!  Небольшая пауза, и опять: шлёп!  Он понял, в чём дело: так падает книга на не покрытый ковром пол. Оставив тарелку с едой, он пошёл посмотреть, что упало, и обнаружил на голом полу два томика Вальтера Скотта. Коко тыкал носом в «Айвенго», нюхая не корешок переплета, а передний обрез книги,
Квиллер поднял книгу в переплёте из мягкой кожи, с тисненым золотым узором и позолоченной окантовкой, с заключительной статьей и фронтисписом в стиле ар‑нуво, изданную в 1909 году. Она была лучшего издания, чем Диккенс, но от сухости значительно обветшала. Квиллер полистал страницы – и у него перехватило дыхание! Они были переложены денежными купюрами! Десятидолларовыми банкнотами! И вторая книга, как он вскоре обнаружил, тоже оказалась кладом. Только закладками в «Ламмермурской невесте» служили двадцатки. Обе книги были из помеченной красной точкой коробки. Квиллер попытался в уме прикинуть: пятьдесят две коробки… приблизительно двадцать книг в каждой… а в каждой книге по двадцать – тридцать купюр… С другой стороны, кто стал бы держать такую огромную сумму дома при теперешних темпах инфляции и при том, что деньги можно вложить в дело? Если не…
Он бросился к телефону и набрал номер «Антикварной лавки Эксбридж энд Кобб».
– Сьюзан, – начал он, – я узнал кое‑что удивительное в связи с красными точками, и, думаю, тебе нужно поскорее приехать сюда с адвокатом, пока мы не раскрыли остальные коробки… Нет, по телефону я тебе сказать не могу… Да, я жду вас с ним – в любое время.
О жарком с бобами Квиллер позабыл. Пицца, должно быть, тоже остыла, но не беда: её можно подогреть. Вот только греть, как оказалось, было особенно нечего. Сыр с колбасой из неё исчезли, а от жаркого остались одни бобы. Тем временем кошки усердно наводили красоту. Неважно, решил про себя Квиллер. Всё равно ему сейчас не до еды. Он взял обе книги и понёс их к себе в кабинет, туда же последовала после сытного обеда и сиамская чета.
В тайничке вместе с каталогом лежали клочки бумаги с неизвестными номерами телефонов, официальные документы в конвертах фирмы «Сомерс, Бентэнд Фрикл», записки с колонками пятизначных и больших цифр, загадочные записи, которые некогда директор делал для себя, старые деловые соглашения на тонкой бумаге, подписанные Уильямом Бруком. Все они Квиллеру мало что говорили, а Коко, сидевший на письменном столе и внимательно следивший за каждым движением хозяина, время от времени тянулся потрогать бумаги лапой. Юм‑Юм, стоя на задних лапах, искала в мусорной корзине смятую бумагу, к которой питала неодолимое пристрастие. Однако её поиски не увенчались успехом. Квиллер приучил себя никогда не мять отработанную бумагу, если хотел, чтобы та пролежала на месте больше трёх минут.
Среди бумаг, которые вызвали у Коко интерес, был конверт с надписью «Копии». Оригиналы, согласно условным обозначениям, находились в папке «Сомерс, Бент энд Фрикл». Один из документов, озаглавленный как «Последняя воля и завещание Уильяма Смерпла» и подписанный совсем недавно, а именно восьмого сентября, завещал всё имущество покойного пикакской школе, точь‑в‑точь как сообщил Квиллеру Лайл Комптон.
При виде второго документа у Квиллера задрожала верхняя губа, и он бросился к телефону. Узнал у заместителя директора номер в Локмастере и, когда набрал его, услышал в трубке мелодичный женский голос:
– Конюшня Амбертон.
– Говорит Джим Квиллер, я звоню из Пикакса, – произнёс он. Приятный голос на другом конце провода заставил его смягчиться и говорить менее резко, чем он был настроен вначале. – Я не ошибся номером, это телефон Стива О'Хара?
– Нет, мистер Квиллер, это телефон фермы. У него в конюшне другой номер.
– Простите…
– Очень хорошо, что вы позвонили. Я Лиза Амбертон, и, насколько я понимаю, вас интересует наша ферма. Если вы к нам подъедете, я с удовольствием вам всё покажу.
– Об этом мы с вами поговорим чуть позже, а сейчас мне нужно потолковать с мистером О'Хара.
Она дала ему телефон, и он тут же позвонил скаковому тренеру.
– Итак, Стив, я готов с вами поговорить, – заявил он. – Когда вы сможете приехать в Пикакс?
– Ого! Так скоро я от вас вестей не ждал, но могу приехать в любое время. Нельзя ли привезти к вам миссис Амбертон? Она говорит, что хочет с вами познакомиться.
– Нет, в другой раз. Я хочу поговорить с вами с глазу на глаз, обсудить одно частное дельце.
– Конечно. Я всё понял, – добродушно согласился Стив. – В пять часов подойдёт? Я закончу работу в три, но мне ещё надо ополоснуться. Только я пока не подготовил информацию, которую вы просили. – Он громко чихнул.
– Резюме? Пока забудьте об этом. Жду вас в пять. Довольно потерев усы, Квиллер вприпрыжку сбежал вниз по винтовой лестнице на кухню и включил кофеварку.
Пока заваривался кофе, вновь зазвонил телефон, и Квиллер сиял трубку в библиотеке. Раздался взволнованный голос Вики Бушленд:
– У нас произошёл несчастный случай. Сын Фионы в больнице. Мы все очень за него переживаем, Я подумала, что нужно тебе сообщить.
– А что случилось?
– Он отрабатывал прыжки, и его лошадь упала. Робби получил серьёзную травму. Он был без защитного шлема. Не знаю, стоит ли тебе говорить, но Фиона едва не лишилась рассудка.
– Когда это произошло?
– Часа два назад. Какая трагедия! Упасть, не успев толком вкусить радости первой победы. Фиона боится, что он не сможет ходить, не то что ездить верхом. Кажется, задет позвоночник.
– Это ужасно, – пробормотал Квиллер, после чего добавил: – Буквально минуту назад я говорил со Стивом. И также с миссис Амбертон. Ни один из них не обмолвился о несчастном случае.
– Они очень чёрствый народ, эта команда Амбертонов, – с горечью сказала Вики. – Для них мальчишки – всего лишь дешёвый товар. Двадцать таких, как Робби, жаждут занять его место! Другое дело, если б речь шла о Сыне Кардинала, вот это для них было бы настоящее ЧП. Ведь лошадь им пришлось пристрелить!
Квиллер ничего не ответил.
– Фиона говорила, ты заинтересовался покупкой фермы, Квилл?
– Вернее сказать так: они заинтересовались её продажей… Какой у Фионы телефон? Я ей позвоню.
– Постарайся вселить в неё надежду. Она совсем пала духом. Если её нет дома, попробуй позвонить в больницу. – Вики продиктовала ему оба номера.
В больнице Квиллеру сообщили, что больной в операционной и что сведений о его состоянии ещё не поступало.
– Не могли бы вы меня связать с Фионой Стакер, его матерью?
– Я сейчас соединю вас с реанимационным отделением.
Там Квиллеру сказали, что Фиона только что вышла.
– Что‑нибудь передать? – спросили его на другом конце провода.
– Нет, спасибо. Я перезвоню.
Повесив трубку, он услышал, что по соседству, в гостиной, Юм‑Юм мурлычет, а стало быть, она что‑то затеяла. В таких случаях Квиллер всегда проводил расследование: у неё было хобби воровать наручные часы и ручки с золотым пером и запихивать всё под мебель. Как он и предполагал, Юм‑Юм лежала у одного из диванов и старалась выудить из‑под него какое‑то спрятанное сокровище. Им оказался клочок смятой бумаги. К её неудовольствию, Квиллер конфисковал добычу, зная, что она обязательно частично её проглотит – сработает инстинкт хищника.
– Й‑йау! – прозвучало из уст Юм‑Юм, как требовательное «дай».
– Нет! – отрезал Квиллер.
Это была жёлтая бумажка, которую Квиллер никогда прежде не видел. Когда он её разгладил, то ею оказался чек из локмастерского магазина «Таки‑так» на покупку двух хлопчатобумажных рубашек, датированный девятым сентября. Имени покупателя на нём не было, но, по всей видимости, чек выронила Фиона день назад, когда была у него в гостях. На обратной стороне карандашом было нарисовано, как проехать к амбару. Юм‑Юм нашла бумажку и спрятала её до поры до времени под диван.
Вдруг кошки встрепенулись, что заставило Квиллера насторожиться. Кто‑то пробирался по лесной тропе, ведущей к амбару от Мейн‑стрит. Увидеть идущего по ней было несколько странно. Хотя ворота на день не запирались, посетители обычно приезжали на машинах. Лишь единицы в Пикаксе предпочитали ходить пешком. Идущий шёл неуверенно и в руках нёс книгу.
Сунув чек в карман, Квиллер вышел навстречу Эддингтону Смиту.
– Я для тебя кое‑что нашёл, – сказал пожилой букинист.
– Почему же ты не позвонил? Я мог бы сам к тебе подскочить.
– Доктор Хол велел мне ходить пешком. Тем более что здесь совсем недалеко. Всего несколько кварталов. – Он тяжело дышал. – День сегодня замечательный. Думаю, остался последний теплый уикенд в этом сезоне.
Квиллер взял у него книгу. Как и большинство книг в магазине Эддингтона, она была без суперобложки и, судя по внешнему виду переплета, пролежала не один год в сыром помещении. Журналист взглянул на корешок.
– «Город собратьев по преступлению»! Это же моя книга, – в восторге воскликнул он. – Ты нашёл её! Для меня она так много значит, Эдд.
– Ты мне ничем за неё не обязан, мистер К. Я даю её тебе просто так, как хорошему покупателю.
Квиллер слегка похлопал почтенного старика по спине.
– Заходи, я угощу тебя сидром. Разреши мне показать тебе амбар. Поздоровайся для начала с кошками.
– Хоть я здесь и был в ночь, когда застрелили Ван Брука, но почти ничего не видел. Было слишком много народу.
Квиллер торжественно внёс сидр и завёл разговор о конструкции амбара – о камине и треугольных окнах, скатах и кошачьих площадках, а также о своеобразном применении гобеленов.
– Ну прямо как настоящая яблоня, – заметил Эддингтон, взглянув на свисающий сверху занавес. Однако больше гостя поразило количество книг, которых хватало на каждом этаже. Даже наверху, в кошачьих апартаментах, имелась своя библиотечка: «Элементарная алгебра», «Руководство по вождению», «Анабасис» Ксенофонта и ещё кое‑какие дешёвые книжки из букинистического магазина.
Медленно – щадя здоровье пожилого человека – они забрались на верхнюю, кошачью, площадку, откуда открывалась панорама жилого этажа.
– В жизни не забирался в такую высь, откуда можно было бы взглянуть вниз, – с восхищением заметил букинист.
Юм‑Юм, завершавшая процессию, вскочила на ограждавшие кошачью площадку перила, которые были мягко устланы верхней частью гобелена, и устроилась на них: задние ляжки торчком вверх, туловище вдоль парапета, передние лапы, будто скрипичная шейка, вытянулись вперед.
– Кошки любят высоту, – пояснил Квиллер. – Это их древний инстинкт. В прошлом сиамские кошки часто вели наблюдение со стен храмов или дворцов.
– Интересный факт, – сказал Эддингтон. – Никогда не слышал.
– Да, тем не менее так говорят. Но Юм‑Юм завела дурную привычку всё, что попадается ей под лапу, рвать, рассоединять и тому подобное… Нет! – прикрикнул он на неё, надевая сдернутые петли гобелена обратно на крючок.
Кошка уставилась в пустоту, словно внезапно пораженная глухотой, – обычное явление у кошек.
– Кто‑то едет сюда, – сказал букинист, – мне лучше вернуться к себе в магазин.
За треугольными окнами показался петливший по Тривильенской тропе фургон.
– Я жду кой‑кого к пяти часам, – тихо проговорил Квиллер, расчесывая кончиками пальцев усы. – Я был бы счастлив, если бы ты, Эдд, немного задержался.
– Уже поздно.
– Я отвезу тебя домой.
– Мне неудобно доставлять тебе беспокойство, мистер К.
– Никакого беспокойства.
– А я вам не помешаю?
– Ты окажешь мне услугу, Эдд. Просто стой здесь и слушай. – Квиллер стал спускаться по скату вниз. – И чтоб тебя не было видно, – бросил он через плечо.
Букинист открыл было рот, чтобы что‑то сказать, но передумал. Да и что он мог сказать? Весьма странная была просьба у его хорошего покупателя.
Квиллер встретил Рыжую Бороду во дворе, когда тот выскочил из фургона.
– Отличный денёк! – приветствовал он его.
– Да, видать, это будет последний тёплый уикенд. Скоро начнутся дожди, хотя и переменные. Я всегда сужу о предстоящей погоде по поведению лошадей.
– Я преклоняюсь перед такими профи, как вы, которые так хорошо разбираются в повадках лошадей, – рассыпался в комплиментах Квиллер, который по части лестной лжи и сам был докой не хуже.
– Проведёшь всю жизнь среди ублюдков, – ответил Стив, – чему‑нибудь да научишься у них.
– Заходите, сейчас принесу что‑нибудь выпить… Сколько времени вы сюда ехали? – спросил Квиллер, когда они вошли в амбар.
– Пятьдесят минут. Иногда меньше. Я люблю ездить быстро.
– Хорошо, что по дороге нет светофоров.
– Да. Если 6 ещё не старые придурки, которые прут на тракторах и грузовиках посреди дороги, как по своей собственности – Стив замешкался, глядя на светлую обивку диванов.
– Давайте сядем здесь, – предложил хозяин, направляясь к библиотеке, – здесь бар ближе.
– О, я только «за»! Ну и денёк сегодня выдался. Неплохо бы что‑нибудь выпить. – Кинув куртку на пол, он с громким вздохом погрузился в огромное кожаное кресла – Пивца бы и глоток чего‑нибудь покрепче, если у вас найдётся.
Без особых церемоний Квиллер принёс рюмку виски и банку пива и поставил на столик, стоявший сбоку от Стива. Себе же налил в высокий с витой ножкой фужер минеральной воды.
– Я слыхал, у вас на ферме сегодня произошёл несчастный случай, – как бы между прочим сказал он.
– Откуда вы знаете? – удивился тренер, плеснув виски в рот.
– Слышал по радио, – солгал Квиллер.
– Да. Поганое дело. Хорошая была лошадь, подавала надежды, но пришлось её порешить.
– А как дела у жокея? Он что, встал как ни в чём не бывало?
– Да пошёл он, этот чёртов Робби! Сам виноват – нечего было так гнать лошадь! Знаете же эту молодежь – никакой дисциплины! Не сможет больше ездить – значит, так ему и надо. Как говорится, найдутся другие жокеи и другие лошади. Не хватало ещё из‑за этого расстраиваться.
– Своеобразная у вас философия.
– Иначе в нашем деле нельзя. Но у нас есть и хорошие новости. Хотите услышать?
– Безусловно.
– Миссис Амбертон согласна остаться на ферме после её продажи. Она классный администратор, грех было б такую упустить. К тому же она задумала открыть на территории фермы спецмагазин. Только верховое снаряжение – начиная с сапог и седел и кончая кепи и подпругой. Потребуются крупные инвестиции, но они с лихвой окупятся. У тамошних мальчишек денег завались, и Лиза, то бишь миссис Амбертон, утверждает, что цвета её товара обеспечат им лучшую публику на скачках. Хороший магазин для жокеев – прибыльное дельце.
– О каких таких мальчишках вы говорите?
– Местная ребятня, помешанная на верховой езде. Одни среди них способные, другие – нет, но все они пашут что есть сил, чтобы выиграть призовые ленточки и проложить себе путь на ипподром. У Лизы, миссис Амбертон, в некоторых классах таких мальчишек чуть ли не по полсотни. Если вам по душе молодая поросль, то у нас её сколько хочешь – всех форм и размеров.
– И часто у них бывают состязания?
– Раза два в месяц. Занятия три раза в неделю. Обходятся им в кругленькую сумму, но для них это не проблема. В Локмастере на всём делают деньги.
Квиллер встал и кивнул в сторону бара:
– Повторить?
– Неплохо бы.
– То же самое?
Тренер щёлкнул пальцами в знак согласия, Коко не спускал с визитёра глаз. Стараниями Квиллера Стив всё пил и говорил и в конце концов заёрзал в кресле.
– Ну, как вам ферма? Что думаете, скажем, насчёт цены и всё такое?
– Звучит заманчиво, – ответил Квиллер, – но прежде хочу задать вам один вопрос.
– Валяйте.
– Почему вы осели в Локмастере?
– Я уж везде побывал. Здесь отличное место. Условия для работы что надо. Здоровый климат. Каждый это скажет.
– Правда, что на прежнем месте у вас были неприятности? – в порядке информации спросил Квиллер.
– Что вы имеете в виду?
– До меня дошли кое‑какие сплетни о… незаконном применении допинга во время скачек.
– Все этим грешат, – пожал плечами Стив, – просто я попался.
– У меня к вам есть одна претензия, – произнес Квиллер обычным тоном.
– Да? Какая же?
– Когда вы вчера были здесь, перед отъездом вы убили птичку.
– Неужели? И что в этом такого?
– У нас нельзя убивать птиц.
– Чёрт! Да их здесь миллионы! Одной больше, одной меньше – никто плакать не станет. Я не могу пройти мимо красной птички.
– Как я погляжу, вы довольно ловко обращаетесь с оружием.
– Да, стреляю я недурно – что трезвый, что пьяный. – Он взглянул на Коко, сидевшего на каминной трубе. – Коту, что сидит вон там, я мог бы попасть между глаз. – Он указал пальцем на Коко, и тот, с урчанием соскочив на пол, опрометью вскарабкался по вертикальной лестнице на верхнюю кошачью площадку, что находилась на высоте сорока футов как раз над головой Стива. – Что это с ним? – удивился тренер.
С началом воздушной атаки Квиллер и сам перешёл в наступление.
– А когда вы убили Ван Брука, вы были трезвы или пьяны? – спокойно осведомился он.
– Чего? Вы что, спятили?
– Просто шучу, – сказал Квиллер. – В полиции улик на вас нет никаких, вот я и подумал, что той ночью вы были здесь.
– Чёрт, нет! Я был на свадьбе в Локмастере.
– Она закончилась к полуночи. Через пятьдесят минут вы могли быть уже здесь. Ван Брук был убит в три часа ночи.
– Не пойму, что за чертовщину вы несёте.
– Как насчёт того, чтоб ещё выпить? – дружески предложил Квиллер, поднимаясь и направляясь к бару. Звеня бутылками и фужерами, он продолжал разговор в том же духе. – Ведь вы знали, что Ван Брук будет здесь, не так ли? Как‑то об этом разнюхали?
– Я? Знать не знал этого парня. – При этих словах Стив встал и повернулся лицом к бару.
– А также знали, что здесь будет полно народу, так сказать, вам для прикрытия. – Квиллер достал из кармана жёлтую бумажку. – Это вам, надеюсь, знакомо? Вы уронили чек из кармана, тут показано, как сюда проехать.
– Какая чушь! Я никогда здесь не был до вчерашнего дня. И знать не знал парня, о котором вы говорите.
– Когда есть хороший мотив для убийства, формально быть знакомым с жертвой вовсе ни к чему. Мне удалось разгадать ваш мотив. А для экспертов полиции я приберёг убитую птичку в кофейной банке.
При этих словах Стив вскинул револьвер, и Квиллер скрылся за баром.
– Стрелять не советую! Наверху у меня три свидетеля.
На мгновение оцепенев, Стив судорожно зашевелил мозгами, пытаясь просчитать варианты.
Вдруг над его головой раздался какой‑то приглушённый свист. Он взглянул вверх, но слишком поздно. На него падало «яблоневое дерево». Стив нажал на спусковой крючок, но сумасшедшая пуля вместе со стрелком одновременно угодили в ловушку увесистого, размером восемь на десять, гобелене.
Жертва упавшего занавеса стонала, билась, извивалась, пытаясь высвободиться.
Квиллер бросился на кухню, схватил из холодильника длинный тупой свёрток и со всего маху долбанул им по трепыхавшейся под гобеленом бесформенной массе. На этом все движения прекратились
– Звони в полицию, – крикнул Квиллер Эддингтону, который всё ещё стоял на кошачьей площадке. – Вызывай полицию. Телефон у меня в кабинете.
Пока Квиллер сторожил замерший под гобеленом холм, букинист засеменил что было духу вниз на лоджию второго этажа и, перегнувшись через перила, не слишком звучным голосом спросил:
– А что им сказать?
Квиллер не уставал восхищаться, до чего хорошо работает полиция в Пикаксе! Случись что с наследником Клингеншоенов, его состояние ушло бы к возможным наследникам на Восточном побережье и было бы навсегда потеряно для Мускаунти. Поэтому не прошло и трёх минут, как две полицейские машины со штатными сотрудниками уже были на месте, и первым переступил порог амбара шеф полиции Броуди.
– Вот так штука! – произнёс Броуди. – Буквально полчаса назад нам позвонили и указали на этого парня. Уж мы и не думали, что его доставят нам тепленьким… по крайней мере так скоро.
– Кто вам намекнул на него?
– Он не назвался. Мы присвоили ему кодовое имя, так что приз можно сохранить. А что всё‑таки этот парень здесь делал?
– Пытался продать мне конюшню. Если б эти яблоки не смягчили удар, я мог бы его убить дубинкой.
– Дубинкой? Где она?
– Я положил её обратно в холодильник.
Броуди хмыкнул и одарил Квиллера таким же скептическим взглядом, какой вызывали у него камины с белыми трубами.
– Простите, – обратился к ним Эддингтон. – А теперь я могу уйти?
– Останься на минутку, Эдд, – сказал Квиллер, – и если Энди не сможет тебя подвезти, то подвезу я. Как тебе пришло в голову скинуть гобелен?
– Кошки сняли с крючков края, а я лишь немного им в этом помог, – ответил букинист. – Что‑нибудь не так?
– Я бы сказал, вы провели удачный маневр.
На вершине каминной трубы, недоверчиво уставившись на незнакомцев в униформе и горбом выгнув спину, стоял Коко. Своим видом он, казалось, вопрошал: а где розовая форель? Юм‑Юм поблизости не было видно, хотя сиамцы обычно проявляли завидную солидарность в часы приёма пищи. На самом же деле в последнее время именно кошка с её вновь обретённой настойчивостью взяла на себя роль кормильца и требовала обеда своим громким «йау».
Когда полиция стала рыскать по амбару в поисках шальной пули, Квиллера не на шутку одолело беспокойство: где же Юм‑Юм? 
– Пропала моя кошка! – крикнул он. – Ребята, поищите её внизу, а я проверю лоджии.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Прочёсывая верхние этажи, Квиллер не переставая звал Юм‑Юм, но она не откликалась. Наконец он решил проверить радиальные балки под крышей. Напуганная выстрелом, кошка забилась в один из углов в месте пересечении восьми балок: ушки её торчали в стороны, как крылья самолета. Никакие уговоры и никакие задабривания не могли заставить её сдвинуться с места.
– Что же нам делать? – обратился Квиллер к Коко, который носился по балке туда‑сюда между кошкой и хозяином. В конце концов пришлось оставить дрожащую от страха Юм‑Юм в её укромном уголке.
Вскоре нулю отыскали в наборной кассе, она затесалась между мышкой и совой. И только когда Квиллер сварил замороженные хвосты омаров, примадонна соизволила спуститься вниз, пронесясь по скату грациозным аллюром, будто только что вернулась с курорта.
– Кис‑кис! – тихо позвал он сиамцев.
Он смотрел, как они поглощают омара, когда раздался телефонный звонок, и в трубке он услышал радостный голос.
– Квилл, у Робби всё будет в порядке! Пройдя курс лечения, он сможет ходить!
– Это здорово. Вики. Фиона, должно быть, ужасно рада. Я так и не смог дозвониться до неё в больницу.
– Она сейчас здесь, хочет с тобой поговорить.
– Отлично! Дай ей трубку.
– Мистер Квиллер, – услышал он дрожащий голос – вы даже не представляете, что я только что пережила. До сих пор не могу поверить, что докторам удалось его спасти.
– Мы все душой болели за него, Фиона.
– Мне всё равно… сможет ли он участвовать в состязании, зато он мне обещал вернуться в школу.
– Это уже хорошо, – одобрил Квиллер, после чего добавил: – Возможно, интерес к японскому у него возьмет верх над лошадьми.
– Мистер Квиллер, – нерешительно начала она, не отреагировав на его сарказм, – я должна вам сказать нечто ужасное… И я… мм… не знаю, с чего начать.
– Начните с начала.
– Робби мне признался перед операцией. Бедняга думал… он думал, что скоро умрёт… – Она запнулась, стараясь справиться с подступившими слезами. – Он сказал мне, что знает об… убийстве Ван Брука… – Её слабый голос сорвался.
– Продолжайте, Фиона. Полагаю, я знаю, что вы собираетесь сказать.
– Я не могу… не могу…
– Тогда позвольте, скажу я. Ван Брук в завещании сделал Робина своим наследником. Так?
– Да.
– А когда Робина выгнали из школы, Ван Брук грозил его всего лишить.
– Откуда вы знаете?
Квиллер пропустил её вопрос мимо ушей. Эту часть сценария он просто сам вычислил, но тем не менее оказался прав.
– У Робина возникла блестящая идея, – продолжал он, – он задумал убить Ван Брука до того, как тот успеет переписать завещание.
– Нет! Нет! Это идея не Робина! – вскричала она. – Но они её обсуждали – Робин со Стивом. Они рассчитывали на полученные деньги выкупить ферму… Ох!.. Мне они ничего не сказали! Я могла бы их остановить!
– Когда вы об этом узнали?
– Только когда Робби… Когда его повезли в операционную. Он всё повторял: «Мама, я умираю».
– Стрелял Стив?
– Да.
– Робин был с ним в машине?
– О нет! Когда я вернулась в тот вечер со спектакля, он уже спал. Я пообещала ему не ездить на вечеринку. И приехала домой в час ночи.
– Вы уверены, что Робин не улизнул из дому, пока вы спали?
На мгновение она затаила дыхание, после чего тяжело вздохнула.
– Стив арестован, Фиона.
– Это я на него донесла, – издав стон, произнесла она. – Меня упросил Робби. Он сказал, что за это причитается большая награда. Он думал, что умрёт… – Голос её потерялся в потоке рыданий.
– Так что теперь будет? – Трубку взяла Вики.
– Робин – соучастник преступления, но может стать свидетелем обвинения, – ответил Квиллер.
В скором времени позвонил Арчи Райкер.
– Сработало! Сработало! – радостно воскликнул он. – Награда подстегнула полицию, и они арестовали подозреваемого. Его обвиняют в убийстве. А Деннис теперь чист. Скажи Коко, пусть отдыхает, дело закрыто.
– Ладно, – выдохнул Квиллер.
– Ты оказался прав, убийца – какой‑то тип из Локмастера. Завтра об этом прочтёшь в газете. Первый раз в жизни мы не проворонили сенсацию и в последний момент включили в очередной выпуск… А ты, похоже, чем‑то расстроен. Что‑то случилось?
– Я знаю историю, которая за всем этим кроется, Арчи, только это не для публикации.
– Ну ты и бестия!
Следующей позвонила Фран Броуди.
– Деннис чист! – воскликнула она. – Разве не здорово! Но я слыхала, свалилась яблоня! Завтра приедет Шон и повесит её на место.
На этом Квиллер в деле Ван Брука поставил точку, однако Таинственному человеку Мускаунти суждено было навсегда остаться загадкой. Всю пятницу Квиллер в компании со Сьюзан и адвокатом Ван Брука провёл в доме на Гудвинтер‑бульваре, вскрывая меченные красными точками коробки и вытряхивая чуть ли не из тысячи книг зелёненькие купюры.
В субботу Квиллер хотел слетать вместе с Полли на бейсбол, тогда как дама его сердца мечтала попасть на болота и посмотреть, как птицы готовятся к перелёту. В качестве компромисса они избрали ланч на открытом воздухе с биноклями на берегу реки. Когда же около полудня он позвонил Полли домой, настроен он был не самым дружелюбным образом – сказались его утренние бесплодные потуги вовлечь упрямую и неблагодарную сиамскую чету в игру с мыльными пузырями, чему предшествовал жуткий ритуал надевания на Юм‑Юм шлейки.
Приехав к Полли, Квиллер первым делом вручил ей глиняные трубочки и средних размеров коробочку с мыльной стружкой.
– Теперь ты сможешь пускать пузыри для Бутси, – сердито проговорил он. – Лори Бамба утверждает, что кошки обожают ловить мыльные пузыри.
– Что ж… спасибо, – произнесла Полли, почуяв, что здесь что‑то не так. – А твои ловили пузыри?
– Нет. Они не считают себя кошками… Что мы берём с собой в машину?
– Ты берёшь раскладной стол со стульями, а я сумку с продуктами. Бинокль не забыл?
За этим последовала трогательная сцена прощания Полли с Бутси, которую Квиллер с трудом перенёс, проворчав что‑то по этому поводу себе под нос. Наконец они отправились на реку Иттибиттивасси. Дорога туда проходила мимо места, где Квиллер три года назад упал с велосипеда, и того злополучного кювета, в который он в прошлом году угодил со своей машиной.
Когда они расставили стол и стулья на плоском травянистом берегу живописной излучины реки, Полли воскликнула:
– Глянь! Свиристель!
– Где? – спросил он, нацеливая бинокль.
– На той стороне реки.
– Не вижу. Вообще ничего не вижу.
– Сними с линз крышки, дорогой. Птичка на том большом кусте.
– Там сплошь и рядом большие кусты.
– Ну всё, поздно. Улетела. – Она принялась распаковывать бумажную скатерть с салфетками. – А здесь дует сильнее, чем я думала. Возможно, мы зря тут пришвартовались… Любишь варёные яйца?
– Со скорлупой или без?
– Честное слово  , Квилл! Сегодня ты невыносим. Кстати, – добавила она, подняв брови, – я слышала, вчера ты весь день провёл в доме Ван Брука в обществе Сьюзан Эксбридж.
– Уж не Радость ли Моя шпионила за мной с биноклем?
– Быстро! Вон там щегол!
– Где? – Он вновь взял бинокль.
– На ветке дикой вишни. Он чудно поёт, почти как канарейка.
– Что‑то я его не слышу.
– Уже перестал. – Полли налила томатный сок в бумажные стаканчики. – А что ты делал в доме Ван Брука? – не унималась она. – Или мне лучше не спрашивать?
– Я помогал Сьюзан и адвокату из Локмастера распечатывать коробки, в которых якобы должны были лежать книги. Её назначили «ликвидатором» имущества.
– И что же вы нашли в коробках?
– Книги… но были и кой‑какие восточные вещицы, представлявшие ценность как произведения искусства.
– Мы с восторгом встретили сообщение о том, что он завещал всё пикакской школе… Бери сандвичи, Квилл.
Он положил на бумажную тарелку сочные сандвичи с тунцом и сваренные вкрутую яйца, начинённые сочным фаршем, – то и другое было явно не для его длинных усов.
– Ван Брук был сложной натурой, – сказал он. – Я был бы не прочь покопаться в его прошлом и написать о нём книгу.
– Я слыхала, все его степени оказались липовыми.
– Кто тебе сказал?
– Да так, говорят.
– Мне думается, он гений‑самоучка, – произнёс Квиллер. – Ван Брук – не первое его вымышленное имя, и, возможно, поэтому он отказался печатать биографию в моей колонке. Он был в розыске… или влип в какую‑то историю… Эй! – Внезапный порыв ветра подхватил его бумажную тарелку и понёс её вместе с недоеденным фаршированным яйцом, как ковер‑самолёт. – Ван Брук говорил по‑японски и хорошо знал Азию. Не исключено, что он обманным путем заставлял американцев инвестировать фиктивные японские предприятия.
– На такое вряд ли решится школьный директор, – заметила она.
– Только не Ван Брук. – Квиллер вспомнил о тонких копиях договоров, которые он нашёл за обложкой «Мемуаров веселой молочницы». Вспомнил он и о тайне красных точек. Однако рассказывать Полли о том, что в пятидесяти двух коробках книги были нашпигованы денежными купюрами – фальшивыми купюрами, – он не стал.
– Послушай, как поёт вон та синяя сойка, – сказала она.
– Вот это птичка так птичка: её нормально видно и слышно! – заметил он. – Я за синих соек и кардиналов! Послушай, Полли. Я могу распознать расщеплённый инфинитив, причастие в препозиции или сложный неологизм, но я не способен отличить хохлатую синицу от желтобрюхой лазоревки.
– Тебе налить кофе? – спросила она, открывая термос. – Я испекла шоколадный кекс.
После нескольких кусочков кекса Квиллер оттаял.
– Похоже, это последний тёплый уикенд, – добро душно произнес он.
– Мне здесь сегодня очень нравится, – откликнулась она, – Я наслаждаюсь каждым мгновением.
– И я тоже. Нам нельзя друг без друга, Полли.
– Рядом с тобой я самая счастливая на свете, Квилл.
– Скажи что‑нибудь из Шекспира.
– Моя, как море, безгранична нежность и глубока любовь. Чем больше я тебе даю, тем больше остается, ведь обе – бесконечны.
Квиллер перегнулся через стол и взял её руку – ту, на которой был надет подаренный им перстень с зодиакальным камнем. И, устремив на неё сверху серьезный взгляд, произнёс:
– Я хочу задать тебе один вопрос, Полли.
Затаив дыхание, она улыбнулась и замерла в ожидании.
– О чём вы говорили со Стивом на свадьбе?
До этого момента они ни разу не коснулись в разговоре темы её короткой интрижки со Стивом, как ни разу не вспомнили об аресте тренера.
Она немного помолчала, стараясь оправиться от неловкости, после чего произнесла:
– Мы говорили о лошадях, о моей любви к литературе, о «Собеседнике конюшего», о его аллергии, но более всего о лошадях. Ширли ему рассказала о тебе, и я долго распространялась о том, сколько всего ты вместе с Фондом К. сделал для Мускаунти. Когда я узнала о его аресте, то подумала, не использовал ли он меня в качестве алиби в ночь убийства.
– Нет, время не совпадало. Скорее всего, он пытался наладить финансовые контакты. Ферма Амбертон ищет себе ангела‑хранителя.
– Когда ты начал его подозревать, Квилл?
– Когда он приехал в амбар в прошлую среду, чтобы поговорить о продаже фермы. Он спросил, что случилось с моими деревьями в саду. Если он никогда не бывал там раньше, откуда он мог знать, что сад срубили? К тому же у меня вызвало подозрение правое крыло его фургона, как раз на высоте моего почтового ящика. Казалось, крыло только что латали, хотя уверен я не был. Но главную улику мне подбросил Коко, когда нашёл папку с личными документами Ван Брука. У него было два завещания: одно, написанное недавно, отписывало всё его состояние Пикаксу, и второе, предыдущее, назначало единственным наследником юного конюха, помощника Стива.
– Конюха? – удивилась Полли.
Взяв очередной кусочек кекса, Квиллер поведал ей историю своеобразных отношений директора со своей экономкой и её сыном.
– Тогда Стиву пришла мысль избавиться от Ван Брука прежде, чем тот успеет переписать завещание, но было уже поздно. Когда я обнаружил эти два завещания, меня тотчас осенило, что друга Коко, кардинала, и кардинала Вулси убили из одного и того же оружия. – Он погладил усы.
– Гляди! – воскликнула Полли. – Думаю, вон тот зелёный с чёрной полосой на шее – самец‑чиж.
– Раз ты так думаешь, то и я тоже… Может, по дороге заедем ко мне и ты посмотришь на мои гобелены? – спросил он, когда они стали собираться.
Полли с радостью согласилась.
– Только не садись под яблоней, – предупредил он её.
На обратном пути он извинился за своё дурное настроение перед ланчем.
– Юм‑Юм меня вконец доконала, – пояснил он, – Не желает гулять со шлейкой, как Коко. В первый раз, когда я надел на неё шлейку, она прикинулась мертвой. Во второй – застыла столбом. А сегодня утром дала дёру и пропала из виду. Мы насилу нашли её под самой крышей на одной из радиальных балок. Она уже не первый раз там пряталась, но на сей раз зацепилась шлейкой за болт. И никак не могла высвободиться. Мне пришлось за ней лезть.
– Отец Вседержитель! Квилл, там же сорок футов высоты.
– Да, Полли, я тоже об этом думал. А балка была двенадцать дюймов в ширину. Я добрался до Юм‑Юм ползком и, взяв в её охапку, пополз обратно. Мне казалось, я проделал путь по меньшей мере в пол квартала. Зато она уж понаслаждалась! Всю дорогу мурлыкала.
– А что делал Коко?
– Старался помочь – припав от страха к моей спине. Коко, видимо, решил, что он на скачках!.. И почему от этих кошек  мне вечно нет покоя?
Они условились поужинать в «Старой мельнице» в семь, и Квиллер отвёз Полли домой, чтобы она покормила Бутси, слегка вздремнула и переоделась к вечеру. Когда же он вернулся в амбар, Коко сидел на письменном столе на книге «Вниз по реке».
– Ладно, прочтём одну главу, – согласился Квиллер, опускаясь в любимое кожаное кресло. Юм‑Юм медленно и нежно пристроилась у него на локте и, словно сдувшийся воздушный шарик, превратилась в практически невесомый меховой холмик. Коко, сверкая умными глазами, восседал на подлокотнике кресла, навострив ушки и в ожидании ощетинив усы.
– Я никогда не знаю, что творится в твоей компьютерной башке, – в восхищении покачав головой, произнёс Квиллер, – Знал ли ты, что Ван Брук получит пулю в затылок? Знал ли ты, что Рыжая Борода – убийца? Знал ли ты, что за книгами, стоящими в домашнем кабинете директора, лежит нечто важное?
Коко в нетерпении ёрзал, ожидая начала чтения. Пришлось на свои вопросы Квиллеру отвечать самому. Нет, решил он, всё это обычные совпадения, приправленные человеческим воображением. Он всего лишь кот… Но почему тогда он сворачивал хвост подковой? Почему дважды рвал «Собеседник»? Почему оставил следы от когтей на каждом из красных горошков?
– Ну не сиди же просто так, скажи что‑нибудь! – сказал он Коко. – Растолкуй мне всё!
– Йау! – ответил Коко, и его мяуканье прозвучало как громкий зевок.
Квиллер открыл книгу на странице восемь.
– Глава вторая. О том, как капитан Кролик… – Через некоторое время он закрыл книгу. – Ещё один вопрос не связан ли твой внезапный интерес к кроликам с тем, что ты настойчиво указывал на мистера О'Хара?
Вдруг Коко насторожился, повернул голову, нацелил ушки‑локаторы и, соскочив с подлокотника, бросился к выходящему во двор окну. Из ягодного кустарника ясно и отчетливо слышался свист: кюи? кюи? кюи? 

Печатается по изданию
Браун. Джексон Л. Кот, который жил роскошно.
СПб. Азбука Терра 1997