Лилиан Джексон Браун
Кот, который играл в слова

Кот, который... – 2

OCR&Spellchecker nvi@nm.ru http://lib.aldebaran.ru
«Кот, который читал справа налево: романы»: Амфора; СПб; 2006
ISBN 5–367–00069–Х

Аннотация 

В мире изящных искусств кипят нешуточные страсти. И репортёру Джиму Квиллеру приходится распутывать клубок кровавых убийств – при помощи своих знаменитых усов и… сиамца Као Ко Куна, в просторечии Коко. По ходу расследования «сыщики» обзаводятся очаровательной подружкой – сиамской кошечкой Юм‑Юм.

Лилиан Джексон Браун
Кот, который играл в слова

ОДИН

С выражением скуки и омерзения, которое подтверждали уныло висящие усы, Джим Квиллер готовил себе холостяцкий завтрак. Горячей водой прямо из‑под крана он развёл чашку растворимого кофе (плохо размешанная субстанция коричневыми комками всплыла на поверхность). Отрыл пирожок в полной крошек жестянке, откуда уже попахивало плесенью. Потом расстелил бумажную салфетку на столе у окна – городское солнце, просочившееся сквозь смог, высвечивало всё убожество меблированной квартиры.
Здесь Квиллер, не чувствуя вкуса, проглотил завтрак, размышляя над своими четырьмя «без».
Он сейчас был без женщины. Ему прислали предупреждение о выселении, и он через три недели окажется без дома. Моль так рьяно пожирала его галстуки, что он очень скоро останется вообще без  галстука. И если сегодня он скажет что‑нибудь не то главному редактору, то очень даже просто может сделаться без  работным. За сорок пять – и безработный. Не очень‑то радужная перспектива.
По счастью, он хоть был не без друга. На его обеденном столе – вдоль большого словаря, груды книг в бумажных обёртках, трубочной стойки об одной‑единственной трубке и жестянки с табаком – растянулся сиамский кот.
Квиллер почесал друга за ушком и сказал: – Об заклад побьюсь – тебе не разрешалось сидеть на обеденном столе, когда ты жил этажом выше. Кот по имени Коко удовлетворенно заёрзал, выставил вперед усы и сказал:
– ЙЯУ!
Он прожил с репортёром шесть месяцев, доставшись ему как часть печального наследства жильца с третьего этажа. Квиллер хорошо его кормил, толково с ним беседовал и вовлекал в игры, которые доставляли незаурядно смышленому коту удовольствие.
Каждое утро Коко захватывал один и тот же угол обеденного стола, располагаясь на нем компактным валиком, – коричневые лапы и хвост тактично подогнуты под бежевое тельце с белой грудкой. В рассеянном солнечном свете глаза Коко ослепительно голубели, а шелковистая шерстка, как и новенькая паучья сеть, затянувшая окно, переливчато и радужно поблескивала.
– Это по твоей милости комната кажется свалкой, – сообщил ему Квиллер.
Коко зажмурился и задышал чаще. При каждом вдохе и выдохе нос его менялся – казался то чёрно‑бархатным, то чёрно‑атласным, то снова бархатным. Квиллер вновь погрузился в глубокую думу, рассеянно почёсывая в усах ручкой чайной ложки. Настал тот самый день; который он самому себе назначил, чтобы предстать перед главным редактором и потребовать, чтобы его перевели в другой отдел. Это был рискованный шаг. «Дневной прибой» славился как прочный корабль. Перси проповедовал слаженную работу, единый дух, общую нерушимую дисциплину. Плечом к плечу, играючи, один за всех. Наши не спрашивают – почему. Тянем‑потянем – вытянули! Нас, избранных, не много!
– Вот оно как, – доложил Квиллер коту. – Если я вломлюсь в кабинет Перси и решительно потребую поменять мне задание, то, вероятно, вылечу на улицу. Излюбленный его аргумент. А я не могу себе позволить стать безработным – во всяком случае сейчас, пока не подсобрал деньжонок.
Коко ловил каждое слово.
– В худшем случае я, пожалуй, могу получить работу в «Утренней зыби», но мне тошно работать на эту скучную простыню.
Глаза Коко были огромны и полны понимания.
– ЙЯУ, – мягко сказал он.
– Хотел бы я поговорить с Перси по душам, но к нему ни за что не пробиться. Он запрограммирован, как компьютер. У него очень искренняя улыбка. Крепчайшее рукопожатие. Весьма ободряющие комплименты. А вот потом, когда ты встречаешь его в лифте, он и знать тебя не знает. Ты на весь день выпал из его планов.
Коко беспокойно передвинулся.
– Он даже не похож на главного редактора. Одевается, как парень с рекламы. Перед ним себя растрепой чувствуешь. – Квиллер пощупал у себя под затылком. – Мне явно пора подстричься.
У Коко что‑то булькнуло в горле, и Квиллер понял намек:
– О'кей, сыграем. Но нынче утром – только несколько конов. Надо топать на работу.
Он открыл большой энциклопедический словарь замечательной растрепанности, и они с Коко принялись за свою словесную игру. Она состояла в том, что кот запускал когти меж страницами, а Квиллер открывал тексты там, где он указывал, читая вслух словесную добычу – два жирно выделенных ключевых слова над колонками. Он читал страницу справа, если Коко пользовался правой лапой, но обычно то бывала страница слева. Из спортивного честолюбия Коко предпочитал быть левшой.
– Дизайн  идилемма  , – прочёл Квиллер. – Ну, эти – легкие. Засчитай мне два очка. Давай‑ка попробуй ещё раз… Бидермайер  и Бидпай . Шельмец! Ты поставил меня в тупик!
Квиллеру пришлось проглядеть оба определения, и это принесло два очка коту.
В финале счёт был 7:5 в пользу Квиллера. Потом он принял душ и приступил к одеванию, приготовив сперва завтрак для Коко – парная говядина, разогретая с капелькой консервированной грибной подливки. Кот, однако, не проявил интереса к еде. Он ходил кругами вокруг хозяина, выражая внимание призывным сиамским вытьем, цепляясь за купальное полотенце, запрыгивая в выдвижные ящики туалетного столика, как только они открывались.
– Какой же галстук мне надеть? – спросил у него Квиллер. В его гардеробе их было довольно мало – большей частью в шотландскую клетку с преобладанием красного. Они висели по всей комнате на дверных ручках и спинках стульев. – Может, мне надеть что‑нибудь помрачнее, чтобы вызвать благоволение Перси? В такие дни мы все приспособленцы. Только вы, коты, и независимы по‑настоящему.
Коко сощурился в знак согласия.
Квиллер дотянулся до узенькой полоски океанически‑голубой шерстяной ткани, перекинутой через гнущийся ствол торшера.
Чёрт подери эту моль! – вскрикнул он. – Ещё один галстук объела!
Коко издал слабый писк, в котором прозвучало что‑то вроде сочувствия, и Квиллер, ощупав обгрызенный край галстука, тем не менее решил его надеть.
– Если хочешь быть полезным, – укорил он кота, – почему не занимаешься молью и попусту тратишь время на паутину?
У Коко с самого его вселения к Квиллеру развилось любопытное отклонение от нормы. В этом старом сыром здании кишмя кишели пауки, и, как только они сплетали сети, Коко пожирал их искусную пряжу.
Квиллер упрятал обглоданный конец галстука под рубашку и сунул в карман трубку – затейливо изогнутую носогрейку. Потом, грубовато прощаясь, он взлохматил Коко голову и покинул свое жилище на Бленхейм‑плейс.
Когда он наконец вошел в вестибюль «Дневного прибоя», волосы у него были подстрижены, усы слегка подровнены, а ботинки соперничали блеском со стенами черного мрамора. Он уловил в мраморе своё отражение в профиль и втянул живот: тот начинал казаться чуточку выпуклым.
По пути его обозревало немало глаз. С самого поступления в «Прибой», семь месяцев назад, Квиллер, с его густыми усами, колоритной трубкой и туманным прошлым, был предметом пересудов и догадок. Всякий знал, что он сделал в Нью–Йорке и Чикаго недурную карьеру как репортёр–криминалист. После этого он на несколько лет пропал и сейчас занимал скромный стол в газете Среднего Запада и писал всего‑навсего статейки об искусстве!
Открылась дверь лифта, и Квиллер отступил, давая дорогу шеренге сотрудниц женского отдела, которые направлялись на утренние задания или на чашечку кофе. Пока они проходили, он обвёл их оценивающим взглядом. Одна была слишком стара. Другая слишком невзрачна. Репортёрша моды – слишком внушительна. Светская репортёрша – замужем.
Замужняя взглянула на него с насмешливым укором.
– Везёт же некоторым! – бросила она. – Прямо так и гребут всё под себя! Терпеть вас не могу!
Квиллер поглядел, как она проплывает через вестибюль, а потом впрыгнул в лифт за секунду до закрытия дверей.
– Интересно, с чего бы это всё? – пробормотал он. В кабинке была ещё одна пассажирка – блондинка‑секретарша из отдела рекламы.
– Я только что слышала новости, – сказала она. – Мои поздравления! – И вышла из лифта на следующем этаже.
Большая надежда вздымала траченный молью квиллеровский галстук, когда он входил в отдел публицистики с его рядами зеленых металлических столов, зелёных пишущих машинок и зелёных же телефонов.
Его поманил к себе Арчи Райкер.
– Дубина, – сказал редактор публицистики. – Перси созывает в десять‑тридцать летучку. Возможно, хочет обсудить это забавное «в» в твоей фамилий. Видал первый выпуск? – Он толкнул через стол газету и указал на крупно набранный заголовок: «Искусство держит квурс на квурорт». – Райкер добавил: – Никто не заметил опечатки, пока газета не поступила в продажу. Ты сбил с толку весь штат.
– У меня добрая шотландская фамилия, – обороняясь, выдавил Квиллер. – Не Киллером же мне вам на радость зваться? – Потом склонился над столом Райкера и сказал: – Нынче утром я ощущал некую интересную вибрацию. По‑моему, Перси даст мне новое назначение.
– Если даст, это для меня сущая новость.
– Я шесть месяцев пробыл смешнейшей фигурой журналистики – криминалист, посаженный на искусство.
– Нечего было брать эту работу, раз она тебя не устраивает.
– Мне были нужны деньги. Ты это знаешь. И мне было обещано место в редакторской, как только оно появится.
– Всяческих удач, – уныло пожелал Райкер.
– По‑моему, есть что‑то вроде шанса. И каков бы он ни был, о нем знают все, кроме нас с тобой.
Редактор публицистики откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
– В средствах массовой информации общепринято, – провещал он, – что наиболее заинтересованные лица узнают новости последними.
Когда из редакторской донёсся звонок, Райкер с Квиллером вступили в кабинет главного редактора, сказав: «Доброе утро, Харолд». Босса звали Перси только за глаза.
Тут был начальник отдела рекламы, трещавший своими манжетами. Был тут и шеф фотографов, выглядевший утомленным. Присутствовала и редакторша женского отдела в довольно‑таки смелой шляпке из шкуры зебры, пославшая Квиллеру затяжной жёсткий взгляд, который его смутил. У фрэн Ангер было приторно‑сладкое обаяние – он ему не доверял. Он был осторожен с деловыми дамами. Некогда был на такой женат.
Кто‑то прикрыл дверь, и главный редактор крутанул своё кресло, чтобы лицезреть Квиллера.
– Квилл, я обязан извиниться перед вами, – сказал он. – Мне следовало бы обсудить всё с вами дней десять назад. До вас, возможно, дошли слухи, и с моей стороны было не больно красиво оставлять вас в неведении. Не обессудьте. Меня включили в Гражданский комитет мэрии по борьбе с преступностью, но это не извинение per se .
«Он и впрямь неплохой парень», – подумал Квиллер, тревожно ёрзая на стуле.
– Мы обещали вам другую работу, как только представится удобный случай, – продолжал главный, – и теперь у нас для вас есть настоящее задание! Мы собираемся расширять издательский бизнес в целом и газету «Дневной прибой» per se  .
Квиллер начал понимать, почему босса прозвали Перси.
Редактор продолжал:
– Наш город избран для эксперимента, который определит, может ли национальная реклама, обычно публикуемая в журналах, быть передана в ежедневные газеты больших городов.
Редактор рекламы заметил:
Если это сработает, наша построчная оплата удвоится. Годовой доход за один только год эксперимента поднимется на миллион долларов.
– «Утренняя зыбь» тоже захочет получить этот лакомый кусочек, – добавил главный, – но с нашими–то новыми станками и цветной печатью мы сможем выпускать продукцию высшего качества.
Квиллер нервно поглаживал усы.
– Это и будет ваша работа, Квилл, – пятьдесят две недели выпускать особое воскресное приложение – журнального формата с массой цветных иллюстраций!
Мысли Квиллера так и рванулись вперед, к этим возможностям. Он представил себе великосветские судебные процессы, предвыборные кампании, политические разоблачения, спортивные зрелища, возможно, отклик в заокеанской прессе. Он откашлялся и спросил:
– Этот новый журнал, полагаю, для широкого круга читателей?
– Для широкого – по форме изложения, – ответил Перси. – И для более узкого – по содержанию. Мы хотим, чтобы вы делали еженедельный журнал по дизайну интерьеров.
– Почему  ? – неожиданным фальцетом вскрикнул Квиллер.
– По оформлению интерьеров. Эксперимент ведет мебельный концерн.
– Дизайн интерьеров! – Квиллер ощутил холодок в основании усов. – Мне думается, было бы лучше, если бы за это взялись дамы.
– В женском отделе, – сладко заговорила Фрэн Ангер, – страстно ожидали этого назначения, Квилл, но Харолд чувствует, что нынче домашним очагом заинтересовалось великое множество мужчин. Он хочет избежать женской пристрастности и привлечь массового читателя к журналу «Любезная обитель».
В глотке у Квиллера запершило так, будто он проглотил свои усы.
– «Любезная обитель»? Так вот как называется эта штука?
Перси кивнул:
– По‑моему, оно верно передаёт суть: обаяние, уют, вкус. Вы сможете рассказывать о роскошных домах, шикарных квартирах, о символах социального статуса – о десяти процентах элиты, о её образе жизни.
Квиллер теребил свой изувеченный галстук.
– Вам понравится это дело, Квилл, – сказала редакторша женского отдела. – Вы будете работать с дизайнерами, а это восхитительный народ.
Квиллер весь подался к главному редактору:
– Харолд, вы в самом деле хотите, чтобы я этим занялся? Вам же известна моя подготовка! Я не знаю даже азов дизайна.,
– Вы прекрасно справлялись с живописцами и скульпторами, не зная азов искусства, – сказал Перси. – В нашем бизнесе знания и опыт порой могут стать лишь помехой. То, что нужно для этой работы, – ни больше ни меньше как опытный газетчик, творческий и находчивый. Если у вас поначалу возникнут затруднения, Фрэн, я уверен, рада будет протянуть вам руку помощи,
Квиллер скрючился на стуле.
– Да, конечно, – подтвердила редакторша женского отдела. – Мы можем работать вместе, Квилл, и я помогу вам избрать нужное направление. – Невзирая на мрачноватую реакцию Квиллера, она продолжала: – Вы могли бы начать, к примеру, с Сорбоннской студии: они работают для светского общества. Потом – Лайк и Старквезер: это крупнейшая в городе дизайнерская фирма! – Она сделала экстатический жест. – Дэвид Лайк совершенно очарователен!
– Пари держу, что он таков и есть, – угрюмо проворчал Квиллер. У него было свое особое мнение о дизайнерах как мужского, так и женского пола.
– Есть ещё и миссис Мидди, которая создает уютные раннеамериканские интерьеры. И есть новая студия под названием «ОРГУР». Она специализируется на Организованном Уродстве.
Затем Перси выдвинул аргумент, куда больше заинтересовавший Квиллера.
– Это назначение потребует большей ответственности, – сказал он Квиллеру, – и, естественно, этому будет соответствовать ваша должность. Вы будете переведены из старших репортёров в младшие редакторы.
Квиллер произвёл быстрый подсчёт и осознал, что новое назначение означает приличное место плюс оклад, достаточный для того, чтобы жить и расплатиться со старыми долгами. Он вцепился себе в усы.
– Пожалуй, я мог бы попробовать, – сказал он. – Скоро ли, по‑вашему, я должен начать?
– Вчера! Нам удалось узнать, что «Утренняя зыбь» вылезет со своим приложением к первому октября. Мы должны втихаря перебежать им дорожку.
Решающий аргумент. От перспективы попасть в самую гущу событий чернила в венах Квиллера вскипели ключом. Первоначальный испуг уступил место охотничьему азарту. И когда Фрэн Ангер компанейски ему улыбнулась и сказала: «Это назначение ещё порадует нас, Квилл», он подумал: «Сестрёнка, ручки прочь от моего журнала!  »
В тот же день, в час ленча, Квиллер вышел и отметал повышение жалованья, Коко он купил жестянку крабов, себе – новый галстук. Ещё один – красный шерстяной в клеточку.

ДВА

Надев новый галстук и лучший из двух своих костюмов, Квиллер с некоторым опасением предпринял первую вылазку в дизайн‑студию, – он готовил себя к принятию усиленной дозы изысканного и невыразимого.
Он отыскал фирму Лайка и Старквезера на фешенебельной площади, окаймленной специализированными магазинами, артгалереями и кафе. Вход производил сильное впечатление. На огромных двустворчатых дверях экзотически разукрашенного дерева сияли круглые серебряные ручки, большие, как бейсбольные биты.
Ателье представляло собой выставку предметов комнатного убранства, и Квиллер с удовольствием обнаружил, что одна из комнат обита красной клетчатой тканью под стать его галстуку. Над камином, который был обрамлен деревом, источенным морским червем, высились лосиные рога; стояла здесь и софа, обтянутая свиной кожей, обшарпанной, как покрышка списанного футбольного мяча.
К нему приблизился стройный молодой человек, и репортёр спросил, нельзя ли повидать мистера Лайка или мистера Старквезера. После промедления, казалось не сулившего положительного ответа, из‑за восточной ширмы в задней части ателье появился седовласый человек. У него были мягкие черты лица и вкрадчивые манеры.
– Того, с кем вам следует поговорить, – зовут мистер Лайк, если вы насчет рекламы, – объяснил он Квиллеру, – но он сейчас занят с клиентом. Может быть, подождете и осмотрите тем временем ателье?
– Вы мистер Старквезер? – спросил Квиллер.
– Да, но, по‑моему, вам надо побеседовать с мистером Дайком. Он – тот…
– Был бы очень вам признателен, если бы вы рассказали мне об этих экспонатах, пока я жду. – Квиллер двинулся к лосиным рогам.
– Тут не о чем особенно рассказывать, – с беспомощным жестом ответил Старквезер.
– Что в последнее время покупают?
– Да почти всё.
– А есть сейчас мода на какой‑нибудь особый цвет?
– Нет. Все цвета в ходу.
– Я вижу, у вас тут современная обивка.
– У нас всего понемногу.
Интервью не клеилось; знаменитая «метода Квиллера» не срабатывала.
– Как у вас зовётся эта штуковина? – спросил он, указывая на высокий секретер, стоявший на подножии в форме луковицы и инкрустированный экзотическими цветами и птицами.
– Это стол, – просветил его Старквезер. Затем его лишенное выражения лицо чуть заметно прояснилось. – Вот идёт мистер Лайк.
Из‑за восточной ширмы показался приятный человек чуть старше тридцати. Рука его обвивала стан женщины средних лет, которая краснела и улыбалась от удовольствия из‑под тщательно подобранной шляпки.
Лайк говорил глубоким грудным голосом:
– Теперь ступайте домой, дорогая, и скажите вашему Старику, что вы должны заполучить ту софу длиной в двенадцать футов. Полагаю, она обойдется ему ничуть не дороже последней купленной им машины. И помните, дорогая, я хочу, чтобы вы пригласили меня к обеду, как только у вас снова будут эти обольстительные  шоколадные пирожные. Не позволяйте их печь своему повару. Я хочу, чтобы вы испекли их сами – для вашего преданного друга Дэвида.
Говоря это, Дэвид Лайк поспешно вёл женщину к выходу, где остановился и поцеловал её в висок, – процедура прощания была рассчитана «от и до»: многозначительно, но не затянуто.
Когда он повернулся к Квиллеру, восторженность на его лице в одну секунду сменилась подчёркнутой деловитостью. Во взгляде сумрачных глаз сквозило холодное любопытство. Но самым удивительным в облике дизайнера были волосы – неестественно белые при таком молодом загорелом лице.
– Я Дэвид Лайк, – с профессиональным радушием пробасил он, протягивая руку для рукопожатия. Глаза его лишь на секунду сверкнули, скользнув вниз, но Квиллер почувствовал: они оценили его клетчатый галстук и ширину лацканов. – Пойдёмте ко мне в кабинет, там и поговорим.
Репортёр прошёл за ним в комнату с тёмно‑серыми стенами. По полированному полу черного дерева была раскинута леопардовая шкура. Развалистые кресла, массивные и пружинистые, были обиты тканью, текстура которой напоминала воздушную кукурузу. Заднюю стену украшало превосходное ню; кожа модели переливалась голубовато‑серыми тонами, словно сталь.
Квиллер, сам того не желая, одобрительно закивал:
– Отменный кабинет.
– Рад, что он вам понравился, – ответил дизайнер. – Вы не находите, что серый цвет благороден? Я называю этот оттенок: «маковое семечко». Кресла – из высушенной смоковницы. Мне осточертели телесно‑бежевый и молочно‑белый. – Он потянулся за графином. – Как насчёт глотка коньяку?
Квиллер уклонился. Сказал, что лучше выкурил бы трубку. Он изложил свою задачу, и Лайк пробасил:
– Напрасно вы, по‑моему, назвали ваш журнал «Любезная обитель  ». Это вызывает у меня ассоциации с перчатками, надушенными лавандой, и грешными монахинями.
– В каком же стиле вы работаете?
– В любом. Если люди хотят жить, как конкистадоры, английские лорды или французские аристократы, мы этому не противимся.
– Если вы нам укажете фешенебельный дом для фотосъёмки, мы поместим снимок на обложке нашего журнала.
– Мы вовсе не против рекламы, – отозвался дизайнер, – но я не знаю, как отреагируют на это наши клиенты. Вы знаете, как оно бывает: чуть только мальчики из Вашингтона обнаруживают налогоплательщика, у которого в ванной ковер от стены до стены, они проверяют его налоговые декларации за последние три года. – Он веером перебрал карточки в каталоге. – У меня есть изумительная работа в грузинском стиле, в тонах шампанского и клюквы, но лампы не прибыли… А вот особняк эдуардовского стиля в тонах бенедиктин и сливы, но тут вышла задержка с драпировками: поставщик тканей не представил образцов.
– А не сможет ли фотограф снять в таком ракурсе, чтобы не было видно недостающих драпри?
Лай к принял было негодующий вид, но тут же передумали лишь покачал головой:
– Нет: вам придется охватить и окна. – Он пролистал всю картотеку и вдруг выхватил из неё одну карточку. – Вот дом, который мне хотелось бы видеть в журнале! Вы знаете Джорджа Вернига Тейта? Я отделал ему дом под французский ампир и встроил витрины для его коллекции нефрита.
– Кто этот Тейт? – спросил Квиллер. – Я ведь в этих краях недавно…
– Вы не знаете Тейтов? Это одно из старинных семейств, живущих в нижней части города, в этих псевдозамках в Тёплой Топи. Вы, конечно, знаете Тёплую Топь – это нечто исключительное. – Дизайнер сделал печальное лицо. – К несчастью, чем длиннее родословная клиента, тем медлительнее он платит по счетам.
– Тейты принадлежат к светскому обществу?
– Вообще‑то да, но сейчас они живут тихо. Миссис Тейт нездоровится, как принято говорить в гостиных Теплой Топи.
– Как вы думаете, они позволят сделать несколько снимков?
– Старые миллионеры избегают рекламировать своё состояние, – сказал Лайк, – но в данном случае я, возможно, сумею их убедить.
Обсудили Другие варианты, но и репортёр, и дизайнер сошлись на том. что дом Тейта подходит как нельзя лучше: известная фамилия, вычурный дизайн и, к вящему интересу обывателей, коллекция нефрита.
– Кроме того, – самодовольно улыбнувшись, сказал Лайк, – это единственная работа, в которой я обставил Сорбоннскую студию. Буду весьма доволен, увидев дом Тейта на обложке «Любезной обители».
– Если вам удастся договориться об интервью, пожалуйста, сразу позвоните, – сказал Квиллер, – Мы выпускаем первый номер в сжатые сроки. Я дам вам свой домашний телефон.
Он написал номер на «Дневном прибое» и встал, чтобы откланяться.
На прощание Дэвид Лайк искренне пожал ему руку:
– Удачи с новым журналом. И – могу ли я дать вам отеческий совет?
Квиллер с интересом уставился на «папашу», который был явно моложе его.
– Убедительно вас прошу, – с обаятельной улыбкой сказал Лайк, – никогда  больше не называйте драпировки «драпри».
Квиллер вернулся на службу, взвешивая все «за» и «против» нового назначения и нежно подумывая о ленче в привычной обстановке пресс‑клуба, цвет стен которого навевал воспоминания о недожаренной говяжьей вырезке.
На столе у него лежала записка – позвонить Фрэн Ангер. Он неохотно набрал её номер.
– Я потрудилась над вашим проектом, – сказала редакторша женского отдела, – и у меня есть для вас несколько наводок. Карандаш у вас наготове? Во‑первых, есть загородный дом компании «Греческое возрождение», прекращенный в японский чайный домик. Потом – квартира в небоскребе со стенами и потолком, затянутыми коврами, и с аквариумом под стеклянным полом. И я знаю подход к владельцу умопомрачительной спальни, выдержанный в трёх оттенках чёрного, за исключением кровати из жёлтой латуни. Этого хватит, чтобы до отказа забить первый выпуск!
Квиллер ощутил, как у него ощетиниваются усы. – Очень признателен, но я уже раздобыл весь материал, необходимый для первого номера, – солгал он.
– В самом деле? Для начинающего вы оперативны. Что же вы набрали?
– Это длинный, запутанный рассказ, – неопределенно ответил Квиллер.
– Мечтала бы его услышать. Вы идете в пресс‑клуб на ленч?
– Нет, – нерешительно сказал он. – Дело в том, что ленч я съел… с дизайнером… в частном клубе.
Фрэн Ангер, опытную репортёршу, нелегко было сбить с толку.
– В таком случае отчего бы нам не сойтись за вечерним коктейлем в пресс‑клубе?
– Очень сожалею, – самым вежливым тоном ответил Квиллер. – Но у меня свидание за ранним ужином в верхней части города.
В семнадцать тридцать он влетел в своё логово, таща себе на обед увесистый кусок ливерной колбасы и два луковых пирожка. Разумеется, он предпочёл бы пресс‑клуб. Ему нравилась атмосфера клуба, размеры тамошних бифштексов и компания, которая собиралась там, но последние две недели он вынужден был избегать излюбленной своей забегаловки. Неприятности начались, когда он станцевал с Фрэн Ангер на балу фотографов. В неуклюжем фокстроте Квиллера было, видно, что‑то магическое, притягательное для одинокого женского сердца. С тех пор она неотступно его преследовала.
– Не могу отделаться от этой женщины, – пожаловался он Коко, нарезая ливерную колбасу. – Она недурна, но не в моем вкусе. Имел я этих фигурястеньких дамочек – сколько хотел! Кроме того, шкура зебры мне нравится только на зебре.
Он отрезал несколько кусочков колбасы, намереваясь пробудить у Коко аппетит, но кот был занят – щёлкал зубами по тонкой паутине, тянувшейся меж ножками двух стульев.
Лишь телефонный звонок, грянувший через миг, привлёк внимание Коко. В последнее время он выказывал признаки ревности к телефону. Чуть только Квиллер брался за аппарат, Коко развязывал ему шнурки на ботинках или кусал телефонный шнур. Порой же вскакивал на стол и пытался оттащить трубку от квиллеровского уха.
Квиллер снял трубку.
– Алло?.. Да! Что новенького?
Коко немедленно вспрыгнул на стол и занялся личной гигиеной – выкусыванием блох. Квиллер отпихнул его.
– Замечательно! Скоро ли мы сможем сделать снимки?
Коко ходил взад‑вперёд по столу, высматривая, как бы ещё нашкодить. Каким‑то образом он запутался лапой в проводе и возмущенно взвыл.
– Извините, почти вас не слышу, – сказал Квиллер. – Кот сюда лезет… Нет, я его не бью. Не вешайте трубку!
Он освободил Коко и согнал его на пол, а потом записал адрес, который дал ему Дэвид Лайк.
– Увидимся в понедельник утром на Тёплой Топи, – сказал Квиллер. – И спасибо вам, правда, спасибо. Вы очень мне помогли.
В этот вечер телефон зазвонил ещё раз, и по проводу до Квиллера долетел дружелюбный голос Фрэн Ангер:
– Привет. Так вы дома?
– Да, – ответил Квиллер. – Я дома. – Он не спускал глаз с Коко, вскочившего на стол.
– Я думала, у вас нынче вечером свидание…
– Добрался до дому раньше, чем ожидал.
– Я в пресс‑клубе, – сказал сахарный голосок. – Почему бы вам не подойти? Мы все здесь… пьём до посинения…
– Убирайся! – крикнул Квиллер Коко, который пытался крутить циферблат носом.
– Что вы сказали?
– Я коту говорил!
Квиллер толкнул Коко, но кот скосил глаза и стоял на своём – казалось, решал, какую бы ещё пакость учинить.
– Кстати, – заструился из трубки умасливающий голос, – когда же вы собираетесь пригласить меня, чтобы познакомить с Коко?
– ЙЯУ! – сказал Коко, устремляя этот оглушительный вопль прямо в правое ухо Квиллера.
– Заткнись! – заорал Квиллер.
– Что?!
– О чёрт! – рявкнул он, когда Коко сбросил на пол полную пепельницу.
– Ну и ну! – Голос Фрэн стал резче. – Ваше радушие меня просто ошеломляет!
– Послушайте, Фрэн, – сказал Квиллер. – У меня тут вот сию минуту – такой кавардак!.. – Он хотел было объяснить, но услышал щелчок – Алло?
Ответом было мертвое молчание, а потом – гудок. Связь прекратилась. Коко стоял твердо опершись левой лапой на рычаг,

ТРИ

Утром в понедельник, когда Квиллер явился в фотолабораторию, чтобы взять фотографа для репортажа с Тёплой Топи, Одд Банзен щёлкал затвором камеры и во весь голос ругательски ругался. В «Дневном прибое» Банзен был специалистом по транспортным происшествиям и крупным пожарам, а его только что посадили на постоянную службу в «Любезной обители».
– Это стариковская работа, – пожаловался он Квиллеру. – Я пока что не собираюсь спускаться с вышки.
У Банзена, который недавно залезал на вышку небоскреба, чтобы щелкнуть фейерверк Четвёртого июля, была уйма достоинств и недостатков, забавлявших Квиллера. Самый отважный и самый громогласный из фотографов, он курил самые длинные и самые вонючие сигары. Слыл самым ненасытным желудком и самой сухой глоткой пресс‑клуба. Содержал огромное семейство, и кошелек у него всегда был самый тощий.
– Не будь я совсем на мели, я бы уволился, – сказал он Квиллеру, когда они шли к автостоянке. К твоему сведению, я надеюсь, что этот глупый журнальчик с треском провалится.
Приглушённо чертыхаясь, он с трудом запихнул камеру, штатив и светильники с подставками в свою небольшую двухместную колымагу.
Втискиваясь в оставшееся узенькое пространство, Квиллер поддразнил фотографа.
– И когда ты наконец раскошелишься, – сказал он, – и поменяешь эту жестянку из‑под сардин на настоящую машину?
– Только эта и бегает на дешёвом топливе, – возразил Банзен. – И заправляюсь я только на десять миль.
– Ну где вам, фотографам, бензин покупать…
– Вот поимей шесть малышей, выплаты по закладной и счета от протезиста, тогда и…
– А почему бы тебе не сэкономить на этих дорогих сигарах? Они, поди, обходятся тебе по меньшей мере цента по три за штуку.
Они свернули на Даунривер‑род, и фотограф спросил:
– Кто тебе устроил это задание на Тёплой Топи? Фрэн Ангер?
Усы у Квиллер у торчком встали.
– Я сам устраиваю себе задания.
– Просто Фрэн говорила в пресс‑клубе что‑то в этом роде. Думал, она все эти игры и заварила.
Квиллер хмыкнул.
– После парочки фужеров мартини она бывает страх как болтлива, – сказал Банзен. – В воскресенье вечером так даже намекнула, что ты девочек не любишь. Ты, видно, что‑то такое сотворил, что она прямо‑таки взбесилась.
– Не я, мой кот! Фрэн позвонила мне домой, а Коко наступил на рычаг да и разъединил нас.
– Этот котяра ещё доведет тебя до беды, – предрек Ванзен.
Они влились в поток автострады и мчались молча, пока не добрались до въезда на Тёплую Топь.
– Занятно, что этим местам так и не дали приличного названия, – сказал Банзен.
– Не понимаешь ты психологии высших классов, – ответил Квиллер, – Наверное, живёшь в одной из этих миленьких новостроек.
– Я живу на Дивной Опушке. Четыре спальни и большущие взносы по закладной.
– А я о чём? Эти Джордж Верниг Тейты явно не хотели бы, чтобы смерть застигла их в местечке под названием Дивная Опушка.
Извилистые трассы Тёплой Топи пестрели французскими шато и английскими усадьбами – каждая в рощице старых деревьев. Дом Тейта был богато украшен испанской лепниной; железные ворота открывались во внутренний двор, а по бокам массивной, обитой гвоздями двери стояли чугунные фонари.
В дверях газетчиков приветствовал Дэвид Лайк, который провел их в холл, выложенный чёрно‑белыми квадратами и сверкавший хрусталем. Бронзовый сфинкс подпирал беломраморную плиту, на которой стоял разлапистый канделябр о семнадцати светильниках.
– С ума сойти! – воскликнул Банзен.
– Пожалуй, вам с вашим оборудованием нужна кое‑какая помощь, – сказал Лайк. Он сделал знак мальчику‑слуге, который вскинул на седовласого дизайнера обожающий взгляд мягких черных глаз. – Паоло, давай‑ка помоги этим джентльменам из газеты, и, может быть, они сделают твое фото, чтобы ты послал его домой в Мехико.
Слуга бросился помогать Банзену втаскивать тяжёлую камеру и комплект штативов и светильников. – Мы пойдем знакомиться с Тейтами? – спросил Квиллер.
Дизайнер понизил голос:
– Старина где‑то отсиживается – стрижёт купоны и лечит радикулит. Он не выйдет, пока мы не заорём в восторге: «Нефрит!» Тот ещё гусь.
– А как насчёт его жены?
– Она редко появляется, за что мы все ей можем быть только признательны.
– Трудно вам было получить у них разрешение?
– Нет, он был удивительно покладист, – сказал Лайк. – Вы готовы совершить экскурсию?
Он распахнул двойные двери и провел репортёра в комнату, решенную в ярко–зелёных тонах, со стульями и диванами, обитыми белым шелком. Письменный стол был из чёрного дерева с позолотой, на нём стоял французский телефон на золочёной подставке. У дальней стены высился большой гардероб из прекрасно обработанного дерева.
– Этот гардероб в стиле бидермайер, – объяснил Лайк, – фамильный, и нам пришлось его использовать. Стены и ковры – цвета зелени петрушки. Цвет стульев можете называть грибным. Сам дом – испанский, около тысяча девятьсот двадцать пятого года постройки; мы спрямили здесь арки, разобрали старые полы и настелили новые.
Покуда дизайнер расхаживал по комнате, поправляя абажуры и разглаживая складки искусно вытканных драпировок, Квиллер вгляделся во всё это великолепие и мысленно прикинул, сколько оно должно было стоить.
– Если Тейты живут тихо, – шепнул он, – к чему это всё?
Лайк подмигнул:
– Я хороший продавец. Чего он хотел – так это создать достойное обрамление для своей знаменитой коллекции нефрита. Она стоит три четверти миллиона. Это, конечно, не для печати.
Необычнее всего в комнате был ряд застеклённых ниш. В них на стеклянных же полках располагались десятки изящно вырезанных вещиц из глухого чёрного и полупрозрачного белого камня – искусная подсветка создавала вокруг них причудливую игру света и тени.
Одд Банзен прошептал:
– Так это и есть нефрит? По мне, так он на мыло смахивает.
– Я думал, он зелёный, – сказал Квиллер.
– Зелёный нефрит в столовой, – пояснил Лайк. Фотограф принялся устанавливать свои штативы и светильники, а дизайнер посвящал Квиллера в терминологические тонкости.
– Когда будете описывать это место, – говорил он, – называйте гардероб бидермайер – armoire , а стулья с распахнутыми ручками – fauteuils .
– Ребята из «Прибоя» с этим как‑нибудь разберутся, – ответствовал Квиллер, – а мне в это вникать ни к чему.
Банзен тем временем работал с необыкновенной сосредоточенностью, делая и цветные, и чёрно‑белые снимки. Он настраивал камеру то так, то этак, на дюйм‑другой передвигал оборудование и надолго укрывался под чёрной тканью – искал нужный ракурс Паоло с таким усердием помогал ему, что порой даже мешал.
Под конец Банзен погрузился в кресло, обитое белым шёлком.
– Передохну минутку, перекурю. – Он вытащил из нагрудного кармашка длинную сигару.
Дэвид Лайк, скривившись, оглянулся на него через плечо:
– Вы что, хотите, чтобы нас всех отсюда выставили? Миссис Тейт не выносит табачного дыма и чует его за версту.
– Что ж, значит, придётся терпеть, – раздраженно проворчал Банзен и снова пошёл к камере.
– Нам надо сделать несколько снимков нефрита, – сказал Квиллер.
– Через стекло снимать не могу.
– Стекло можно отодвинуть, – возразил Лайк. – Паоло, не скажешь ли мистеру Тейту, что нам нужен ключ от ниш?
Коллекционер, мужчина лет под пятьдесят, мигом явился – лицо его сияло.
– Хотите взглянуть на мои статуэтки? – осведомился он. – Какие ниши вам открыть? Снимки будут, конечно, цветные?
На щеках его появился недопечённый румянец, углы рта искривила недоношенная улыбка. Он выглядел, подумалось Квиллеру, как сильный человек, который вдруг расслабился. Шёлковая спортивная рубашка обнажала густую поросль на руках – при полном отсутствии волос на голове.
Стекла были вставлены в витрины искусно, на незримых замках, Тейт сам открыл их, надев перчатки, чтобы не захватать стекол.
Лайк меж тем взял официальный тон:
– Мистер Тейт великодушно согласился представить свою коллекцию вашим, джентльмены, читателям. Мистер Тейт сознает, что частная коллекция есть некое обязательство перед обществом. Он разрешает сфотографировать эти экспонаты для просвещения и эстетического воспитания жителей нашего города.
– Несколько слов по этому поводу, мистер Тейт, – попросил Квиллер, – чтобы я мог вас процитировать!
Коллекционер не отозвался. Слишком был поглощен своим собранием. Он благоговейно приподнял со стеклянной полки нефритовый чайник – чистейшего белого цвета, тонкий, как бумага.
– Это самый ценный мой экспонат, – сказал он чуть ли не дрожащим голосом. – Редчайшей белизны. Мне не следовало показывать его первым, верно? Надо было бы приберечь его для торжественного финала, но меня так разволновал этот чайник! Самый белый, какой я когда‑либо видел, и тонкий, как лепесток розы. В статье можете так и сказать: тонкий, как лепесток розы. – Он поставил чайник на место и взял в руки другую фигурку. – Вот китайский колокольчик, ему почти три тысячи лет. А это мексиканский идол, который, как предполагают, исцеляет от некоторых хворей. К сожалению, не от радикулита. – Он криво усмехнулся, словно вспомнил одному ему известный анекдот, впрочем, не очень смешной.
– У этих вещиц масса деталей, – заметил Квиллер.
– Художники обычно тратили целую жизнь, вытачивая единственный предмет, – сказал Тейт. – Но не все мои нефриты – произведения искусства. – Он подошёл к письменному столу и выдвинул ящик, – Это – примитивные инструменты, сделанные из нефрита. Топорики, зубила, гарпуны. – Он один за другим выкладывал их на стол.
– Не надо вынимать все, – попросил Квиллер. – Мы снимем только резные экспонаты.
Но коллекционер продолжал опустошать ящик, с благоговейным трепетом притрагиваясь к каждому предмету.
– Вы когда‑нибудь видели необработанный нефрит? – спросил он. – Вот кусок породы.
– Ну, за работу, – сказал Банзен. – Начнём‑ка щелкать эту чёртову прорву.
Тейт сунул Квиллеру в руку резной медальон:
– Потрогайте его.
– Он холодный, – сказал репортёр.
– Он чувственный – как плоть. Когда я прикасаюсь к нефриту, то чувствую покалывание в крови. А вы чувствуете?
– А много есть книг о нефрите? – поинтересовался Квиллер. – Хотелось бы о нём почитать.
– Пойдёмте ко мне в библиотеку, – предложил собиратель. – У меня есть всё, что когда‑либо было о нём написано.
Он том за томом доставал с полок техническую, мемуарную, приключенческую, художественную литературу, касавшуюся прохладного, чувственного камня.
– Если вам интересно, я дам вам несколько книжек почитать, – сказал Тейт. – Вернете, когда сочтёте удобным. – Затем он дотянулся до ящика стола и сунул Квиллеру в руку пуговицеобразный предмет: – Вот! Возьмите на счастье.
– О нет! Я не могу принять такой ценный подарок!
Квиллер ощупал гладкую округлую поверхность камня. Он был зелёный, такой, каким он и представлял себе нефрит.
Тейт настаивал:
– Но я хочу, чтобы он был вашим. Сам по себе он не так уж ценен. Вероятно, это всего лишь фишка, используемая в одной японской игре. Храните его в кармане как амулет. Он поможет вам написать хорошую статью о моей коллекции. – Тейт снова скривил губы. – И кто знает? Возможно, вы станете коллекционером нефрита… а это лучшее, что может случиться с человеком!
Тейт говорил почти с религиозной горячностью, и Квиллер, потиравший прохладную зелёную пуговицу, вдруг ощутил легкое покалывание в крови.
Банзен снимал и снимал, покуда коллекционер не начал нервничать. Тогда фотограф принялся складывать аппаратуру.
– Погодите! – сказал Лайк. – Есть ещё одна комната, которую вам надо бы увидеть, – если будет позволено, конечно. Будуар миссис Тейт великолепен. – Он повернулся к своему клиенту: – Как вы считаете?
Квиллер заметил, что эти двое многозначительно переглянулись.
– Миссис Тейт нездоровится, – объяснил муж репортёру. – Впрочем, позвольте, я узнаю…
Он вышел из комнаты и на несколько минут исчез. Когда же вернулся, и лицо, и гладкий череп его были чрезмерно красны.
– Миссис Тейт согласна, – сказал он, – но, пожалуйста, постарайтесь управиться побыстрее.
Группа – с фотографом, волокущим камеру на треноге, и Паоло, несущим светильники, – проследовала по коридору, затянутому коврами, в уединённое крыло дома.
Щедро украшенный будуар совмещал в себе и гостиную, и спальню. Всё в нём выглядело мягким и воздушным. Кровать стояла под похожим на тент балдахином голубого шёлка. Шезлонг голубого бархата вспухал подушками. Здесь была лишь одна неприятная нота – кресло на колёсах, стоявшее в оконном эркере.
Владелицей кресла была тощая женщина с резкими чертами болезненно–бледного лица, которое сводило то ли болью, то ли раздражением. Она быстрым кивком показала посетителям, что они могут войти, и продолжила успокаивать изящную сиамскую кошку, сидевшую на подушке на хозяйкиных коленях. У кошки были большие голубые, как цветы лаванды, слегка раскосые глаза.
Банзен, пытаясь быть обаятельным, сказал:
– Ой, да что ж это мы тут видим? Киску! Косоглазенькую киску! Кис‑кис‑кис!..
– Прекратите! – резко приказала миссис Тейт. – Вы её пугаете!
Муж её сказал приглушенным больничным голосом:
– Кошку зовут Йю. Это древнее китайское название нефрита.
– Её зовут вовсе не Йю, – возразила больная, метнув на мужа сердитый взгляд. – Её зовут Фрейя.
Она погладила животное, и пушистое тельце опустилось на подушку.
Банзен повернулся спиной к креслу на колёсах и принялся негромко насвистывать, протирая меж тем объектив своей камеры.
– Много же вам нужно времени, чтобы сделать несколько снимков, – заметила женщина. Голос у неё был своеобразный, хрипловатый.
Защищаясь, Банзен ответил:
– Нью‑йоркский журнал потратил бы два дня, чтобы заснять то, что я заснял в одно утро.
– Если вы намерены снять мою комнату, – заявила она, – я хочу, чтобы на снимке была моя кошка.
Все обернулись, чтобы взглянуть на фотографа, и в воздухе повисло напряжённое молчание.
– Прошу прощения, – сказал он, – но ваша кошка не высидит спокойно время, необходимое для того, чтобы выстроить кадр.
– Другим фотографам, кажется, не составляет труда снимать животных, – холодно бросила женщина.
Банзен поморгал. И терпеливо принялся объяснять:
– Экспозиция – дело долгое, миссис Тейт. Я навёл объектив на самое дальнее расстояние, чтобы вся комната попала в кадр.
– Мне неинтересны ваши технические проблемы. Я хочу, чтобы в кадре была Фрейя!
Фотограф глубоко вздохнул:
– Я пользуюсь специальным объективом. Кошка будет выглядеть крохотной точкой, если вы не поставите её прямо перед камерой. И потом, она будет двигаться и сбивать настройки.
Голос больной стал пронзителен:
– Если вы не можете снять так, как я хочу, не снимайте вообще!
Муж подошёл к ней поближе.
– Успокойся, Сайни, – сказал он и мановением руки удалил остальных из комнаты.
Когда газетчики уезжали с Тёплой Топи, Банзен сказал:
– Не забудь вписать эти снимки мне в платежку. Работёнка сущее дрянцо! Да понимаешь ли ты, что я три часа работал без перекура? И эта щипаная курица в кресле на колёсах была последней каплей! К тому же не люблю я снимать кошек.
– Это животное было необычайно нервозным, – отозвался Квиллер.
– А вот Паоло мне очень помог. Я ему сунул парочку баксов.
– Кажется, он милый малыш,
– Он по дому тоскует. Копит, чтобы вернуться в Мехико. Ручаюсь, Тейт платит ему одним арахисом.
– Лайк мне говорил, что его коллекция тянет на семьсот пятьдесят тысяч долларов.
– Это меня бесит, – сказал Банзен. – Человек вроде Тейта может ухайдакивать миллионы на чайники, а я с трудом оплачиваю счета за молоко.
– Вы, женатики, воображаете, что самая печальная судьба досталась именно вам, – упрекнул его Квиллер. – По крайней мере, ты едешь домой! А погляди на меня: живу в меблированной квартире, питаюсь в забегаловках и вот уже месяц не имел приличной свиданки с дамой.
– У тебя же всегда есть Фрэн Ангер!
– Издеваешься?
– Мужчине твоего возраста нельзя быть чересчур разборчивым.
– Хха! – Квиллер на дюйм втянул живот и расправил усы. – Я всё ещё подумываю о подходящей кандидатуре, но дефицит женщин, кажется, всё растёт.
– Ты уже подыскал себе новое жильё?
– Некогда мне было искать.
– А почему бы тебе не озадачить этой проблемой твоего смышлёного кота? Дай ему газету с объявлениями и позволь сделать несколько телефонных звонков!
Квиллер хранил молчание.

ЧЕТЫРЕ

Первый выпуск «Любезной обители» печатался чересчур гладко. Арчи Райкер даже сказал, что это дурной знак. Обошлось без купюр, оригинал‑макет был само совершенство, разбивка оказалась идеально выровнена, а гранки – просто сверхъестественно чистыми.
Журнал отправился к читателям в субботу вечером вместе с воскресной газетой. С обложки сверкала яркой петрушечной зеленью и грибной белизной неповторимая резиденция на Тёплой Топи. Редакционные страницы были щедро прослоены объявлениями о матрацах и стиральных машинах. А на странице два поместили фото редактора «Любезной обители» с обвисшими усами и лишенным выражения взглядом – передержанный снимок с его старой полицейской пресс‑карточки.
В воскресенье утром Дэвид Лайк позвонил Квиллеру домой.
– Вы проделали прекрасную работу, – грудным голосом сказал дизайнер, – и спасибо за неумеренные похвалы. Но где вы взяли это ваше фото? Вы на нём смахиваете на бассета.
Для репортёра это был радостный день: беспрестанно звонили друзья, чтобы поздравить. Позже пошёл дождь, но Квиллер вышел из дому и купил себе в морском ресторанчике хороший обед, а вечером побил в словесной игре кота – 20:4. Коко вылавливал когтями лёгкие словечки вроде кровля  и кровь , политика  и полиция  .
Кот словно что‑то предчувствовал: в понедельник утром «Любезная обитель» попала в поле зрения служителей порядка.
Ранним утром Квиллера встряхнуло телефонным звонком. Он нащупал на ночном столике часы. Стрелки, когда он порядком проморгался, чтобы их различить, показывали шесть тридцать. Ещё не проснувшееся тело Квиллера неуклюже прошаркало к столу.
– Алло? – сухо спросил он.
– Квилл! Это Харолд!
В голосе главного редактора было что‑то такое, что на мгновение парализовало голосовые связки Квиллера.
– Это Квиллер? – выкрикнул главный.
– У телефона, – пискнул в ответ репортёр.
– Вы слышали новости? Они вам звонили? – Слова главного звучали, как сигнал бедствия.
– Нет! Что стряслось? – Квиллер окончательно проснулся.
– Мне только что звонили из полиции. Наше фото на обложке – дом Тейта… ограблен!
– Что?! Что украли?
– Нефрит! По грубой прикидке – на полмиллиона долларов. И это не худшее. Миссис Тейт мертва… Квилл! Вы здесь? Вы меня поняли?
– Понял, – упавшим голосом сказал Квиллер. медленно опускаясь на стул. – Не могу поверить.
– Это трагедия per se, а то, что мы в неё впутаны, – ещё хуже.
– Убийство?
– Нет, слава Богу! Всё не настолько ужасно. Кажется, у неё был сердечный приступ.
– Она была тяжело больна. Наверное, услышала взломщиков и…
– Полиция хочет как можно скорее побеседовать с вами и Оддом Банзеном, – сказал главный. – Они хотят взять у вас отпечатки пальцев.
– Они хотят наши отпечатки? Хотят допросить нас?!
– Пустая формальность. Сказали, что это им поможет разобраться в отпечатках, которые возьмут в доме. Когда вы там делали снимки?
– В понедельник. Ровно неделю назад. – И Квиллер высказал то, о чем они оба думали: – Такая реклама не сулит журналу ничего доброго.
– Она может его раздавить! Что у вас припасено на следующее воскресенье?
– Старая конюшня, превращённая в дом. Принадлежит торговцу подержанными машинами, которому хочется видеть свое имя в газете. Я нашёл множество хороших домов, но владельцы не хотят, чтобы мы упоминали их имена и адреса – по той или иной причине.
– А теперь у них появилась ещё одна причина, – сказал главный, – чёрт бы её побрал!
Квиллер медленно повесил трубку и вперился в пространство, оценивая дурные вести. Коко во время этого необычного телефонного разговора не позволил себе ни малейшего вмешательства. Кот съёжился под туалетным столиком, неотступно следя за репортёром, – словно чувствовал всю серьёзность ситуации.
Квиллер поднял по тревоге Одда Банзена на его Дивной Опушке, и часа через два оба газетчика очутились в полицейском управлении, давая показания
Один из детективов спросил:
– Что пыталась сделать ваша газета? Дать наводку для грабежа?
Газетчики рассказали, как были посланы фотографировать интерьеры в доме на Тёплой Топи и как Тейт выдал ключ и наблюдал за отпиранием ниш. Рассказали, как ему хотелось, чтобы редчайшие экспонаты были сфотографированы.
– Кто был там ещё, когда вы снимали?
– Дизайнер Тейта, Дэвид Лайк… и мальчик–слуга, Паоло – и я заметил, как в кухне мелькнул ещё один слуга, – ответил Квиллер.
– Вы вступили в какой‑либо контакт с мальчиком‑слугой?
– О, конечно, – сказал Банзен. – Он три часа работал со мной, помогал устанавливать свет, оборудование перетаскивал. Славный малый! Я сунул ему парочку баксов.
После недолгого допроса Квиллер и сам из любопытства кое о чём спросил детективов, но они предпочли отмолчаться. Это была не его епархия, о чём они отлично знали.
На обратном пути из управления Банзен сказал:
– Я рад, что мы отделались лёгким испугом. Мне показалось было, что они нас заподозрили.
– Наша профессия вне подозрений, – ответил Квиллер. – В жизни не услышишь о газетчике, превратившемся в преступника. Врачи избивают своих жён, юристы подстреливают партнеров, банкиры скрываются с деньгами вкладчиков. А журналисты идут себе в пресс‑клуб да там и топят свои преступные наклонности.
Когда Квиллер добрался до службы, первое, что он сделал – это позвонил в студню Лайка и Старквезера. По проводу до него тут же долетел рокочущий голос Дэвида Лайка.
– Слышали новости? – мрачно спросил Квиллер.
– Слышал по радио у себя в машине. – сказал Лайк. – Похоже, у вас проблемы.
– А как Тейт? Он, верно, с ума сошёл от горя. Вы же знаете, как он трясется над своим нефритом!
– Можете быть уверены, что они были застрахованы на солидную сумму, и теперь он может доставить себе удовольствие – собирать всё сызнова.
Квиллера удивил недостаток сочувствия в голосе дизайнера.
– Да, но потерять жену!
– Это было неминуемо. Смерть могло вызвать что угодно, в любой миг – дурные новости с фондовой биржи, выстрел по телевидению! А она была невыносимая женщина, – добавил Лайк. – Она провела в своём кресле на колёсах долгие годы и всё это время заставляла мужа и прочих буквально по веревочке ходить… Нет, кончина миссис Тейт не стоит и слезинки. У вас и без того есть о чем тревожиться. Как, по‑вашему, это повлияет на «Любезную обитель»?
– Боюсь, люди будут опасаться публикаций о своих домах.
– Не беспокойтесь. Я позабочусь, чтобы вы не остались без дела, – сказал Лайк. – Представителям нашей профессии нужен журнал вроде вашего. Почему бы вам сегодня вечером не прийти ко мне на коктейль? Я приглашу нескольких дизайнеров, познакомлю вас – за рюмочкой‑другой.
– Хорошая мысль! Где вы живете?
– На «Вилле Веранда». Это новый многоквартирный дом, который похож на кривую вафлю.
Едва Квиллер повесил трубку, курьер бросил ему на стол газету. Это был специальный выпуск «Утренней зыби». Конкурентка «Прибоя» осветила Тейтов инцидент прямо на первой странице, съязвив по поводу подробного описания коллекции нефрита которое появилось в «другой газете» накануне ограбления. Квиллер решительно пригладил усы кулаками и пошёл в редакторскую повидаться с главным, но Перси был на совещании с издателем и коммерческим директором.
Квиллер уныло сел за стол и уставился на свою пишущую машинку. Следовало поработать. Следовало постучать на машинке, готовясь к следующему номеру журнала, но его что‑то беспокоило. А именно хронотоп  ограбления.
Журнал развозили в субботу вечером. Ограбление произошло следующей ночью – в воскресенье поздно или в понедельник рано. За двадцать четыре коротких часа кто‑то (а ) прочёл описание коллекции, (b ) задумал её похищение и (с ) тщательно подготовился к довольно сложной операции. Похитители составили план: как пробраться в дом, не потревожив семью и слуг; изобрели бесшумный способ проникновения в искусно устроенные застеклённые ниши; приняли меры, чтобы самым заботливым образом упаковать добычу; обеспечили транспорт для вывоза её из дому и рассчитали всё так, чтобы не попасться на глаза частной полиции. На Тёплой Топи, несомненно, была частная полиция, патрулировавшая район.
«Очень мало времени на изучение обстановки, – рассуждал Квиллер, – Чтобы успешно провернуть такое дельце, нужны суперспециалисты… если только воры не были знакомы с домом Тейта или не узнали загодя о коллекции. И если так, не приурочили ли они ограбление к выходу “Любезной обители”, чтобы её скомпрометировать?»
Покуда Квиллер взвешивал все возможности, из печати вышел очередной номер «Прибоя», и курьер со свистом пронёсся по отделу публицистики, швыряя газету на каждый стол,
Тейтов инцидент был благоразумно припрятан на странице четыре, и предварял его поразительный заголовок. Квиллер залпом проглотил шесть коротеньких абзацев. Подписал их Лодж Кендал, постоянный корреспондент «Прибоя» в полицейском управлении. «Любезная обитель» тактично не упоминалась. Примерная стоимость похищенного нефрита также не упоминалась. И была помещена неправдоподобная версия Департамента полиции. Квиллер хмуро прочел её, схватил пальто и устремился в пресс‑клуб.
Пресс‑клуб располагался в крепости из закоптелого известняка, которая некогда была долговой тюрьмой. Окна были узкие и зарешеченные, а среди почерневших башенок гнездились грязные голуби. Внутри здания старые, обшитые деревом стены хранили устойчивые тюремные запахи девятнадцатого столетия, но хуже всего здесь был шум. Голоса взмывали к сводчатому потолку, сталкивались с другими голосами и опадали вниз, сливаясь в глухой рев. Для газетчиков тут был сущий рай.
Коктейль‑бар в главном зале нынче гудел как улей; все обсуждали случившееся на Тёплой Топи. Кражи драгоценностей были преступлениями, которыми культурные газетчики могли наслаждаться со вкусом и чистой совестью. Они тешили интеллект, а вреда, как правило, никому не причиняли.
Квиллер нашёл Одда Банзена в том конце бара, что был традиционно закреплён за штатными сотрудниками «Прибоя». Он подсел к нему и заказал двойную порцию томатного сока со льдом.
– Ты это читал? – спросил он фотографа.
– Читал, – сказал Банзен. – Вот идиоты. Говорили они приглушенно. В противоположном конце бара неприкрытым ликованием звучали голоса сотрудников «Утренней зыби». Квиллер с досадой глянул на веселящихся конкурентов.
– Кто этот парень вон там, внизу, в светлом костюме, – тот, что громко смеётся? – спросил он.
– Он работает у них в отделе распространения, – сказал Банзен. – Этим летом играл против нас в софтбол, и вот зуб даю, он – гад.
– Он меня раздражает. Умерла женщина, а он ржёт по этому поводу.
– Вон идёт Кендал, – сказал фотограф. – Давай узнаем, что он думает о версии полиции.
Полицейский репортёр – молодой, горячий и удачливый в работе – старался выказать профессиональное равнодушие.
Квиллер поманил его в бар и спросил:
– Сами‑то вы верите в ту версию, которую накатали утром?
– Что до полиции, – сказал Кендал, – то для неё дело ясное, что это дело тёмное. Ваша публикация о доме Тейта не имеет к этому никакого отношения. Это была внутренняя работка. Кто‑то знал дорогу как свои пять пальцев.
– Понимаю, – отозвался Квиллер. – Как я себе и представлял. Но, по мне, они не того подозревают. Не поверю я, что это сделал мальчишка–слуга.
– Тогда как вы объясняете его исчезновение? Если Паоло не спёр нефрит и не махнул с ним в Мехико – то где он?
– Паоло такое не подходит, – возразил Банзен. – Он был славный малый – тихий и застенчивый, очень желающий помочь. Не того он типа.
– Вы, фотографы, мните себя знатоками человеческих характеров, – сказал Кендал. – Ну так вы ошибаетесь! С точки зрения Тейта, мальчишка был ленив, хитёр и лжив. Тейт несколько раз грозился его уволить, но миссис Тейт всегда за него заступалась. А муж боялся ей перечить из‑за её болезни,
Банзен и Квиллер недоверчиво переглянулись, и Кендал отошёл поговорить с группой телевизионщиков.
Некоторое время Квиллер играл нефритовой пуговицей, которую дал ему Тейт. Он держал её в кармане среди прочей мелочи. Наконец он сказал Банзену:
– Сегодня утром я звонил Дэвиду Лайку.
– Как он держится?
– Вроде не слишком расстроен. Сказал, что нефрит застрахован, а миссис Тейт была невыносимым созданием и устраивала своему мужу адскую жизнь.
– Ещё как верю! Она была ведьма, нет, полторы ведьмы! А что он думает насчет того, будто в этом замешан Паоло?
– Когда я говорил с Лайком, об этом ещё не было объявлено.
Бруно, бармен пресс‑клуба, вертелся поблизости в ожидании заказа.
– Больше ничего, – бросил ему Квиллер. – Мне надо перекусить и топать обратно на службу.
– Вчера я видел ваш журнал. – сказал бармен, – Мы с женой почерпнули из него уйму дизайнерских идей. С нетерпением ждем следующего выпуска.
После того, что случилось на Тёплой Топи, можете и не дождаться, – ответил Квиллер. – Кому теперь захочется, чтобы его дом красовался на страницах журнала…
Бруно покровительственно улыбнулся репортёру:
– Может, я смогу вам помочь. Если у вас трудно с материалом, можете сфотографировать мой дом. Мы его оформили сами.
– Какой же стиль вы избрали для своего дома? Квиллер ждал ответа не без опаски. Бруно слыл среди бедноты чуть ли не Леонардо да Винчи. Таланты его были многообразны, но скудны.
– У меня то, что называется монохроматической цветовой гаммой, – растолковал бармен. – Я завёл ковёр цвета шартрез, стенную обивку цвета шартрез, шартрезовые драпри и шартрезовую софу.
– Весьма соответствует вашей профессии, – сказал Квиллер, – но позвольте мне поправить вас в одной детальке. Мы никогда  не называем драпировки «драпри».

ПЯТЬ

Перед тем как отправиться на вечеринку с коктейлями к Дэвиду Лайку, Квиллер зашёл домой переодеться и угостить кота ломтиком солонины, которую купил в лавке деликатесов.
Коко встретил его, выразив кошачий восторг облётом всей комнаты: на стулья, под столы, на стеллажные вершины, потом – вниз, с грохотом и урчаньем, кувыркаясь в воздухе на скорости шестьдесят миль в час. Шатались лампы. Вращались пепельницы. Трепыхались на ветру лёгкие занавески. Потом Коко прыгнул на словарь и во всю мочь принялся его царапать – приподняв зад, пригнув перед, указуя хвостом ввысь – как горка для катания на санях с флагом на макушке. Царапал прилежно, останавливался, чтобы взглянуть на Квиллера, и снова царапал.
– Играть некогда, – сказал Квиллер. – Я ухожу. Вечеринка с коктейлями. Может быть, принесу тебе оливку.
Он надел брюки, только что прошедшие химчистку, расшпилил недавно купленную рубашку и поискал свой новый галстук. Обнаружил его висящим на ручке дивана. На самом виду оказалась дырочка, и Квиллер застонал. Итак, в добром здравии пребывал только один клетчатый галстук. Он сорвал его с дверной ручки, где тот болтался, и повязал его на шею, ворча про себя. Тем временем Коко уселся на словарь, с надеждой готовясь к игре.
– Нынче вечером игра не состоится, – повторил Квиллер. – Ты слопаешь свою солонину, а потом хорошенько вздремнешь.
Репортёр собирался поймать на вечеринке сразу трёх зайцев. Он надеялся завести кой–какие полезные знакомства. Хотел взглянуть на фешенебельную и дорогую «Виллу Веранда». И очень хотел снова повидать Дэвида Лайка. Ему нравилась непосредственность этого человека. Лайк оказался не таков, какими Квиллер представлял себе дизайнеров. Лайк не был ни фатом, ни снобом и с небрежным изяществом, как привычную одежду, носил свою эффектную красоту,
«Вилла Веранда», современное дополнение к городскому ландшафту, была восемнадцатиэтажным зданием, огибавшим край живописного парка; балконы имелись в каждой квартире. Квартиру Лайка переполнял веселый смех и звон бокалов; из скрытых усилителей гремела музыка.
Лайк сказал приятно рокочущим голосом:
– Это ваш первый визит на «Виллу Веранда»? Мы зовем это здание «Реванш архитекторов». Балконы получились чересчур солнечными, чересчур продуваемыми и чересчур грязными. Угольная пыль, которая пролетает через мою гостиную, способна выбить глазное яблоко. Но это престижное местечко. В этом доме живет кое‑кто из знаменитостей, среди них несколько слепых на один глаз.
Он сдвинул скользящую стеклянную дверь вдоль стеклянной стены и показал Квиллеру балкон, где металлическая мебель стояла чуть ли не на целую треть в воде, поверхность которой рябил ветер.
– Балконы после каждого дождя дня на три превращаются в болото, – сказал он. – Перила при сильном ветре вибрируют и поют «Аве Мария». И обратите внимание на наш уникальный вид – панораму девяноста двух других балконов.
В самой же квартире царила теплая жилая атмосфера. Всюду виднелись горящие свечи, книги в переплётах из дорогой кожи, экзотического вида растения, картины в солидных рамах и груды подушек, В одном углу журчал фонтанчик. А обои, роскошнейшие из всех когда–либо виденных Квиллером, походили на серебряную солому с узором из павлинов.
В убранстве преобладали восточные мотивы. Квиллер заметил восточную ширму, кривоногие чёрные столы, а в столовой – китайский ковер. На слоях гальки стояли большие таитянские скульптуры, подсвеченные скрытыми прожекторами.
Вот бы нам это сфотографировать, – сказал Квиллер Лайку.
– Я собирался предложить кое‑что ещё в этом же здании, – отозвался дизайнер. – Я сделал квартиру Гарри Нойтону – как раз такую pied‑ a‑ terre , какие он использует для деловых обедов, но она сделана с большим вкусом и за большие деньги – ими её можно было бы выстлать от стены до стены. И цвета в ней сдержанные – в пастельных тонах. Я выбрал баклажанный, шпинатный и цвет перезрелой дыни.
– А кто такой Гарри Нойтон? – спросил Квиллер. – Я, кажется, слышал это имя.
– Ещё бы вы его не слышали! Воротила бизнеса! Гарри владеет стадионом, парочкой отелей и, вполне вероятно, зданием ратуши.
– Хотелось бы с ним познакомиться.
– Познакомитесь. Вечером он сюда завалится. О чём я и впрямь похлопотал бы, так это чтобы вы сфотографировали деревенский дом Гарри в Холмах Потерянного Озера – весь так вкусно‑искусно‑современный, – но в семье сейчас неурядицы, так что, может, и не стоит… Знакомьтесь же с гостями. Вот Старквезер – со своей прелестной женой, которая стремится стать пьянчужкой средних лет, – но не скажу, что я её осуждаю.
Партнер Лайка скромно сидел в углу дивана, зато миссис Старквезер ни в чём себе не отказывала. Её стареющее лицо выражало безумное веселье, а костюм её был отчаянно–розового оттенка. Она любовно вцепилась в Лайка, когда он представил ей Квиллера.
– Я влюблена в Дэвида, – заявила она репортёру, описывая бокалом коктейля широкую дугу. – Правда, он просто ошеломителен? Эти глаза! А этот сексуальный голос!
– Полегче, милочка, – сказал Лайк. – Ты что, хочешь, чтобы твой муж меня застрелил? – Он взглянул на Квиллера. – Вот одна из опасностей нашей профессии. Мы так привлекательны…
Едва Лайк вырвался из когтей миссис Старквезер, она вцепилась в квиллеровскую руку и принялась болтать:
– Дизайнеры задают чудные вечеринки! Всегда уйма мужчин! И еда всегда хоть куда! У Дэвида чудный повар. А вот напитки чересчур крепкие. – Она хихикнула. – А вы многих дизайнеров знаете? В них уйма занятного! Так хорошо одеваются, так чудно танцуют! Мой муж – не настоящий дизайнер. Привык торговать коврами. Пересчитывает денежки в фунтах и долларах. А вот у Дэвида – талант! Обожаю Дэвида!
Гости, как понял Квиллер, в основном оказались дизайнерами. Все мужчины были красивы, большинство – молоды. Женщины выглядели далеко не так, но то, чего им недоставало по части красоты и молодости, они восполняли манерами и нарядами, У каждой была своя изюминка. Они осыпали Квиллера комплиментами: без умолку хвалили его за новый журнал, пышность его усов и аромат табака.
Беседа порхала с предмета на предмет, путешествия, мода, редкие вина, балет и сомнительные успехи других дизайнеров. Несколько раз, вызвав бурю негодования, прозвучало имя Жака Буланже.
Никто, как заметил Квиллер, не был расположен обсуждать ноябрьские выборы, призовое знамя страны на скачках или положение в Азии. И никого из гостей, очевидно, не встревожили новости об ограблении Тейта. Они попросту забавлялись тем, что такое возьми да приключись как раз с клиентом Дэвида.
Молодой человек утонченной наружности подошёл к Квиллеру и представился как Боб Орекс. У него было удлиненное аристократическое лицо с изломанными дугами бровей.
– Обычно, – признался он репортёру, – я не слежу за криминальными новостями, но моя семья знавала Тейтов, и потом – меня очаровала статья в сегодняшней газете. Я и понятия не имел, что Джорджи собрал такую коллекцию. Он и Сайни годами никого не принимали! Мама и Сайни в Швейцарии учились в одной школе, вы же знаете.
– Нет, я не знал.
– У семьи Сайни всегда было больше мозгов, чем влияния, – так мама говорит. Все они были учёные и архитекторы. Когда Сайни вышла за богатого американца, для них, пожалуй, это была удача. У Джорджа, по словам мамы, в те дни ещё были волосы.
– Как Тейты сколотили своё состояние? – спросил Квиллер.
– Довольно причудливым и милым способом. Дедушка Джорджа делал монету – чистую монету – на выделке кучерских кнутов. Но мама говорит, что у самого Джорджа никогда не было таланта к бизнесу. Дурачиться он, пожалуй, умел, но – ничего такого, что можно положить в банк.
– Тейт вкладывал всю душу в коллекцию нефриту – сказал Квиллер, – Мне очень не по себе из‑за этого грабежа.
– Такое, – надменно сказал Орекс, – случается, когда нанимаешь прислугу по дешевке: Когда был в живых папа, мы всегда настаивали на дворецких‑англичанах и горничных‑ирландках. У моей семьи тогда водились деньги. Теперь мы выезжаем на наши связях. И я держу на Ривер‑стрит лавочку, которая помогает мне отгонять от порога призрак нищеты.
– Я хотел бы как‑нибудь вам позвонить, – сказал Квиллер. – Я ищу сюжет для своего журнала.
– Откровенно говоря, я сомневаюсь, что ваши читатели до меня дозрели. Я специализируюсь на Организованном Уродстве, а это искусство – не для толпы. Но что ж, пожалуй! Вы можете найти это занимательным.
– Кстати, кто такой Жак Буланже, о котором тут только что говорили?
– Буланже? – Брови у Орекса поднялись чуть повыше. – Он делает интерьеры семьям Даксбери, Пенниманов и всем другим старинным семействам с Тёплой Топи.
– Должно быть, он мастер своего дела.
– В нашем бизнесе, – сказал дизайнер, – успех не является показателем высокого качества… Чёрт возьми! Да у вас нечего выпить! Принести вам что‑нибудь из бара?
Но Квиллера интересовал вовсе не бар, а буфет. Столы в буфетной были уставлены икрой, креветками, гренками с сыром на подогретых блюдах, маринованными грибами, фаршированными артишоками и пряными фрикадельками в укропном соусе. В третий раз загрузив свою тарелку, он заглянул на кухню и увидел большую духовку из нержавеющей стали, температуру которой поддерживал повар‑японец. Заметив журналиста, повар кивнул ему, Квиллер ответил легким поклоном
Тем временем в буфетную ввалился какой‑то неуклюжий здоровяк с шишковатым лицом; склонившись над столом, он принялся швырять себе в рот лакомые кусочки, орошая их глотками виски с содовой.
– По нраву мне эти ребятишки дизайнеры эти – сказал он репортёру. – Они меня таскают на все свои вечеринки. Но вот как они зарабатывают на жизнь – это выше моего разумения. Они живут в мире снов. Сам я бизнесмен – около дюжины предприятий за год – и каждый вклад у меня окупается. Я не ищу шумных развлечений – в отличие от этих ребяток. Вы понимаете. Вы ведь из газеты, верно?
– Джим Квиллер из «Дневного прибоя».
– Ваша братия, газетчики, – славное племя. Вам положено обеими ногами на земле стоять. Я знаю тьму журналистов. Знаю главных редакторов обеих наших газет, знаю спортивного редактора «Прибоя» и вашего финансового обозревателя. Все они бывали у меня в охотничьем домике. Любите охоту и рыбалку?
– Я мало в этом смыслю, – сказал Квиллер.
– По правде‑то мы все просто посиживаем за бутылкой и палим в воздух. Вы должны как‑нибудь подъехать и составить нам компанию. Кстати, я – Гарри Нойтон.
Они пожали друг другу руки, и Квиллер сказал:
– Дэвид говорит, у вас есть дом, который может стать отличным сюжетом для нового дизайнерского журнала при «Дневном прибое».
Прежде чем ответить, Нойтон долго пялился на свои ботинки.
– Пойдёмте в другое местечко, где потише.
Они прошли в малую столовую и сели за стол с мраморной столешницей – бизнесмен со стаканом виски с содовой и Квиллер с тарелкой маринованных грибов и креветок.
– Что бы вы ни услышали о моём доме в Холмах – всё правда. Небывалый домишко! И я во всём доверяю Дэвиду – вот так, Дэйву и моей жене. У неё – талант. А вот у меня – никаких талантов. Я всего‑то год‑другой ходил в технический колледж. – Он сделал паузу и посмотрел в окно. – Но Натали артистичная. Я ею горжусь.
– Хорошо бы увидеть ваш дом.
– Ну… тут есть проблема, – сказал Нойтон, сделав солидный глоток. – Дом, очевидно, будет продан. Понимаете, мы с Натали разводимся.
– Грустно слышать, – сказал Квиллер. – Я и сам прошёл этой дорогой.
– У нас всё в порядке, понимаете? Она просто хочет уйти! У неё завелась безумная мыслишка стать художницей. Можете себе представить? Получила всё на свете, но хочет творить, голодать в этих чердачных студиях, что‑то в жизни сделать. Вот ведь что говорит. И то, что она всё это хочет, – скверно. Достаточно скверно – оставить мальчиков. Не пойму я этих нынешних женщин с артистическим тараканчиком в голове.
– У вас есть дети?
– Два сына. Два хорошеньких мальчика. Не знаю, как у неё духу хватает – встать да и уйти от них. Но вот мои условия: мальчики – под полной моей опекой и развод – навсегда. Без штучек. Передумать и вернуться через пару месяцев у неё не выйдет. Дураком я ни перед кем не буду. Тем более – перед этой женщиной. Скажите, прав я?
Квиллер внимательно глядел на этого мужчину – агрессивного, богатого, одинокого.
Нойтон осушил свой стакан и заявил:
– Я, конечно, отдаю мальчиков в военную школу.
– А миссис Нойтон – художница? – спросил Квиллер.
– Какая там художница! Просто заполучила эти большие ткацкие станки и хочет ткать на них ковры да коврики для дизайнеров, на продажу. Уж не знаю, чем она жить собирается. Денег у меня не взяла и дом не хочет взять. Вот не знаете ли кого, кто захочет за четверть миллиона долларов купить целое состояние?
– Н‑да, стоящий, должно быть, домишко.
– Вот что, если вам придёт охота написать об этом для газеты, мне легче будет развязать этот узелок.
– Там сейчас кто‑нибудь живет?
– Сторож, только и всего. Натали в Рено. А я здесь, на «Вилле Веранда», живу. Подождите‑ка, добавлю для вкуса ледяных кубиков.
Нойтон ринулся к бару, и, пока он отсутствовал, повар‑японец тихонько забрал у Квиллера тарелку и возвратил её с новой горкой съестного.
– Как я и говорил, – продолжал Нойтон, – у меня квартирка, которую сделал Дэйв. Ну и вкус у этого парня! Хотел бы я такой иметь. Я завёл импортный датский паркет, встроенный бар, меховой ковёр – сплошные произведения искусства!
– Я не прочь на них взглянуть.
– Вот и взглянем. Это рядышком, на этом же этаже, в северном крыле.
Они ушли с вечеринки; Нойтон нёс свой стакан виски с содовой.
– Должен предупредить, – сказал Нойтон, когда они шли по коридору, – краски там диковатые.
Он отпер дверь пятнадцатой квартиры и щёлкнул выключателем. Квиллер на мгновение потерял дар речи.
Заиграла приятная музыка. Сочные краски запылали на свету. Все казалось мягким, удобным, но массивным.
– Вы как, модерном интересуетесь? – спросил Нойтон; – Адски дорого, когда как надо сделано.
– Потрясающе! Это и впрямь потрясающе!
Пол был набран из крохотных квадратиков тёмного дерева маслянисто‑бархатной выделки. На нём лежал ковёр размером с половину теннисного корта, косматый, как некошеная трава.
– Ничего коврик? – спросил Нойтон. – Настоящий козий пух из Греции.
Ковёр с трёх сторон окружали три дивана, обтянутые бежевой замшей. Приглашающе вогнутое кресло было обито чем‑то неправдоподобно мягким.
– Викунья , – сказал Нойтон. – Но вы лучше плюхайтесь в то, зелёное. Это – моё любимое.
Когда Квиллер устроился в зелёном кресле, возложив ноги на примыкающую к креслу тахту, по лицу его разлилось выражение блаженства. Он погладил резные, обтянутые шерстью ручки.
– Вот бы, право, мне квартирку вроде этой, – пробормотал он.
– А вот бар, – с нескрываемой гордостью сказал Нойтон, плеснув себе в стакан ликеру. – А стереопроигрыватель – в том старинном испанском комоде, единственном здесь антиквариате. Недешёво мне обошелся. – Он погрузился в кресло с обшивкой из викуньи. – Плата за эту квартирку не то чтобы плевая, но в этом доме живут подходящие люди – для знакомства подходящие. – Он назвал двух судей, отставного университетского ректора, известного ученого, – Я их всех знаю. Знаю тьму людей у нас в городе. Ваш главный редактор ходит у меня в дружках.
Глаза Квиллера блуждали по стенам из подвесных книжных полок, по большому столу, обтянутому кожей цвета ржавчины, по чувственно–мягкому ковру, по трём – не одному, а трём! – диванам с пышнейшими подушками.
– Да, Лайк проделал потрясающую работёнки – наконец сказал он.
– Вот вы, похоже, правильный парень, – издалека начал Нойтон. – Как это вы ладите с дизайнерами?
– Они как будто свои ребята, – откликнулся Квиллер, пропуская комплимент мимо ушей.
– Я не о том. Вы ведь познакомились с Бобом Орексом? Вот у кого проблемы так проблемы.
– Я знаком с разными  людьми, – резче, чем намеревался, ответил Квиллер.
У него сработала чисто репортёрская привычка всё примерять на себя и в любых обстоятельствах защищать коллег, и его возмутили нойтоновские интонации.
– Вот это‑то меня в вас, журналистах, и восхищает, – сказал Нойтон. – Никому вас не сбить с толку. Вы всё на свой аршин мерите.
Квиллер сбросил ноги с тахты и поднялся из зелёного кресла:
– Ну так как? Вернёмся на поле битвы?
Они вернулись на вечеринку; Нойтон тащил две бутылки бургонского из своих личных запасов, чтобы пополнить арсенал Лайка.
Квиллер похвалил дизайнера за нойтононскую квартиру.
– Ах, если б я мог себе позволить квартирку, как у него! Так или этак, а сколько она на прикидку стоит?
– Слишком дорого, – ответил дизайнер. – Кстати, если вам когда‑нибудь понадобится нечто подобное, я вам устрою по себестоимости плюс перевозка.
– Мне позарез нужна меблированная квартира, – сказал Квиллер. – Дом, где я живу, сносят, чтобы устроить автостоянку, и я должен через десять дней съехать.
– А почему бы вам какое‑то время не попользоваться квартирой Гарри – если она вам так уж понравилась? – предложил Лайк. – Он уезжает в Европу, и его не будет с месяц, а то и побольше.
Квиллер заморгал:
– По‑вашему, он захочет сдать её в субаренду – по доступной для меня цене?
– Давайте спросим у него.
– Нет, чёрт возьми, – сказал Нойтон, – я сдавать не собираюсь, но если хотите воспользоваться моей берлогой – въезжайте, да и всё тут.
– Нет, я хотел бы платить за квартиру, – возразил Квиллер.
– Не донимайте вы меня вашей честностью! Газеты оказали мне тьму ценных услуг, и я могу оказать ответную услугу кому‑нибудь из журналистской братии. Авось не разорюсь!
– Это, естественно, ловушка, – сказал Квиллеру Лайк. – Он рассчитывает, что вы будете пересылать ему почту и принимать телефонограммы.
– Ну, я тоже не лыком шит, – возразил Квиллер. – Я держу кота.
– Тащите его с собой! – вскричал Нойтон. – У него будет отдельная комната с ванной. Первый класс!
– Могу гарантировать, что он не будет драть мебель.
– Замётано. Я уезжаю в среду. Ключи будут на столе управляющего, в том числе и ключ от бара. Чувствуйте себя как дома. И не удивляйтесь, если я буду вам дважды в день звонить из Европы. Насчет телефона я – с тараканом.
Позднее Лайк признался Квиллеру:
– Спасибо, что сняли меня с крючка. Гарри рассчитывал, что я возьму на себя обязанности его секретаря. Уж не знаю почему, но клиенты, когда приглашают дизайнера, считают, что на всю жизнь наняли себе няньку.
Всё это произошло так быстро, что Квиллер твёрдо уверовал в благосклонность фортуны. Внутренне торжествуя, он предпринял ещё два рейса в буфет, прежде чем пожелать хозяину спокойной ночи.
Выходя из квартиры, он почувствовал, что его тянут за рукав. Позади него, улыбаясь, стоял повар.
– Вы держать собачка в дом? – спросил он у репортёра.
– Нет, – растерялся Квиллер, – но…
– Собачка голодный. Вы брать собачкин сумочка, – сказал повар и всучил Квиллеру обернутый фольгой пакет.

ШЕСТЬ

– Коко, старина, мы переезжаем! – радостно объявил Квиллер в среду утром, когда доставал из холодильника «собачкин сумочка» и готовил завтрак коту и себе. Оглядываясь на события прошлого вечера, он признал, что у дизайнерского сообщества есть свои достоинства. Он в жизни не получал такого множества комплиментов, не пробовал столь вкусной еды. да и предложение квартиры на него как с неба свалилось.
Коко ёжился на подушку лежавшей на холодильнике, – эта голубая подушка была его ложем, троном, Олимпом. Лопатки у него выпирали, как плавники. Он казался скованным и настороженным.
– Тебе понравится на «Вилле Веранда», – заверил его Квиллер. – Там мягкие ковры и высокие книжные полки, и ты сможешь посиживать на солнышке на балконе. Но придётся стать котом безукоризненного поведения. Никаких полетов по квартире со сбрасыванием ламп!
Коко явно спал с лица. Глаза его выглядели как два больших печальных голубых круга.
– Мы возьмем твою подушечку и положим на новый холодильник, и будешь ты у нас совсем как дома!
Часом позже в «Дневном прибое» Квиллер изложил добрые новости Одду Банзену. Они встретились за утренней чашкой кофе возле стойки служебного кафе, где и уселись рядом с прессовщиками в квадратных бумажных шапках, с наборщиками в холщовых передниках, с переписчиками в белых рубашках с отогнутыми манжетами, с редакторами, чьи манжеты застегивались на пуговицы, и со служащими отдела рекламы, носившими исключительно запонки.
– Видел бы ты ванные на «Вилле Веранда»! – сказал Квиллер фотографу. – Золотые вентили!
– Кто ж это тебя вывел на такую везуху? – пожелал узнать Банзен.
– Идейку подкинул Лайк, а Нойтону нравится делать широкие жесты. Восторженный малый и без ума от газетчиков. Ну, ты знаешь этот тип.
– Служи ты в другой газете, у тебя не вышло бы заглотить кусочек вроде этого, но на жалованье в «Прибое» тебе просто положено хватать всё, что подвернётся. А заходил там разговор о грабеже?
– Мимоходом. Но я слегка прощупал подноготную Тейтов. Ты усек, что у миссис Тейт был легкий иностранный акцент?
– Она разговаривала так, словно у неё зубы болят.
– По‑моему, она была швейцарка. Кажется, вышла за Тейта из‑за денег, хотя уверен, что он был ничего себе зверюга, пока не облысел.
– Ты руки его видел? – спросил фотограф. – Волосатейшая обезьяна из всех, какие мне попадались. Некоторые женщины от этого млеют.
Банзена хлопнули по плечу, и на стул рядом с ним опустился Лодж Кендал.
– Так и знал, что вы, как обычно, лодырничаете, – сказал он фотографу. – Детективы, что ведут дело Тейта, хотят получить набор снимков, которые вы сделали. Их надо увеличить. Особенно те, на которых нефрит.
– А как срочно им это нужно? Мне к воскресенью надо уйму всего напечатать.
– Как можно скорей.
– Есть какая‑нибудь подвижка в деле? – поинтересовался Квиллер.
– Тейт сообщил, что у него пропали две багажные сумки. После похорон он едет отдохнуть. Его здорово тряхануло. И вот пошёл он прошлой ночью в кладовку – взять что‑нибудь для багажа, – глядь, а двух его большущих заграничных сумок как не бывало. Паоло ведь было нужно что‑то вроде этого для перевозки нефрита.
– Любопытно, как он допёр парочку больших багажных сумок до аэропорта?
– Верно, у него был сообщник с машиной… К тому времени, когда Тейт обнаружил исчезновение нефрита, Паоло успел улететь в Мехико и на веки вечные скрыться в горах. Сомневаюсь, отыщется ли там у них хотя бы след этих вещиц. Со временем они могут объявиться на рынке – по одной, – но никто ничего ни о чём не узнает. Вы ведь знаете, как это у них там водится.
– Но полиция, я думаю, проверила авиалинии?
– В списках пассажиров, летевших воскресной ночью, значилось несколько мексиканских и испанских фамилий. Паоло, конечно, взял себе другое имя.
– А кстати, – спросил Квиллер, – когда именно Тейт обнаружил пропажу нефрита?
– Около шести утра. Он из ранних пташек. Любит перед завтраком спускаться к себе в мастерскую и полировать камни – или что там ещё. Он зашёл в комнату жены взглянуть, не нужно ли ей чего‑нибудь, увидел, что она мертва, и вызвал доктора по телефону, что стоит на ночном столике. Затем позвонил Паоло и не получил ответа. Паоло в его комнатке не оказалось, зато налицо были признаки поспешного отъезда. Тейт быстро осмотрел все комнаты – и вот тут‑то и обнаружил, что витрины в нишах пусты.
– После чего, – сказал Квиллер, – он позвонил в полицию, а полиция – Перси, а Перси – мне, а было тогда всего лишь половина седьмого. Тейт, когда в полицию звонил, говорил им о статье в «Любезной обители»?
– Не говорил. В департаменте уже читали ваш материал и задавались вопросом, благоразумно ли так подробно описывать ценные предметы.
– А чем всё‑таки они объясняют сердечный приступ миссис Тейт?
– Предполагают, что она проснулась среди ночи, услышала какую–то возню в гостиной и решила, что в дом залезли воры. Страха, очевидно, хватило, чтобы остановить её метроном, который, как я понимаю, был в плохой форме.
Квиллер возразил:
– Это большой дом. Крыло, где расположены спальни, находится в полумиле от гостиной. Как же вышло, что миссис Тейт слышала, как Паоло залезал в витрины, а её муж нет?
Кендал пожал плечами:
– У некоторых людей очень чуткий сон. А у больных‑хроников вечно бессонница.
– И она не пыталась разбудить мужа? Уж верно, там была хоть какая‑нибудь сигнализация… или внутренний телефон между комнатами?
– Слушайте, меня же там не было! – воскликнул полицейский репортёр. – Всё, что знаю, я слышал в управлении. – Он постучал по стеклу своих часов. – У меня осталось пять минут. Пока!.. Банзен, не забудьте увеличить снимки.
Когда он ушёл, Квиллер спросил фотографа:
– Любопытно, куда Тейт едет отдыхать. Часом не в Мехико?
– А вот любопытствуешь ты, знаешь ли, прямо за троих, а то и больше, – сказал Банзен, поднимаясь из‑за стойки бара. – Увидимся наверху.
Квиллер не смог бы сказать, когда его подозрения впервые обрели определенность. Он допил свой кофе и промакнул усы бумажной салфеткой. Возможно, это и был миг, когда шестерёнки в его голове пришли в движение, колесики завертелись, и мысли репортёра стали крутиться вокруг Джорджа Вернига Тейта.
Когда он поднялся в отдел публицистики, на столе у него требовательно заливался телефон. Зелёный телефон, того же цвета, что и все столы и все пишущие машинки отдела. Квиллер вдруг увидел свой офис новыми глазами. Это был цвет супа из зеленого горошка при стенах, окрашенных под цвет сыра рокфор, и коричневых виниловых полах цвета ржаного хлеба.
– Квиллер у телефона, – сказал он в зелёную трубку.
– О, мистер Квиллер?! Сам мистер Квиллер! – Это был женский голос, пронзительный и взбудораженный. – Я и подумать не могла, что мне доведётся разговаривать лично с мистером Квиллером!
– Чем могу служить?
– Вы меня не знаете, мистер Квиллер, но я от корки до корки прочла вашу статью и с нетерпением жду следующий выпуск,
– Благодарю вас.
– Вот в чём у меня затруднение. В столовой у меня ковер цвета авокадо, а стены цвета жжёного сахара с оттенком toiles de J ouy . Как мне следует покрасить цоколь – под крем со жжёным сахаром или под авокадо? И как быть с ламбрекенами?
Когда он, наконец, отделался от абонентки, Арчи Райкер сделал ему знак:
– Босс тебя ищет. По срочному делу.
– Вероятно, хочет узнать, в какой цвет покрасить свой цоколь, – предположил Квиллер.
Он заметил, что губы у главного скорбно поджаты.
– Вот незадача! – сказал Перси. – Только что звонил этот торговец подержанными машинами, В следующее воскресенье вы собирались снимать его хлев. Верно?
– Перестроенная конюшня, – осторожно поправил Квиллер. – Недурной получается сюжет. Страницы свёрстаны, снимки ушли в гравировку.
– Так вот, он хочет, чтобы этот материал сняли. Я пытался его убедить оставить статью, но он настаивает на своём.
– А на прошлой неделе так горячо желал публикации.
– Лично он не возражает. Не осуждает нас за неудачу с Тёплой Топью, да у него опасно больна супруга. С ней истерика. Этот человек угрожает подать в суд, если мы опубликуем снимки его дома.
– Чем же мне заменить этот материал? Единственный эффектный сюжет, какой у меня есть, – силосная башня, раскрашенная по спирали белым и красным, как шест над парикмахерской, и превращённая в дом отдыха.
– Не совсем соответствует имиджу «Любезной обители», – сказал главный. – Почему бы вам не спросить Фрэн Ангер, нет ли у неё идей?
– Послушайте, Харолд! – с внезапной решимостью воскликнул Квиллер. – По‑моему, нам надо перейти в наступление!
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду – провести наше собственное расследование! Не принимаю я полицейской версии, Слишком легко пришить дело мальчику‑слуге, Паоло, возможно, невинная жертва. Кто знает – не лежит ли он сейчас на дне реки?
Он остановился и подождал реакции главного. Пепси только глаза на него таращил.
– Это не мелкая кража, – повысил голос Квиллер, – и дельце провернул не простодушный, тоскующий по дому мальчик отсталой страны. Здесь замешан кое‑кто посолиднее. Я не знаю кто, что и почему но у меня возникло предчувствие… – Он прижал усы костяшками пальцев. – Харолд, почему вы не назначите меня – распутать это дело? Уверен, я откопаю что‑нибудь важное.
Перси раздражённо отмахнулся от этого предложения:
– Я ничего не имею против журналистских расследований per se  , но вы нужны нам в журнале. У нас не так много персонала, чтобы бросать его на любительский сыск.
– Я управлюсь и с тем и с другим. Выдайте только мне мандат на разговор с полицией – чтобы задать им несколько вопросов.
– Нет, у вас и без того хватает дел, Квилл. Пусть преступлением занимается полиция. Мы должны сосредоточиться на издании газеты.
Словно не расслышав, Квиллер продолжал:
– Есть что‑то подозрительное в хронотопе этого происшествия. Кто‑то хотел впутать в эту историю нас. И это не единственная странность. За вчерашнее утро пронеслось множество событий. Вы позвонили мне в половине седьмого. А когда полиция позвонила вам? И когда позвонил туда Тейт? И если миссис Тейт услышала возню воров, почему она не дала знать мужу? Вы уверены, что в этом доме не было внутреннего телефона? Такой шикарный дизайн – и нет даже простейшей сигнализации между ложем больной и спальней её преданного мужа?
Перси холодно взглянул на Квиллера:
– Если имеются признаки тайного сговора, полиция его раскроет. Они там знают своё дело. Держитесь от этого подальше. У нас хватает неприятностей.
Квиллер пригладил взъерошенные усы. Что толку спорить с компьютером…
– Как по‑вашему, стоит мне завтра появиться на похоронах? – спросил он.
– В этом нет необходимости. Газета направит туда своего представителя.
Квиллер вернулся в отдел, ворча себе в усы:
– Играй наверняка! Не нарушай! Поддерживай отдел рекламы! Делай деньги!
– А почему бы и нет? – спросил Арчи Райкер. – По‑твоему, мы зарабатываем на непроверенной информации?
Квиллер рванул со стола ни в чем не повинный зелёный аппарат, на котором было по трафарету выведено напоминание: «БУДЬ ВНИМАТЕЛЕН К ЛЮДЯМ!» Он позвонил в фотолабораторию.
– Будешь увеличивать снимки нефрита, – сказал он Банзену, – напечатай комплект карточек и для меня, ладно? У меня появилась идея.

СЕМЬ

Квиллер снял с обложки фото перестроенной конюшни торговца машинами и начал подыскивать замену. На нынешнее утро он назначил встречу с одной дизайнершей, но сомневался, что она способна сочинить заглавную статью. Он говорил с ней по телефону, и она показалась ему чересчур экзальтированной особой.
– Вот ужас! – вскрикивала миссис Мидди. – Подумать только!
Квиллер отправился к ней в студию почти без всякой надежды.
Надпись над дверью, графически разбитая наподобие спенсеровой строфы , гласила: «Интерьеры Мидди». Ателье располагалось близ Дивной Опушки и всеми силами старалось понравиться: подоконники, уставленные жёлтыми хризантемами, эркеры с гранеными стеклами, скользящая дверь, по бокам которой стояли живописные каретные фонари, сияющая медь дверного кольца… Выглядело очень уютно, но слишком нарочито.
Входя, Квиллер услышал вестминстерский колокольный перезвон и увидел высокую молодую женщину, выглянувшую из‑за сборчатых ширм‑жалюзи в дальней части ателье. Прямые каштановые волосы каскадом падали ей на плечи, скрывая лоб, брови, виски и щеки. На виду оставались лишь пара озорных зелёных глаз, привлекательный маленький носик, хорошо очерченные губы да изящный подбородок.
Квиллер просиял.
– У меня в одиннадцать назначена встреча с миссис Мидди, – сказал он, – но, по‑моему, вы – не миссис Мидди.
– Я её ассистентка, – ответила молодая женщина. – Миссис Мидди нынче слегка запаздывает, но вообще‑то миссис Мидди опаздывает всегда. Не хотите ли посидеть, дождаться? – Она драматически обвела рукой студию. – Могу предложить угловой чиппендейл, виндзорское кресло с откидной спинкой и скамеечку для кормилицы. Они все неудобные, но я буду с вами разговаривать и отвлеку вас.
– Будьте добры, продолжайте, – попросил Квиллер, усевшись на кормилицыну скамейку и обнаружив, что она качается.
Девушка села в откидное виндзорское кресло, юбка её тут же поехала вверх, и Квиллер с удовольствием отметил, что колени у неё еле прикрыты.
– Как вас зовут? – осведомился Квиллер, набивая и зажигая трубку.
– Элкокови Райт. А вы, должно быть, редактор нового воскресного приложения. Всё забываю, как оно называется.
– «Любезная обитель», – напомнил Квиллер.
– Ну почему, скажите, газеты так упорно муссируют всякое скандальное дельце?
В её зелёных глазах читалась издевка, и Квиллеру это понравилось.
– Такова традиция. – Он оглядел студию. – Традиции есть и в вашем бизнесе.
– Мой бизнес на самом деле не дизайн, – живо отозвалась девушка. – Моё призвание – архитектура, но архитекторы‑девушки не очень‑то котируются. Я взялась за эту работёнку у миссис Мидди с отчаяния, но боюсь, что все эти подделки под салуны с разогретыми полуфабрикатами и псевдонародные скамеечки для кормилиц портят мой вкус. Предпочитаю Дизайн, передающий дух нашего времени. К чертям этот французский ампир, колониальное португальское и суахильское барокко!
– Словом, вам нравится современный дизайн?
– Не люблю я это словосочетание. Современные мотели, Майами‑Бич, голландское борное мыло – и тьма‑тьмущая противных производных, Я предпочитаю классиков двадцатого века – создания Эро Сааринсна, Миса ван дер Роэ, Марселя Брейера и всей этой компании. Миссис Мидди не позволяет мне принимать клиентов – боится, что я буду саботировать её работу… И кажется, я так бы и сделала, – добавила она с кошачьей улыбочкой. – У меня подлая натура.
– Если вы не принимаете клиентов, что же вы тогда делаете?
– Перевожу, черчу планы квартир, подбираю цвета. Отвечаю на звонки и, так сказать, подметаю. Но вы лучше мне о себе расскажите. Вам‑то нравится современный дизайн?
– Мне всё нравится, – заявил Квиллер, – всё, что удобно и на что я могу положить ноги.
Девушка явно его оценивала.
– А выглядите вы лучше, чем на снимке в журнале. Кажетесь серьёзным и ответственным, но и небезынтересным. Вы женаты?
– В настоящее время – нет.
– Вы, верно, подавлены тем, что случилось в нынешний уикенд?
– Имеете в виду кражу на Тёплой Топи?
– Как по‑вашему, мистер Тейт начнёт судебный процесс против «Любезной обители»?
– Не начнёт, – покачал головой Квиллер. – Мы не напечатали ничего лживого или клеветнического. И разумеется, он разрешил поместить фото его дома прямо на обложке.
– Но вы должны признать, что ограбление повредит имиджу вашего журнала, – сказала мисс Райт.
В этот момент голландская дверь распахнулась и раздался голос:
– Подумать только! Вот ужас! Я опоздала?
– Вот и миссис Мидди, – с усмешкой в глазах сказала девушка.
Женщина‑коротышка, ввалившаяся в студию, принялась извиняться прямо с порога, даже не переведя дыхание. Она так спешила, что пучки седых волос, словно спасаясь из заключения, во все стороны вырывались из‑под её мышино‑серой шляпки,
– Принесите нам кофе, дорогая, – сказала она своей ассистентке. – Я совершенно расстроена. Из‑за спешки меня только что оштрафовали. Но этот офицер был так любезен! У них там служат чудные офицеры. – Дизайнерша тяжело опустилась в шаткое, чёрное с золотом кресло. – Почему бы вам не написать чудную статью о наших полисменах, мистер… мистер…
– Квиллер. Джим Квиллер, – напомнил он. – Боюсь, что это не по моей части, но зато я хотел бы написать чудную статью о вас.
– Подумать только! – воскликнула миссис Мидди, снимая шляпку и поправляя прическу.
Прибыл кофе в чашках, усыпанных розовыми бутончиками, и мисс Райт подала их, изгибом бровей выражая пренебрежение к такому дизайну. Потом дизайнерша и репортёр обсудили, что можно снять для «Любезной обители».
– Я недавно сделала несколько премиленьких интерьеров, – сказала миссис Мидди. – Дом доктора Мэйсона – чудненький, но не совсем окончен. Мы ждем лампы. Дом профессора Дэвитта тоже миленький, но драпировки ещё не повешены.
– Поставщики не представили образцов? – со знанием дела спросил Квиллер.
– Да! Откуда вы знаете?! – Она неистово качнулась а кресле. – Подумать только! Вот ужас! Но что тут поделаешь?
– Интерьерчики подвели? – шепнула её ассистентка.
– Ах да, мы только что завершили несколько дортуаров для университета, – сказала миссис Мидди, – и помещение клуба для Дельты‑Сельты, или как там её. Но всё это за городом.
– Не забудьте о доме миссис Эллисон.
– Ах да, дом миссис Эллисон и впрямь чудненький. Заинтересует вас резиденция для служащих девушек, мистер Квиллер? По ней видно, что можно сделать со старыми меблированными комнатами. Это один из многоквартирных домов середины прошлого века, на Мерчент‑стрит, – и он весь был угрюмый и нелепый, пока миссис Эллисон не пригласила меня.
– Он выглядел как викторианский бордель, – обронила мисс Райт.
– В гостиной я использовала вышивки шерстью, а в спальнях девушек поставила кровати под балдахинами. Вместо длинного стола, который выглядит так казенно, я поставила множество маленьких столиков со скатертями – как в кафе.
Квиллера интересовали только частные резиденции, но он решил писать о чём угодно, лишь бы это можно было срочно сфотографировать.
– Какова цветовая палитра? – важно спросил он.
– Тема, – ответствовала миссис Мидди, – вишнёво‑красная с вариациями. Наверху всё вишнёво‑розовое. О, вы в это влюбитесь! Просто влюбитесь!
– А есть возможность сфотографировать интерьер сегодня же, во второй половине дня?
– Подумать только! Вряд ли они согласятся принять вас сегодня. Люди перед приходом фотографа, знаете ли, любят чистоту навести. – Тогда завтра утром?
– Я прямо сейчас иду звонить миссис Эллисон. Дизайнерша поспешила к телефону, а Элкокови Райт сказала Квиллеру:
– Матушка Мидди сотворила с этим домом миссис Эллисон чудеса. Он больше не выглядит как викторианский бордель. Выглядит как раннеамериканский бардак.
Пока по телефону велись переговоры, Квиллер достиг личной договоренности с мисс Райт – в шесть часов вечера в среду под часами ратуши – и покинул студию Мидди с приятным ощущением в усах. По дороге в офис он зашёл в гастрономическую лавку и купил Коко копчёных устриц.
Вечером Квиллер упаковал книги в три гофрированные картонки из бакалейной лавки и обтёр две свои багажные сумки. Коко сосредоточенно следил за этими действиями. К копченым устрицам не прикоснулся.
– В чём дело? – спросил Квиллер. – У тебя диета?
Коко принялся ходить из угла в угол, останавливаясь только затем, чтобы обнюхать картонки и испустить протяжный погребальный вой.
– Забеспокоился! – сказал Квиллер. – Не хочешь переезжать…
Он поднял кота, утешающе погладил его по голове и усадил на раскрытый словарь;
– Давай‑ка сыграем, чтобы отогнать уныние! Коко вяло запустил когти в словарь.
– Пленэр  и плешь  , – прочёл Квиллер. – Элементарно! Два очка в мою пользу. А ну, постарайся получше!
Коко снова впустил когти.
– Кохистани  и кулонемби  , – Квиллер знал значение первого слова: язык, на котором говорят кохистанцы – народности, живущие на севере Индии и Пакистана. А вот в словарную статью второго пришлось заглянуть. – «Западноафриканская человекообразная обезьяна с почти лысой головой и чёрными лицом и руками», – прочёл он. – Великолепно! Это недурно пополнит мой повседневный лексикон. Весьма признателен.
К концу девятого кона Квиллер выиграл 14:4. Коко по большей части вылавливал лёгкие словечки типа мошенник  и мошка , фрак  и франки  .
– Теряешь форму, – резюмировал Квиллер, и Коко ответил ему долгим возмущённым мявом.

ВОСЕМЬ

В среду утром Квиллер и Банзен поспешили в дом миссис Эллисон на Мерчент‑стрит. Квиллер сказал, что надеется застать там кой‑кого из девушек. Банзен выразил желание снять одну из кроватей под балдахином – с девушкой прямо у себя в гнёздышке.
Дом – викторианский монстр, любовная песня плотника девятнадцатого века, влюблённого в свою пилу, – был, однако, свежевыкрашен, а окна его выставляли напоказ весёленькие занавески. Миссис Мидди при бесформенной шляпке и воротничке с кружевным рюшем встретила журналистов в дверях.
– Где девушки? – заорал Банзен. – Подать сюда девушек!
– Ах, днем их не бывает, – ответила миссис Мидди. – Они работают. Так что вы хотели бы посмотреть? Откуда начать?
– Что я хочу видеть, – гнул своё фотограф, – так это спаленки с кроватками под балдахинчиками.
Дизайнерша бросилась внутрь, взбивая по дороге подушки и вытряхивая пепельницы. Потом из недр дома явилась изможденная женщина с бесцветным лицом; взлохмаченные волосы её прикрывал тюлевый чепчик. Бумазейный халат в унылый цветочек странно контрастировал с развязными манерами хозяйки заведения.
– Хелло, мальчики, – сказала она. – Будьте как дома. Если захочется поддать, то буфет я отперла.
– Поддавать рановато, – ответил Банзен, – даже для меня.
– А кофе хотите? – Миссис Эллисон обернулась к недрам дома и крикнула: – Элси, тащи кофе! – Гостям она бросила: – Мальчики, горячих булочек хотите? Элси, горячих булочек!
В ответ из кухни донесся неразборчивый писк.
– Тогда поищи что‑нибудь ещё! – завопила миссис Эллисон.
– А славный вы тут домик спроворили, – заметил Квиллер.
– Приличное заведение себя окупает, – ответила хозяйка дома, – а миссис Мидди знает, как сделать дом поудобнее. Она недёшево берёт, но оно того и стоит.
– Почему вы избрали для вашего дома раннеамериканский стиль?
За ответом миссис Эллисон повернулась к дизайнерше;
– С чего это я избрала раннеамериканский стиль?
– Потому что он уютный и приветливый, – сказала миссис Мидди. – И потому что это – частица нашей национальной традиции.
– Вот так можете меня и процитировать, – с великодушным жестом разрешила Квиллеру миссис Эллисон. Она подошла к буфету, – Так вы и впрямь не хотите тяпнуть? А я вот, пожалуй, пропущу стаканчик.
Она налила себе водки и, покуда дизайнерша показывала газетчикам дом, таскалась за ними со стаканом в одной руке и бутылкой – в другой. Квиллер сделал записи о вышивках шерстью, корзинках для сухого мусора и подсвечниках в стиле королевы Анны. Фотограф же прилип к корабельному носовому украшению над каминной полкой в гостиной – старой деревяшке, изображавшей грудастую наяду с облезшими красками и отбитым носом.
– Напоминает мне девушку, с которой я когда‑то крутил любовь.
– Это та, которую я отловила и приколотила, – сказала миссис Эллисон, – а видели бы вы ту, что пропала!
– Взгляните на эти кофейные столики со скатертями, мистер Квиллер. Разве они не чудные? Слегка викторианские, но миссис Эллисон не захотела, чтобы стиль был слишком чистым,
– Всё это чрезвычайно изящно, – сказал Квиллер хозяйке дома. – По‑моему, вы просто трясётесь над этими девушками, которых здесь поселили.
– Да уж будьте покойны. Они ведь должны иметь рекомендации и по крайней мере два года колледжа, – Она ещё чуточку подлила себе в стакан.
Спальни полыхали оттенками розового. В каждой – розовые стены, розовый ковёр, а боковые завесы над широченными кроватями – ещё розовее.
– Обожаю этот оттенок зелёного! – заявил Банзен.
– Как же всё‑таки реагируют на всё это розовое девушки? – спросил Квиллер.
– Как реагируют на всё это розовое девушки? – повернулась миссис Эллисон к дизаинерше.
– Они находят его тёплым и возбуждающим, – ответила та. – Обратите внимание на ручную роспись на рамах зеркал, мистер Квиллер.
Банзен сфотографировал одну из спален, гостиную, уголок столовой и снял крупным планом корабельное носовое украшение. Работу он закончил около полудня.
– Заходите ещё, и как‑нибудь вечером познакомитесь с девушками, – пригласила миссис Эллисон, когда газетчики прощались.
– Блондиночек заполучили? – спросил фотограф.
– Вы  сами спросили. Да, заполучили.
– О'кей, как‑нибудь вечерком, когда покончу с мытьём посуды и помогу малышам по дому, пожалуй, забреду, чтобы поддать.
– Не очень с этим затягивайте. Ведь вы не становитесь моложе, – подмигнула ему его миссис Эллисон.
Когда газетчики потащили фотооборудование к машине, миссис Мидди поспешно догнала, их.
– Подумать только! – воскликнула она. – Я и забыла вам сказать: миссис Эллисон не хочет, чтобы вы упоминали её имя и адрес.
– Мы всегда упоминаем имена, – возразил Квиллер.
– Вот ужас! Я так испугалась. Ведь она думает, что девушек доймут телефонными звонками, если вы напечатаете имя и адрес. Она хочет этого избежать.
– Но такова уж газетная политика – сообщать кто и где. Без этого материал будет не полон.
– Подумать только! Тогда придётся отказаться от этого сюжета! Какая жалость!
– Отказаться?! Мы не можем от него отказаться! Номер вот‑вот уйдёт в печать!
– Вот ужас! Тогда пустите его без имени и адреса, – заключила миссис Мидди.
Она больше не казалась Квиллеру коротышкой скорее гранитной глыбой в затейливом кружевном воротничке.
Понизив голос, Банзен сказал партнеру:
– Ты в ловушке. Делай так, как хочет эта старая дева.
– По‑твоему, надо?
– Только напишите, – добавила миссис Мидди, – что это резиденция для молодых специалистов. Это звучит милее, чем просто служащие, вы не находите? И не забудьте упомянуть имя дизайнера! – Она игриво погрозила газетчикам пальчиком.
На обратном пути Банзен сказал:
– На всякий чих не наздравствуешься.
Квиллера эта философия отнюдь не ободрила, и они ехали молча, пока Банзен не сообщил:
– Сегодня утром похоронили Тейтову старуху.
– Знаю.
– Шеф послал туда двух фотографов. Очень недурственное освещение похорон. Он единственный, кто на прошлой неделе послал только одного фотографа на международные лодочные гонки.
Банзен закурил сигару, и Квиллер пошире открыл окно.
– Ты ещё не переехал к этой шишке с «Виллы Веранда»?
– Переезжаю сегодня, ближе к вечеру. А потом обедаю с ассистенткой миссис Мидди.
– Надеюсь, у неё есть рекомендации и два года колледжа.
– Она хороша собой. К тому же умна!
– С умными держи ухо востро, – предостерёг его фотограф. – Простушки‑то куда безопаснее.
Позже, во второй половине дня, Квиллер пришёл домой, набил одеждой коробки и вызвал такси. И приступил к упихиванию кота в картонку из‑под рыбных консервов с вентиляционными дырочками в боках.
У Коко вдруг оказалось семнадцать лап, которые сопротивлялись и царапались все враз, а устные его протесты ещё и усугубляли суматоху.
– Понимаю! Понимаю! – перекрикивал его вопли Квиллер. – Но это лучшее, что я могу тебе предложить!
Когда семнадцать лап, девять пар ушей и три хвоста были упрятаны, а крышка захлопнута и перевязана, Коко, почувствовав себя в безопасности, наконец успокоился. Единственным признаком жизни стал глаз, поблескивавший сквозь одну из дырочек.
Во время краткой поездки к «Вилле Веранда» такси один раз вильнуло, чтобы избежать столкновения с автобусом, и с заднего сиденья донесся непристойный визг.
– Господи! – тормозя, крикнул шофер. – Нужна помощь?
– Это всего‑навсего мой кот. У меня в одной коробке – кот.
– А мне почудилось – я пешехода сшиб. Что у вас за кот? Рысь?
– Сиамец. А они склонны к бурному проявлению чувств.
– А, да. Я таких видел по телевизору. Отвратные тварюги.
У Квиллера покривились усы. Он никогда не манкировал благодарностью, но на сей раз не забыл дать шоферу меньшие, чем обычно, чаевые.
В лифте на «Вилле Веранда» Коко исторгал душераздирающие вопли, но онемел, едва был выпущен из коробки в нойтоновской квартире. Какое–то мгновение он стоял, балансируя на трёх ногах, приподняв переднюю лапу, и квартира наполнилась бездыханным, прислушивающимся котовым молчанием. Затем голова его заходила туда–сюда, словно он пытался уловить характерные особенности комнаты. Осторожно пересёк глянцевитый паркет. Обнюхал край толстенного ковра и протянул было к нему лапу, но тут же отдернул. Обследовал носом угол одного из диванов, проверил кайму драпировки, возле стола заглянул в корзину для бумаг.
Квиллер показал Коко новое местопребывание тазика с песком и выдал старую игрушечную мышь.
– А подушечка твоя – на холодильнике, – сообщил он коту. – Будь как дома.
Раздался незнакомый звонок, и Коко в тревоге подпрыгнул.
– Это просто телефон, – объяснил Квиллер, поднимая трубку и важно усаживаясь за красивый, обтянутый кожей стол.
Из аппарата донёсся голос, старательно выговаривавший английские слова:
– Я имею трансатлантический вызов для мистера Джеймса Квиллера.
– У телефона.
– Копенгаген вызывает.
Затем послышался возбужденный голос Гарри Нойтона:
– Как вам это нравится? Я уже в Копенгагене! Как там у вас? Вы въехали? Устроились?
– Только что обосновался. Как долетели?
– К востоку от Ганди немного штормило, но в целом полёт был недурной. Не пересылайте никакой почты, пока я не распоряжусь. Буду держать с вами связь. И на днях я раздобуду хорошенький куш для «Дневного прибоя».
– Сенсация?
– Нечто фантастическое! Пока об этом молчок… Но вот зачем я звоню: вы любите бейсбол? Есть два билета на благотворительную игру – они прикреплены к моему настольному календарю. Просто стыдно вышвыривать их в мусор – особенно по тридцать‑то баксов за швырок.
– В воскресенье я, вероятно, буду работать.
– Тогда отдайте их своим дружкам по газете.
– Как вам нравится Копенгаген?
– С виду очень чистенький, опрятный. Уйма велосипедов.
– А скоро прорежутся ваши новости?
– Будем надеяться, в течение недели, – ответил Нойтон. – А когда прорежутся, первым на них набросится «Прибой»!
Повесив трубку, Квиллер поискал нойтоновский календарь. Нашёл его в ящике стола – большую кожаную книжку, где с одной стороны помещался дневник, а с другой – телефонный справочник. Бейсбольные билеты были прикреплены к «26 сентября» – места прямо позади скамеек для запасных, – и Квиллер задался вопросом, следует ли ими воспользоваться или кому‑нибудь отдать. Он мог бы пригласить Элкокови Райт, удрав из офиса в воскресенье в полдень…
– Коко – рявкнул он. Пошёл прочь от этой книжки!
Кот бесшумно поднялся на стол и запустил когти в телефонный указатель. Он пытался начать игру. У Квиллера дрогнули усы. Он не смог устоять и открыл книжку на странице, избранной Коко.
На ней он нашёл телефонные номера доктора Томаса и широко известной адвокатской конторы Тихэндла, Барриса, Хенсблау, Мауса и Кастла.
– Поздравляю! – сказал Квиллер коту. – Ты загнал в угол Мауса! 
Значились там и Теппингтон, биржевой брокер, и телефон «Толедо», самого дорогого в городе ресторана. А в конце списка стойло имя Тейта. Не Джорджа Тейта или Вернига Тейта, а Сайни Тейт.
Квиллер уставился на поспешно накарябанное имя, словно то был призрак умершей женщины. Почему Нойтон записал Сайни, а не её мужа? Какие дела у опытного предпринимателя с больной женой богатого, праздного собирателя нефрита?
Квиллер припомнил разговор с Нойтоном на вечеринке Дэвида. Кражу нефрита они обсуждали, но предприниматель не упоминал о знакомстве с покойной миссис Тейт. А ведь Нойтон любитель сыпать именами, и упоминание Тейтов произвело бы впечатление…
Квиллер медленно закрыл книжку и быстро открыл её снова. Он пролистал весь дневник, день за днем проверяя нойтоновские встречи. Начал он с 20 сентября и вернулся к 1 января. Ни единой записи. где упоминались бы Сайни Тейт или Тёплая Топь. Но цвет чернил около «1 сентября» изменился. Большую часть года они были синими. А потом Нойтон переключился на чёрные. Телефонный номер Сайни Тейт был написан чёрными чернилами; Нойтон добавил его в течение последних трёх недель.

ДЕВЯТЬ

Перед тем как уйти из квартиры на свидание с Элкокови Райт, Квиллер позвонил Дэвиду Лайку, чтобы расспросить о похоронах миссис Тейт.
– Вам следовало там побывать, – сказал дизайнер. – Там было достаточно голубой крови, чтобы открыть по ней навигацию. Вся старая гвардия, знававшая Тейтовых папулю и дедулю. Вы в жизни не видывали такого множества пенсне и шляпок в стиле королевы Мэри.
– Как держался Тейт?
– Жаль, не могу сказать, что он казался бледным и изможденным, – с этим здоровым румянцем он всегда выглядит так, словно только что выиграл в теннис. А почему вас там не было?
– Я работал над обложкой. А нынче под вечер переехал в квартиру Гарри Нойтона.
– Славно! Так мы соседи, – оживился Дэвид. – Тогда почему бы вам не прийти в воскресенье скоротать вечерок и познакомиться с Натали Нойтон? Она только что вернулась из Рено, и я приглашаю нескольких знакомых выпить в её честь.
Квиллер припомнил великолепную закуску на недавней вечеринке и с готовностью принял приглашение. После этого он наскоро приготовил обед для Коко – пол жестянки лососины, приправленной сырыми яичными желтками, – и сказал:
– Будь хорошим котом. Я приду домой поздно и обеспечу тебе закусочку.
С шестью ударами часов он встретил возле ратуши Элкокови Райт; в её пунктуальности была чисто архитекторская точность. Она надела занятную пёстро‑зелёную юбку, турецкий топ и голубую шапочку из рогожки, напомнившей Квиллеру сиденья стульев в какой‑то столовой его далекой юности.
– Я смастерила её сама – из образцов обивки, – сказала она, вглядываясь в него из‑под водопада блестящих каштановых волос, каскадом ниспадавших на плечи.
Он повел её обедать в пресс‑клуб, сознавая, что его увидят все завсегдатаи бара и на следующий день признают: у него есть вкус. Но как бы то ни было, это должен быть именно пресс‑клуб. У него там кредит, а зарплата – не раньше пятницы. Он провёл свою спутницу – она попросила Квиллера называть её Коки – наверх, в главный обеденный зал, где было потише, а на столиках ждали булочки, обвалянные в кукурузной крошке.
– Коктейль? – предложил Квиллер. – Сам‑то я с выпивкой завязал, но возьму лимон и сельтерскую, чтобы составить вам компанию.
Казалось, Коки это сильно заинтриговало.
– Почему вы не пьете?
– Длинная история, и лучше об этом не распространяться.
Он подсунул под ножку стола спичечный коробок: все пресс‑клубовские столы от природы шатались.
– А я истязаю себя йогой, – сказала она. – Никакого ликера. Никакого мяса. Но я сделаю нам с вами один настоящий коктейль – если вы закажете ингредиенты и два стакана для шампанского.
Когда принесли поднос, она налила в стаканы немножко сливок, разбавила их имбирным элем, а потом достала из сумочки небольшую деревянную мельничку.
– Я тру на тёрке свежий мускатный орех и ношу его с собой, – сказала она, посыпая напиток коричневой пылью. – Мускатный орех возбуждает. Немцы добавляют его во всё.
Квиллер сделал осторожный глоток. Напиток слегка отдавал горечью. Он походил на саму Коки – прохладный и плавный, с нежданной перчинкой.
– Как вы решили стать архитектором? – спросил Квиллер.
– Быть может, вы не замечали, – ответила Коки, – но архитекторов по фамилии Райт даже больше, чем судей по фамилии Мерфи. Нас тянет к чертёжной доске. Однако это имя нигде меня не оставляет. – Она поправила свои длинные волосы. – Возможно, мне надо сдаться и выйти замуж.
– Вот уж что будет нетрудно.
– Рада, что вы так в этом уверены. – Она умолкла и подсыпала себе в коктейль муската. – Скажите, что вы думаете о дизайнерах после двух недель в бархатных джунглях?
– Кажется, симпатичный народ.
– Дети они! Живут в мире игр. – Тень скользнула по лицу Коки – по той серебристой его части, что была на виду. – И могут быть жестоки – именно как дети.
Она осмотрела крупицы муската, налипшие на внутренние стенки её пустого стакана, и, как кошка, высунула розовый язычок, чтобы дочиста его вылизать.
Мимо столика прошёл мужчина и бросил:
– Приветик, Коки.
– Ну, хелло, – мельком глянув на него, с многозначительной интонацией ответила она.
– Вы его знаете? – удивился Квиллер.
– Мы знакомы, – сказала Коки. – Я проголодалась. Мы можем что‑нибудь заказать?
Она просмотрела меню и заказала рыбу с гарниром: много петрушки и немного салата. Квиллер сравнил её упругую фигурку со своею собственной грузноватостыо и несколько виновато заказал гороховый суп, здоровенный бифштекс и печёную картошку в сметане.
– Вы разведены? – вдруг спросила Коки.
Квиллер кивнул.
– Малоприятно. А где живете?
– Сегодня я переехал на «Виллу Веранда». – Дождался, чтобы у неё расширились глаза, и добавил в приступе честности: – Квартира принадлежит приятелю, который уехал по делам за границу.
– Вам нравится жить одному?
– Я вовсе не один, – возразил Квиллер. – У меня кот. Сиамский.
– Обожаю котов! – взвизгнула Коки. – А как вашего кота зовут?
Квиллер просиял. Люди, которые и впрямь любят животных, всегда спрашивают их имена.
– Его настоящее имя – Као Ко Кун, но в обиходе он зовется Коко. Я считал себя собачником, пока не познакомился с Коко. Он замечательный зверь. Возможно, вы помните прошлогоднее убийство на Бленхейм‑плейс. Коко – кот, который замешан в деле, и расскажи я вам о его тогдашних интеллектуальных подвигах, вы бы не поверили.
– Ах, насчёт котов я поверю чему угодно. Они необычайно проницательны.
– Порой я убеждался, что Коко предчувствует, что должно случиться.
– Так оно и есть. Коты улавливают всё усами.
– О чём я и говорю, – рассеянно поглаживая усы, сказал Квиллер. – Кажется, что Коко всегда знает больше меня и у него есть разумные способы связи. Не то чтобы он делал что‑нибудь не по‑кошачьи, понимаете? Однако он как‑то сообщает свои мысли… Мне этого не объяснить.
– Я отлично понимаю, что вы имеете в виду.
Квиллер с признательностью взглянул на Коки. Такие дела он не смог бы обсуждать с друзьями по «Прибою». Где им было разбираться в котах, с их‑то стандартными таксами и боксерами? Только в этой сфере жизни он испытывал какое‑то одиночество. Но Коки его поняла. Взгляд её озорных зелёных глаз смягчился.
Он дотянулся и взял её руку – тонкие, удлиненные пальцы, игравшие на скатерти кукурузными катышками.
– А слышали вы когда‑нибудь, – спросил он, – про кота, который ест паутину… или клей? Коко сейчас начал лизать клей на конвертах. А однажды он сжевал почтовые марки – на целый доллар.
– У меня был когда‑то кот, который пил мыльную пену, – откликнулась Коки. – Они индивидуалисты. А мебель Коко царапает? Со стороны вашего приятеля было благородно разрешить вам взять в квартиру и кота.
– Коко тратит все свои царапы на старый энциклопедический словарь.
– Какой просвещённый кот!
– На самом деле это не старый словарь, – объяснил он. – Новое как раз издание. Человек, у которого раньше жил Коко, купил его для себя, а потом решил, что ему больше подходит старое издание, вот и отдал новое коту на раздрай.
– Я без ума от мужчин, которые без ума от котов.
– У нас есть игра, – понизив голос, конфиденциально сообщил Квиллер, – в которую мы играем с этим словарем. Коко упражняет когти, а я добавляю по нескольку слов к своему лексикону. Это то, чего, понимаете, я не хотел бы выбалтывать в пресс‑клубе.
Коки взглянула на него затуманенным взором.
– По‑моему, вы прелесть, – сказала она. – Была бы счастлива как‑нибудь сыграть в эту игру.
Когда Квиллер вернулся в этот вечер домой, было уже поздно; он устал. Девушки вроде Коки заставляли его осознавать, что он не столь молод, как когда‑то.
Он отпирал дверь квартиры и нашаривал выключатель, когда увидел во мраке гостиной две красные точки. Они полыхали каким‑то сверхъестественным светом. Он видывал такое и раньше, но каждый раз ударялся в панику.
– Коко! – крикнул он. – Это ты?
Включил свет – и таинственные огни в глазах Коко погасли.
Кот приблизился к нему, выгнув спину, изогнув хвост в форме вопросительного знака и с гневно топорчащимися усами. Он страстно и монотонно жаловался.
– Не сердись, – сказал Квиллер. – Небось уже подумал, что тебя бросили? Ты ни за что не поверишь – но мы гуляли, долго гуляли. Вот что предпочитают делать на свиданках леди‑архитекторы – таскать тебя на прогулки, чтобы глазеть на архитектуру. Меня захороводили! – Он плюхнулся в кресло и сбросил ботинки, не развязывая шнурков. – Три часа сряду мы пялились на архитектуру: скученная застройка, невыигрышная строительная площадка, банальное расположение окон…
Коко раздражённо завывал возле его колен, и Квиллер поднял кота, перебросил его через плечо и похлопал по блестящему меху. Под шкурой он ощутил перекатывающиеся, напряжённые мускулы – и Коко, изогнувшись, спрыгнул на пол.
– Что‑нибудь не так? – спросил Квиллер.
– ЙЯУ‑ЙЯУ, – сказал Коко.
Он подбежал к испанскому комоду, таившему в себе стереопроигрыватель. Это была массивная резная штукенция, покоившаяся на четырёх карликовых ножках, смахивающих на сплюснутые хлебцы. Коко плюхнулся на пол прямо перед ней, вытянув одну лапу и тщетно пытаясь запустить её подальше под комод; хвост его изогнулся, как ятаган.
Квиллер застонал. Он понял, что кот потерял свою самопальную мышку – связку сухих листьев мяты, вшитую в огрызок старого носка. Он точно знал, что этой ночью не заснет, пока мышь не будет возвращена её владельцу. Поискал, чем бы пошуровать под комодом. Метлой? В кухонном чулане метелок не обнаружилось: горничные явно пользовались своим уборочным инструментом. Каминной кочергой? Но на «Вилле Веранда» камины не водились. Зонтиком? Но если у Нойтона и был зонтик, то он забрал его в Европу. Удилищем? Клюшкой для гольфа? Теннисной ракеткой? Но этот человек, казалось, не увлекался спортом. Чесалкой для спины? Обувным рожком на длинной ручке? Кларнетом? Брошенным костылем?
Коко у него под ногами издавал деспотические сиамские команды, ведь Квиллер искал его движимое имущество. Он тоскливо перебрал в уме все длинные тонкие орудия, которые могли бы пригодиться: древесную ветку, кнут, мухобойку…
В конце концов он улёгся на пол. Распластавшись, подлез под низкий комод и осторожно извлек пенни, золотую серёжку, оливковую косточку, мятый обрывок бумаги, несколько комочков пыли и, наконец, знакомый серый комок неопределённой формы.
Коко прыгнул на свою мышку, без особого интереса обнюхал её и небрежно толкнул лапой. Она удрала обратно под испанский комод, а Коко удалился попить воды перед отходом ко сну.
Но Квиллер остался сидеть, куря трубку и размышляя о множестве вещей: о Коки и мускатных коктейлях, о «Любезной обители» и кружевном воротничке миссис Мидди, о мухобойке и происшествии на Тёплой Топи. Тут же слазал в мусорную корзину и выудил оттуда скомканный лист бумаги, найденный под испанским комодом. На нем стояло только имя: «Арн Торвальдсон». Он снова бросил её в корзину. А золотую сережку швырнул в ящик стола, к скрепкам.

ДЕСЯТЬ

На следующий день после похорон Квиллер позвонил Джорджу Вернигу Тейту и спросил, не может ли он зайти и вернуть книги по нефриту. Добавил, что всегда возвращает одолженные книги вовремя.
Тейт согласился – не то чтобы холодно, но и не радушно, и Квиллер смог представить себе гримасу, сопровождавшую этот тон.
– Как вы узнали этот номер? – спросил Тейт.
Квиллер быстро провёл рукой по лицу, надеясь, что отвечает правильно:
– Кажется… да‑да, этот номер мне дал Дэвид Лайк.
– Любопытно. Этот номер не внесён в телефонную книгу.
Квиллер убрал нойтоновскую записную книжку в ящик стола, погладил на счастье Коко и отправился на Тёплую Топь в служебной машине «Прибоя». Шаг был рискованный, но он надеялся увидеть или услышать что‑нибудь, что подкрепило бы его смутное подозрение, будто всё было не совсем так, как представлялось в полицейском отчете.
Он задумал подойти к делу по «квиллеровской методе». За двадцать пять лет репортёрства он достиг поразительных успехов в интервьюировании преступников (описываемых как люди со стиснутыми зубами), старых леди (робких), политиков (осторожных) и ковбоев (немногословных). Он просто покуривал свою трубку, бурчал что‑то ободряющее и мягко направлял течение беседы, всем своим видом – особенно усами – изображая искреннее сочувствие.
Сам Тейт, в шёлковой спортивной рубашке уже другого фасона, при обычном своем ярком румянце, впустил его в пышный холл. Квиллер вопрошающе глянул в сторону гостиной, но двойные двери были закрыты.
Коллекционер пригласил его в библиотеку.
– Вам понравились книги? – спросил он. – Начинаете чувствовать магию нефрита? Как по‑вашему, вас может увлечь коллекционирование?
– Боюсь, нынче мне это не по средствам, – ответил Квиллер и чуточку прилгнул: – Я сейчас снимаю квартиру Гарри Нойтона на «Вилле Веранда», и этот маленький каприз недёшево мне обходится.
Это имя не вызвало никакого признака узнавания.
– Вы можете начать коллекционировать, – сказал Тейт, – с малого. Могу назвать вам имя торговца, которому нравится помогать новичкам. Нефритовая пуговица ещё при вас?
– Постоянно ношу её с собой! – Квиллер звякнул содержимым брючного кармана. Потом серьезно спросил: – А миссис Тейт разделяла вашу страсть к нефриту?
Углы Тейтова рта скривились.
– К несчастью, миссис Тейт никогда не могла проникнуться очарованием нефрита, но собирательство и работа с камнем более пятнадцати лет были моей радостью и утешением. Хотите посмотреть мою мастерскую?
Он повёл репортёра вглубь дома – и вниз по лестнице в подвал.
– Большой дом, – сказал Квиллер. – Представляю себе, какая тут нужна система внутренних телефонов.
– Пожалуйста, извините за беспорядок в мастерской, – не обратил на его слова внимания коллекционер. – Тут не так прибрано, как следовало бы. Я увольняю свою домоправительницу. Готовлюсь к отъезду.
– Полагаю, вы отправитесь в страну нефрита – с надеждой закинул удочку Квиллер.
Осталось без ответа и это предположение.
– Видели вы когда‑нибудь гранильную мастерскую? – спросил Тейт. – Странно, но когда я спускаюсь в это укрытие, режу и полирую, то забываю обо всём. Меня даже мой радикулит не беспокоит, я – счастлив. – Он протянул репортёру небольшого резного дракона. – Эту вещицу полиция нашла за кроватью Паоло, когда обыскивала дом. Замысел дивной простоты! Я пытался сделать с неё копию.
– Вам, верно, было очень горько узнать такое про мальчика? – спросил Квиллер.
– На горечи далеко не уедешь, – отвёл глаза Тейт.
– Откровенно говоря, то, что он замешан в этом деле, было для меня ударом. Он казался прямодушным, искренним малым.
– Люди не всегда таковы, какими кажутся.
– А могло случиться, что Паоло был только марионеткой в руках настоящих преступников?
– Могло, конечно, но это не вернёт мне моего нефрита.
– Мистер Тейт, хотите верьте, хотите нет, но мне хочется, чтобы вы знали: у меня сильное предчувствие, что похищенные вещи найдутся.
– Мне бы ваш оптимизм. – Тут в коллекционере вспыхнула искра любопытства. – А почему у вас такое предчувствие?
– В газете ходит слушок, что полиция нащупывает какой‑то след.
Квиллер не впервые распускал слушок о слушке, и это часто приносило плоды.
– Странно, что они не связались со мной, – сказал Тейт.
Он повёл гостя вверх по лестнице и – к выходу.
– Возможно, мне не следовало об этом упоминать, – пожал плечами Квиллер. И небрежно добавил; – А эта наша домоправительница – не возьмётся ли она за временную работу, пока вы отсутствуете? Моему другу понадобится домоправительница, покуда жена его в больнице, а найти хорошую помощницу на короткий срок нелегко.
– Не сомневаюсь, что миссис Хоукинс нужна работа, – отозвался Тейт.
– А скоро вы её опять пригласите?
– Да я и не намерен её снова приглашать, – ответил Тейт. – Работает она недурно, но – прирожденная неудачница.
– Ну, если вы в ней не нуждаетесь, я хотел бы дать её телефон своему другу.
Тейт пошёл в библиотеку и написал данные на листке бумаги.
– В придачу я дам вам имя и адрес того торговца нефритом в Чикаго, – сказал он, – на случай, если вы передумаете.
Когда проходили мимо гостиной, Квиллер метнул жадный взгляд на закрытые двери.
– А Паоло что‑нибудь повредил, когда открывал ниши?
– Нет. Никаких повреждений… Небольшое, правда, утешение, – печально признался Тейт, – но мне приятно думать, что нефрит взял кто‑то, кто его любит.
Уезжая с Тёплой Топи, Квиллер чувствовал, что даром потратил утро и два галлона казенного бензина. Вдобавок в течение всего визита он ощущал зуд возле верхней губы. Ему казалось, он учуял что‑то лживое во всей повадке коллекционера. Этому человеку надлежало быть грустнее – или безумнее. И потом – была ещё эта душещипательная дымовая завеса: «Мне приятно думать» что нефрит взял кто‑то, кто его любит».
– Ну приятель! – громко сказал Квиллер. – Вот так дела!
Сыскное утро лишь обострило его любопытство, и теперь он устремился в дом, где мог получить кой‑какие ответы на свои вопросы. Он поехал на Ривер‑стрит, в фирму под названием «ОРГУР».
Для дизайнерской студии то было непривлекательное местечко. «ОРГУР» казался застенчивым щёголем среди ветхих, амбарного вида лавчонок, верных своему слесарно‑скобяному скарбу и изношенным автоматическим кассам.
Товары в витрине заманчиво располагались на фоне кухонной клеёнки в розовых котятах. Здесь были вазы со страусовыми перьями, глыбы ломаного бетона, покрытые фосфоресцирующими красками, и чаши с яйцами, усыпанными блестками. Цены на ярлычках были невысокими и в то же время внушающими уважение, что и приличествовало первоклассному магазину: пять долларов – за каждое яйцо, пятнадцать – за глыбу бетона.
Квиллер вошёл в магазин (дверная ручка – позолоченная копия статуи Свободы) – и колокольчик возвестил о его появлении, прозвякав четыре ноты песенки «Ах, какой же я сухой». Из‑за сборчатой ширмы, составленной из обложек старых «Читательских справочников», тотчас появился добродушный хозяин, Боб Орекс, выглядевший более чем изысканно среди своих более чем странных произведений. Вокруг красовались бумажные цветы, расплющенные под стеклом, подносы, выложенные ободками от сигар, и канделябр из бычьих рогов, стоявший на вышитых салфеточках. Одну стену полностью занимала мозаика из жестяных лимонадных пробок. Другие были украшены рекламами супермаркета и кондитерскими обертками, переплетенными в красный бархат и вставленными в позолоченные рамки.
– Так это и есть ваш заработок! – воскликнул Квиллер. – Кто же покупает такие штуки?
– Организованное Уродство радует тех, кому надоела Красота, кто утомлен Вкусом и перекормлен Целесообразностью, – оживленно заговорил Орекс. – Люди не могут вынести слишком большой дозы красоты. Смертным она не по нутру. Это новое течение – мятеж изощренного интеллекта. Заурядный покупатель из среднего класса его отвергает.
– И вы оформляете интерьеры в этом стиле?
– Разумеется! Я только что оформил для клиента спортивную комнату, смешав пресыщено‑депрессивный и современно‑почтовый стили. Выглядит эффектно. Одну стену я обил гофрированной металлической обшивкой от старых гаражей – с натуральной ржавчиной. Цветовая гамма – корица и пастернак с оттенками дикого укропа.
Квиллер потрогал ряды женских побрякушек, инкрустированных в пепельницы.
– А эти галантерейные экспонатики – для завлечения покупателя, – пояснил Орекс и добавил с лукавой улыбкой: – Надеюсь, вы понимаете, что я затесался в это направление отнюдь не по велению сердца. Если честно, оно требует широкого кругозора, а я тут в основном для того, чтобы делать деньги, если мне будет позволено процитировать Шекспира.
Квиллер какое‑то время блуждал по лавке, потом сказал:
– Славная была вечеринка в ночь на понедельник у Дэвида. Слышно, он дает ещё одну в воскресенье – в честь миссис Нойтон.
– Меня там не будет, – с сожалением отозвался Орекс. – Мама даёт обед, а если меня не будет под рукой, чтобы смешать для гостей крепкие напитки, мамины друзья обнаружат, какая у неё на самом деле мерзкая стряпня! Мама рождена не для кухонного передника… Но вас порадует знакомство с Натали Нойтон. К ней всех так и тянет, как к витаминному пломбиру.
Квиллер повертел в руках розового фламинго, в котором загорелся свет.
– А очень были дружны Нойтоны и Тейты? – спросил он.
Орекса это позабавило.
– Сомневаюсь, что они вращались в одних и тех же кругах.
– Ах, – с самым невинным видом бросил Квиллер, – мне казалось, я слышал, что Гарри Нойтон был знаком с миссис Тейт,
– В самом деле? – Брови у Орекса полезли вверх. – Странная парочка! Вот если бы Джордж Тейт и Натали, так это ещё куда ни шло! Мама говорит, что Джордж прежде был тем ещё гулякой. – Он заметил, что Квиллер разглядывает какие–то хромированные чаши. – Это колпаки от колесных ступиц пятьдесят девятого года; теперь на них большой спрос – для салата и для аранжировки цветов.
– А долго ли миссис Тейт была прикована к инвалидному креслу?
– Мама говорит, это случилось после скандала, а он, верно, разразился семнадцать–восемнадцать лет назад. Я тогда находился в Принстоне, но помню, какая поднялась шумиха, – и у Сайни немедленно развилась болезнь.
Квиллер пригладил тревожно встопорщившиеся усы и прочистил глотку, прежде чем спросить:
– Скандал? Какой скандал?
Глаза дизайнера затанцевали.
– Ах, так вы не знали? Это было смачное дельце! Поищите его у себя в архиве. Уверен, что в «Прибое» есть подробное досье на эту тему. – Он поднял метёлку из перьев и обмахнул ею поднос с крохотными предметами. – Это – игровые призы, примерно тридцатого года, – сказал он. – Истинно малы и очень пригодны для коллекционирования. Мои продвинутые клиенты покупают их, чтобы вложить деньги.
Квиллер ринулся обратно в «Дневной прибой» и попросил у библиотекаря досье на семейство Тентов.
Та молча, со скоростью лунатика, скрылась среди серых рядов высоких, в человеческий рост, стеллажей с архивными материалами. Вернулась с пустыми руками.
– Папки здесь нет.
– Кто‑нибудь просматривал эти материалы?
– Не знаю.
– Не будете ли так любезны сообщить, ведёте ли вы какой‑нибудь учёт того, что храните, и не скажете ли, кто за это досье расписывался? – раздраженно сказал Квиллер.
Служащая не спеша удалилась и вернулась позевывая:
– Никто за него не расписывался.
– Тогда где оно? – заорал он. – У вас должно быть досье на такую известную семью, как Тейты!
Другая служащая, привстав на цыпочки, крикнула через ряды стеллажей:
– Вы говорите о Джордже Верните Тейте? Это большое досье. Сюда приходил человек из Департамента полиции, чтобы с ним ознакомиться. Он хотел забрать его в управление, но мы сказали, что из помещения его нельзя выносить.
– Значит, он вынес его тайком, – сказал Квиллер. – Среди этих копов бывают нарушители. Где ваш босс?
– У него выходной, – ответила первая служащая.
– Ну так скажите ему, чтобы связался с департаментом полиции и получил досье обратно. Запомните?
– Что запомнить?
– Да ладно. Я уж ему лучше записку напишу.

ОДИННАДЦАТЬ

В воскресенье после полудня Квиллер повел Элкокови Райт на стадион и выслушал её точку зрения на бейсбол.
– Само собой, – заявила она, – основная притягательность этой игры – её эротичность. Весь этот символизм, понимаете, и эти чувственные движения…
На ней было нечто, сшитое ею из покрывала.
– Клиент миссис Мидди заказал его на кровать королевского размера, – пояснила она, – а доставили ложе королевского размера, так что покрывало не подошло и я превратила его в костюм.
Её модифицированное покрывало было из зелёного рубчатого вельвета с массой разбросанных там и сям плюшевых нашивок, похожих на ряды марширующих гусениц.
– Очень элегантно, – заметил Квиллер.
Коки тряхнула каскадом волос:
– Это не должно быть элегантным. Это должно быть сексуальным.
После обеда в ресторанчике (Коки съела крабовую ножку и несколько тушёных черносливин; Квиллер – полный обед из трёх блюд) репортёр сказал:
– Нынче вечером мы приглашены на вечеринку, и я, пожалуй, совершу кое‑что необдуманное. Познакомлю вас с молодым человеком, который явно неотразим для женщин всех возрастов, размеров и конфигураций.
– Не беспокойтесь, – сказала Коки, легонько сжимая ему руку, – я предпочитаю мужчин постарше.
– Я не настолько уж постарше…
– Но вы такой зрелый. Это немаловажно для особы вроде меня.
Они доехали до «Виллы Веранда» в такси, держась за руки. У входа их с энтузиазмом встретил швейцар, которого Квиллер сегодня около полудня предусмотрительно снабдил чаевыми – по меркам «Виллы Веранда», небольшими, – но внимание служащего, одетого как прусский генерал девятнадцатого века, именно доллара и стоило.
Вошли в просторный холл – весь из беломраморных плит, зеркал и нержавеющей стали, – Коки одобрительно кивнула. Она вдруг притихла. Поднимаясь в лифте, Квиллер нежно приобнял её.
Дверь Дэвида им открыл японец в белом, при виде Квиллера в его глазах мелькнула искра узнавания. Никто и никогда не забывал репортёрских усов. Потом перед ними возник и сам хозяин, лучась обаянием, и Коки взяла Квиллера под руку. Он почувствовал её пальцы сжались, когда Лайк рокочущим баском, опустив веки, отвечал на его официальное представление Коки.
В квартире было полно гостей – клиентов Дэвида, болтавших о своих психоаналитиках, и приятелей‑дизайнеров, обсуждавших испанскую выставку в музее и новый ресторанчик в греческом квартале.
– На выставке представлены просто чудные vargueno  времён Изабеллы…
– Этот ресторанчик напомнит вам то местечко в Афинах, близ Акрополя… ну, помните…
Квиллер повёл Коки в буфетную.
– Когда я с дизайнерами, – сказал он, – то чувствую, что я – в небывалой стране. Они никогда не обсуждают ничего серьёзного или неприятного.
– У дизайнеров всего две заботы: непредставленные образцы и медлительные поставки, – бросила Коки. – У них нет настоящих проблем. – Она презрительно скривилась.
– Такая недоброжелательность не может быть чисто профессиональной. Подозреваю, вы были обмануты дизайнером… однажды…
– Или дважды. – Она застенчиво поправила прическу.
– Попробуйте эти крабовые тарталетки, они очень острые.
Хотя Квиллер недавно и плотно пообедал, он с удовольствием отведал и салата из омаров, и коричневых хрустящих картофельных шариков с чесноком, присыпанных имбирем, и говядину на вертеле, и подогретых бутербродов с ветчиной на кукурузном хлебе. Он блаженствовал. Удовлетворённо взирал на Коки. Она ему нравилась – нравилось дерзкое её личико в обрамлении непокорных волос, нравилась её оленья грация…
Он глянул через её плечо на дверь гостиной, и Коки внезапно напустила на себя простодушный вид. Вошла Натали Нойтон.
Экс‑супруга Гарри Нойтона была повсеместно пухленькой – исключая лишь несообразно узкую талию и тонюсенькие лодыжки. Лицо у неё было прелестно, как персик, а вокруг головы вились персикового цвета волосы.
– Как вам показался Дикий Запад, Натали? – спросил один из дизайнеров.
– Я не обратила на него внимания, – ответила она слабеньким, но пронзительным голоском. – Просто сидела целые дни в одном пансионате в Рено и работала над своим ковром. Я сделала один из этих косматых датских ковров – иголками сделала. Не хочет ли кто‑нибудь купить какаово‑сельдерейный ковёр ручной работы?
– А вы малость округлились, Натали.
– Ах, неужели?! Всё, что я делала, – работала над ковром и поедала арахисовое масло. Обожаю хрустящие тостики на арахисовом масле.
На Натали было платье под цвет волос – кокон из свободно ниспадающей шерсти с золотистыми проблесками. Плечи её окутывала того же тона накидка с длинной волнистой бахромой.
Коки, учинившая Натали пристальный осмотр, шепнула Квиллеру:
– Эту ткань она, верно, выткала сама в промежутке между сандвичами с арахисовым маслом. Ткань была бы куда элегантнее без этих металлических нитей.
– А как архитектор назвал бы этот цвет? – спросил он.
– Я назвала бы его жёлто‑розовым слабой насыщенности и умеренной блескучести.
– А дизайнер назвал бы его морковно‑сливочным, – отозвался он, – или цветом сладкого картофельного суфле.
После того как Натали наприветствовали, натерзали, натискали и напоздравляли все, кто её знал, Дэвид Лайк представил её Квиллеру и Коки.
– «Дневной прибой», возможно, пожелает сфотографировать ваш дом в Холмах. Что вы на это скажете?
– А вы  хотите, чтобы его сфотографировали, Дэвид?
– Это ваш дом, милая. Вам и решать.
– Я съезжаю оттуда, как только найду себе студию, – сообщила Натали Квиллеру. – А затем мой супруг – мой экс‑супруг – намерен этот дом продать.
– Я слышал, это действительно нечто! – заметил репортёр.
– Это блеск! Просто блеск! У Дэвида бездна таланта! – Она обожающе взглянула на дизайнера.
– Я исправил кое‑какие ошибки архитектора, – объяснил Лайк, – и изменил линию оконных проёмов, так что мы смогли повесить драпировки. Натали выткала драпировки сама. Это – произведения искусства.
– Ну, послушайте, заинька, – сказала Натали, – если это принесёт вам хоть какую–то пользу, давайте поместим дом в газете.
– Тогда, пожалуй, позволим мистеру Квиллеру на него взглянуть.
– Отлично, – согласилась она. – Как насчёт понедельника, с утра? После полудня я записана к парикмахеру.
– В этом доме у вас и стоят станки? – спросил Квиллер.
– Ах да! У меня два большущих станка и один небольшой. Я помешана на тканье. Дэвид, зайка, покажите им ту спортивную куртку, что я вам сделала.
Долю секунды Лайк колебался.
– Дорогая, она в чистке, – сказал он.
Позже он пояснил Квиллеру:
– Иной раз я по дружбе пользуюсь её изделиями, но работа её оставляет желать лучшего. Весьма. Она всего только любительница, без вкуса и таланта, так что не восхваляйте её поделок, если опубликуете фотографии дома.
Вечер шёл по обычной программе Лайка: великолепный буфет, изобилие напитков, чуть громковатая танцевальная музыка и десяток одновременно разрастающихся тем для разговоров. Налицо было всё, что подобает хорошей вечеринке, но Квиллера задело последнее замечание Лайка. Из чувства противоречия он пригласил Натали на танец и сказал ей:
– Говорят, в ткацком бизнесе вы выходите на профессиональный уровень.
– Да, я намерена выполнять заказы для дизайнеров, – с вызовом откликнулась она высоким голоском. – Дэвиду нравится моё тканьё. Говорит, что устроит мне массу заказов.
Она оказалась довольно объёмистой, а её поблескивающее платье было упоительно мягким, кроме шершавых полосок, где ткань пробивали золотые нити.
Танцуя с Квиллером, она болтала о том о сём, перескакивая с предмета на предмет. Если эта женщина полагалась в своей карьере исключительно на поддержку Дэвида, то ей не миновать разочарования. Натали осязала, что ищет студию, что у неё кузен‑газетчик, что она любит копченые устрицы, а балконы на «Вилле Веранда» чересчур продуваемы. Квиллер отвечал, что только–только въехал в одну из здешних квартир, но удержался и не упомянул в чью. Он раздумывал вслух, как бы умыкнуть из буфета что‑нибудь вкусненькое для кота.
– О‑ох, так у вас кот? – пискнула Натали. – Он любит омаров?
– Он любит всё, что дорого. По‑моему, ценники – его любимое чтение.
– А почему бы вам за ним не сходить? Мы дадим ему кусочек омара.
Квиллер усомнился, придётся ли Коко по душе шумное сборище, но ему нравилось хвастаться своим красавчиком, и он отправился за ним. Кот дремал на своей подушечке на холодильнике и являл собою картину полнейшей неги: одна передняя лапа вытянута в пространство, а другая обхватывает уши. Он снизу вверх взглянул на Квиллера, на полдюйма высунув розовый язычок и бессмысленно поблескивая раскосыми полузакрытыми глазами.
– Вставай, – скомандовал Квиллер, – и прекрати прикидываться идиотом. Ты идёшь на суаре.
К тому времени, когда Коко прибыл на вечеринку, восседая на квиллеровском плече, он окончательно пришёл в себя. К моменту его появления шум достиг апогея и внезапно оборвался. Коко обозрел сцену с августейшей снисходительностью, словно монарх, удостоивший подданных своего присутствия. Его коричневатые пятна так художественно контрастировали со светлым тельцем, столь тонкими оттенками переливался мех, такая естественная изысканность сияла в сапфировых глазах, что гости Дэвида Лайка показались себе безвкусно разряженной толпой.
Потом тишину разорвало первое восклицание, и каждый стал протискиваться вперед, чтобы погладить шелковистую шкурку.
– О, да на ощупь это просто горностай!..
– Непременно выброшу свой норковый палантин!..
Коко стойко перенёс обрушившееся на него внимание, но держался надменно, пока с ним не заговорила Натали. Вытянув шею, он обнюхал поднесённый к нему пальчик.
– О‑ох, можно его подержать? – взмолилась она, и, к удивлению Квиллера, Коко охотно пошёл к ней на руки, прижимаясь к её накидке, с серьезной сосредоточенностью внюхиваясь в длинную бахрому и громозвучно мурлыча.
Коки потянула Квиллера в сторону.
– У меня от этого просто крыша едет, – пожаловалась она. – Подумать только, какие я прилагаю усилия, чтобы остаться стройной, чтобы волосы у меня были прямыми, а речь – совершенствовалась! И вот входит она, какая‑то нелепая, вся в завитушках и фунтов на тридцать перебравшая в весе, и все идут к ней, включая кота!
Квиллера пронзила острая жалость к Коки, смешанная с каким‑то другим чувством.
– Не стоит оставлять Коко здесь слишком долго, среди всех этих чужаков, – ответил он. – У него желудок может расстроиться. Давайте унесём его обратно в пятнадцатую, и вы заодно взглянете на мою обитель.
– Я захватила с собой мельничку для муската, – сказала она. – Не найдется ли у вас случаем сливок и имбирного пива?
Квиллер оторвал Коко от накидки Натали и повёл Коки по дугообразному коридору в другое крыло здания.
Когда он распахнул дверь своей квартиры. Коки на краткий миг задохнулась, а потом влетела в гостиную, широко раскинув руки.
– Это дивно! – крикнула она.
– Гарри Нойтон говорит, что это скандинавно.
– Зелёное кресло – датское, и паркет из древесных срезов – тоже, – сообщала ему Коки, – а обеденный гарнитур – финский. Но в целом квартира словно сошла с дизайнерского Олимпа. Бертуа, Отто Вагнер, Алвар Аалто, Мис, Накашима! Это слишком великолепно! Мне не вынести!
Она рухнула на подушки замшевого дивана и спрятала лицо в ладонях.
Квиллер принёс фужеры для шампанского, наполненные сливками с пивом, и Коки торжественно припорошила пузырящуюся поверхность мускатным орехом.
– За милую моему сердцу девушку Коки, – провозгласил он, поднимая фужер. – За тощенькую, прямоволосую и членораздельно говорящую!
– Теперь мне получше, – сказала она, сбросив туфли и погрузив пальцы ног в пушистый ворс ковра.
Квиллер раскурил трубку и показал ей новый выпуск «Любезной обители» с гостиной миссис Эллисон на обложке. Они обсудили вызывающие оттенки красного и розового в этой гостиной, полногрудую корабельную наяду и все «про» и «контра» двуспальных кроватей с боковыми завесами.
Коко сидел спиной к ним на кофейном столике, подчеркнуто игнорируя беседу. Изгиб его хвоста с приподнятым кончиком был преисполнен презрения, но наклон ушей указывал, что он тайно прислушивается.
– Хелло, Коко, – сказала девушка, – я тебе не нравлюсь?
Коко не шевельнулся. Даже усы не дрогнули.
– У меня был когда‑то прекрасный рыжий кот по имени Фрэнки, – грустно сказала она Квиллеру. – Я всё ещё ношу его фото в сумочке.
Она достала из бумажника пачку визитных карточек и фотографий и разложила их на диване, а потом горделиво подняла фото пушистого рыжего шара:
– Оно не в фокусе да и выцвело, но это всё, что у меня осталось от Фрэнки. Он дожил до пятнадцати лет. Происхождение его туманно, но…
Коко! – крикнул Квиллер. – Пошёл вон!
– Кот тихо всполз на диван и вовсю работал длинным розовым язычком.
– Он лизал вон ту карточку, – указал Квиллер.
– Ох! – сказала Коки и подхватила небольшую фотографию мужчины. Она сунула её в бумажник, но Квиллер всё‑таки успел уловить общие очертания. Он насупился в неудовольствии, а она принялась говорить о котах и о тёртом мускате в коктейлях.
– А теперь расскажите‑ка мне всё о своих усах, – потребовала Коки. – По‑моему, вы отлично понимаете, что они ужасно обаятельны.
– Я вырастил эту травку в Британии во время войны, – поведал Квиллер. – Ради камуфляжа.
– Мне она нравится.
Ему стало приятно, что она не спросила, какой именно войны, – как имели обыкновение спрашивать молодые женщины.
– По правде говоря, я опасаюсь их сбривать, – сказал он. – У меня странное ощущение, что это украшеньице позволяет мне проникать в суть некоторых вещей, например распознавать ложь и предчувствовать надвигающиеся события.
– Удивительно! – поразилась Коки. – Совсем как кошачьи усы!
– Обычно я не признаюсь в этом. Не хотел бы поднимать шум вокруг этого.
– Могу вас понять.
– Недавно у меня были предчувствия относительно кражи Тейтовых нефритов.
– Мальчика уже нашли?
– Вы имеете в виду мальчика‑слугу, который якобы похитил ценности? Одно из моих предчувствий касается как раз его. Я не считаю, что он – вор.
У Коки расширились глаза.
– У вас есть какое‑нибудь на то основание?
– В том‑то и дело: у меня нет ничего, кроме этих чёртовых предчувствий. Паоло не подходит такая роль, и есть что‑то сомнительное в хронотопе кражи… и у меня имеются кое–какие данные о Джордже Верните Тейте. Вы что‑нибудь когда‑нибудь слышали о скандале в семье Тейта?
Коки покачала головой.
– Конечно, вы же были тогда ещё слишком малы.
– Становится поздно, – взглянула на часы Коки. – Мне бы надо домой.
– Выпьем ещё? – предложил Квиллер.
Он подошёл к бару, скрывавшему неисчерпаемые запасы ликеров, и достал из компактного холодильничка сливки и имбирное пиво.
Коки принялась расхаживать по комнате и любоваться ею из каждого угла.
– Откуда ни взгляни, всюду прекрасная линия и композиция, – с восторженным лицом говорила она. – И люблю я эту вот игру текстуры – бархатной, древесной, шерстяной, меховой… Этот ковёр! Я преклоняюсь перед этим ковром!
Она с размаху бросилась в путаные заросли роскошного ковра. В экстазе распростерлась на нём, широко раскинув руки, и Квиллер яростно дернул себя за усы. Она лежала, не подозревая, что к ней подбирается кот. Крючком изогнув хвост, припав к ковру, кот продвигался сквозь косматый ворс, точно дикий зверь, крадущийся через подлесок. Прыжок!..
Коки вскрикнула и села.
– Он укусил меня! За голову укусил! Квиллер бросился к ней:
– Он оцарапал вас?
Коки пробежалась пальцами по волосам:
– Нет. На самом деле он меня не укусил. Только попытался чуть‑чуть ущипнуть. Но он казался таким… враждебным! Квилл, с чего бы Коко такое проделывать?

ДВЕНАДЦАТЬ

В воскресенье Квиллер спал бы до полудня, если бы его не пытали сиамскими усами. Когда Коко решил, что пора вставать, то легко и беззвучно вспрыгнул к спящему на кровать и тихонько коснулся усами его носа и подбородка. Квиллер поднял веки и оказался прямо перед двумя неописуемыми глазами, столь же невинными, сколь голубыми.
– Пшшёл вон, – сказал он и снова заснул.
К нему вновь приложились усами, на сей раз к более чувствительным местам – к щекам и лбу.
Квиллер вздрогнул, сжал зубы и зажмурился, только почувствовав, как усы кота щекочут ему веки. Он резко принял сидячее положение, а кот, считая свою миссию выполненной, спрыгнул с постели и выскочил из комнаты.
Квиллер выполз из спальни, надев клетчатый красный халат, бесцельно глянул на свою трубку и отяжелевшими глазами обвёл гостиную. На кофейном столике громоздились фужеры для шампанского, воскресная газета и прилежно умывавшийся Коко.
– Вчера вечером ты был мерзким котом, – укорил его Квиллер. – Ты зачем пытался укусить эту милейшую девушку, которая так любит котов? Что за дурные манеры!
Коко крутанулся и с отрешённой сосредоточенностью занялся основанием своего хвоста, а Квиллерово внимание обратилось на ковёр. Там, на приплюснутом ворсе, в полный рост отпечаталось длинное стройное тело Коки, – там, где она распростерлась в тот головокружительный миг. Он сделал было движение, чтобы распрямить ворс, ударив по нему пальцами ног, но переменил намерение
Коко покончил с утренним туалетом и расселся на кофейном столике, с ангельским видом щурясь на хозяина.
– Ты, дьяволёнок! – сказал Квиллер. – Вот бы узнать, что у тебя на уме! Та фотография, которую ты лизнул…
Зазвонил телефон, и Квиллер приготовился выслушать очередной ворох комплиментов. Он помнил поздравительные звонки прошлого воскресенья. Ведь до публики уже дошёл новый выпуск «Любезной обители».
– Хелло‑о! – кокетливо сказал он.
– Квилл, это Харолд! – Тон был напорист, и Квиллер съёжился. – Квилл, новости слышали?
– Нет, я только что поднялся…
– Ваш материал в сегодняшнем журнале – ваша резиденция для работающих девушек – слыхали?
– Что случилось? – Квиллер прикрыл рукой глаза. Перед ним чередой пронеслись видения массового убийства – полный дом невинных девушек, убитых в своих кроватях, в двуспальных кроватках с розовыми боковыми завесами.
– Прошлой ночью там была полицейская облава. Это – дом терпимости!
– Что?!
– Полиция поставила там своего человека, получила ордер и прикрыла это местечко.
Квиллер нежданно сел – у него подогнулись колени.
– Но дизайнер говорил мне…
– Как это случилось? Кто навёл вас на этот… этот дом?
– Дизайнерша. Миссис Мидди, милая пожилая дамочка. Она специализируется на… ну… на резиденциях для девушек. Дортуары, ну да, и клубные помещения для женских организаций. А это задумано как первоклассный пансион для работающих девушек.
– Вопрос в том: где  работающих?! – кричал Перси. – Это превращает нас в компанию болванов! Ждите – уж «Утренняя зыбь» это обыграет!
– Не знаю, что и сказать, – задохнулся Квиллер. – Уже ничего не поделаешь, но вам бы связаться с этой миссис Бидди…
– Мидди.
– …как бы там она ни звалась, и дать ей как следует уразуметь, что мы думаем по поводу этой дурацкой ситуации. Невероятное положение per se  , а уж вслед за делом на Тёплой Топи – так это даже и через край!
Перси повесил трубку, и ошеломленный Квиллером разум попытался припомнить, как всё это случилось. Должно же быть объяснение. Потом он схватил телефон и набрал номер.
– Да? – сказал сонный голос.
– Коки! – сурово рявкнул Квиллер. – Слышали новость?
– Какая новость? Я ещё не проснулась.
– Ну так проснитесь и послушайте! Я из‑за миссис Мидди вляпался в переделку. Почему вы меня не предупредили?
– О чём?
– О доме миссис Эллисон.
– А что такое с домом миссис Эллисон? – зевнула Коки.
– Хотите сказать, будто не знаете?
– О чем вы? Вас не поймёшь.
Квиллер судорожно сжал трубку. Глубоко вздохнул:
– Меня только что известили, что прошлой ночью полиция устроила облаву в так называемой резиденции для работающих девушек. Это публичный дом!
– Ох, Квилл, вот тебе и на! – вскрикнула Коки.
– Вы знали назначение дома миссис Эллисон? – Тон его стал резок.
– Нет, но, по‑моему, оно так и вопиёт!
– Ну, я не считаю, что оно так и вопиёт, и «Дневной прибой» не считает, что вопиёт. Но мы теперь выглядим простофилями! Как мне связаться с миссис Мидди?
– Голос Коки стал сдержаннее:
– Вы хотите позвонить ей? Сами? Сейчас? О, не надо!
– А почему бы и нет?
– Бедная женщина! Да она умрет от унижения!
– Она что, не знала, какого сорта заведение оформляет? – спросил Квиллер.
– Уверена, что не знала. Она талантливо оформляет миленькие интерьерчики, но у неё скорее…
– Что у неё скорее?..
– Опилки в голове, знаете ли… Пожалуйста, не звоните ей, – взмолилась Коки. – Позвольте мне довести до неё эти новости помягче. Не захотите же вы убить женщину, а?
– С удовольствием кого‑нибудь убил бы!
Коки засмеялась.
– И в раннеамериканском вкусе! – крикнула она. – Со всеми этими кроватями в стиле Тома Джонса!
Квиллер брякнул трубку. «Ну так как же?» – спросил он у Коко. Пошаркал несколько минут по полу, схватил телефон и набрал ещё номер.
– Приветик! – сказал детский дискант.
– Попросите, пожалуйста, Одда Банзена, – сказал Квиллер.
– Приветик! – ответил голосок. – Одд Банзен дома?
– Приветик!
– Кто это? Где твой папа? Сходи позови папу!
– Приветик!
Квиллер запыхтел и готов был уже швырнуть трубку, когда его партнер подошел к телефону.
– Это был наш младшенький, – объяснил Банзен. – Он ещё мало слов знает. Что это тебя разобрало с утра пораньше?
Квиллер изложил новости и выслушал набор кряканий, которыми бессловесно реагировал фотограф.
Репортёр сказал с оттенком сарказма:
– Я только хотел, чтобы ты знал: твое желание может осуществиться! Ты ведь надеялся, что журнал прогорит! А этих двух инцидентов с лихвой хватит, чтобы его ухлопать!
– Не вини меня, – ответил Банзен. – Я всего лишь делал снимки. Меня даже в платёжке нет.
– Два выпуска «Любезной обители» – и две неудачи! Это не может быть случайностью! Начинаю чувствовать – тут пахнет крысой!
– Не имеешь же ты в виду конкурента?
– А кого ещё?
– У «Зыби» пороху не хватит провернуть такую вонючую работенку!
– Понимаю, но у них есть один работающий на них субчик, который мог попытаться что‑нибудь им подсунуть. Помнишь этого крикуна из их отдела распространения? Он ещё играл в их софтбольной команде – ты мне сам говорил.
– Ты о Майке Балмере? – спросил Банзен. – Он настоящий гадёныш!
– Я впервые обратил на него внимание в пресс‑клубе. Узнал его в лицо, но далеко не сразу его вычислил. В конце концов вспомнил его. Он был замешан в истории с векселями в Чикаго несколько лет назад. Кровавое дельце. И вот он работает на «Зыбь». Пари держу, это он навёл полицию на дом Эллисон, и головой ручаюсь, что оперативники несказанно были рады это сделать. Ты знаешь, как у них водится: всякий раз, как репортёры «Прибоя» оплошают, они начинают таскаться к оперативникам. – Квиллер утрамбовал усы и добавил: – Мне тошно такое говорить, но у меня возникло ужасное подозрение: в это может быть замешана Коки.
– Кто?
– Ну, эта девушка, с которой я встречался. Работает на миссис Мидди. Это Коки предложила опубликовать дом миссис Эллисон, а потом я обнаружил, что она знает Балмера. Она на другой же вечер сказала ему «хелло» в пресс‑клубе.
– Это не запрещено законом, – заметил Банзен.
– Но как  она это сказала! И как  на него взглянула! И есть кое‑что ещё, – с явной неохотой начал Квиллер. – После вечеринки у Дэвида Лайка я привёл Коки к себе в квартиру…
– Хо‑хо! Это становится интересным! – …и Коко пытался её укусить.
– А что она ему сделала?
– Ничего не сделала! Она была на… она размышляла о своем собственном бизнесе, когда Коко рванулся прямо к её голове. Он в жизни ничего подобного не делал! – На том конце провода молчали. – Ты слушаешь?
– Слушаю. Просто сигару раскуриваю.
– Ты потрясающе бесстрастен, когда в воскресенье сидишь у себя на Дивной Опушке. Я‑то думал, тебя эта весточка больше обеспокоит.
– Какая весточка? – сказал Банзен. – По мне, эллисоновское дельце – просто розыгрыш. Так сказать, забава.
– Но кража в полмиллиона долларов забавой не была!
– Ну‑у, – протянул Банзен, – Балмер так далеко не зашёл бы.
– Он мог! Не забывай, тут замешан аванс на рекламу в миллион долларов! Он мог усмотреть тут шанс урвать себе хорошенькие премиальные!
– И обобрать неповинного человека, только чтобы подставить конкурента? Н–ну! Ты насмотрелся старых фильмов!
– А может, Тейт и не был обобран, – медленно сказал Квиллер. – Может, он участвовал в деле.
– Браток, нынче поутру ты и впрямь высоко залетаешь.
– До свидания, – сказал Квиллер. – Прости, что побеспокоил. Возвращайся на свою мирную семейную лужайку.
– Мирную! – вскричал Банзен. – «Мирную» ты сказал? Я крашу фундамент, а Томми тут‑то как раз и падает в ведро с краской, а Линда швыряет тряпичной куклой в Джона, а Джимми валится с крыльца и подбивает оба глаза. Он называет это мирной лужайкой!
Отойдя от телефона, Квиллер бесцельно послонялся по квартире. В гостиной глянул на косматый ковёр и сердитыми пинками поднял ворс, чтобы уничтожить отпечаток. В кухне он обнаружил Коко, сидевшего на большом трёпаном словаре. Кот сидел выпрямившись, сдвинув передние лапы и тесно обвив их хвостом, настороженно приподняв голову. У Квиллера не было настроения играть, но Коко в упор глядел на него, ожидая положительного решения.
– Ладно, сыграем кон‑другой, – вздохнул Квиллер.
Он шлёпнул по словарю сигнал к началу, – и Коко запустил в край книги когти левой лапы.
Квиллер щелчком перебрал страницы до места, отмеченного Коко, – страница «Г», столбец 2.
– Голодание  и гордость  , – прочёл он. – Тут и делать нечего. Вытяни парочку потруднее.
Кот впился ещё раз.
– Пицца  и пища  . Ещё два очка в мою пользу. Коко в величайшем возбуждении припал к словарю и запустил в него когти.
– Полезный  и полёвка  , – сказал Квиллер и тут же вспомнил, что ни он, ни Коко ещё не завтракали.
Нарезал для кота свежее мясо и, приправляя его капелькой консервированного консоме, вспомнил кое‑что ещё. В недавней игре Коко дважды напал на одну и ту же страницу с одними и теми же ключевыми словами. Это произошло на прошлой неделе. Дважды за одну игру Коко вышел на слова радикал  и радикулит  .
Квиллер почувствовал вещее щекотание в усах.

ТРИНАДЦАТЬ

В понедельник утром, когда Квиллер с Банзеном ехали к Холмам Потерянного Озера, чтобы осмотреть нойтоновский дом, Квиллер был необычайно тих. Он не выспался. Всю ночь грезил, и пробуждался, и снова грезил – об интерьерах цвета жареного арахисового масла и рисового пудинга с оттенками омара и чёрной в полоску патоки. И утром разум его терзали незавершённые скорбные мысли.
Он весьма опасался, что Коки замешана в «розыгрыше» «Прибоя», а ему этого ох как не хотелось – ему нужна была подруга вроде Коки. Сверх того его преследовала возможность Тейтова соучастия в заговоре, хотя доказательства были не более конкретны, чем щекотка над верхней губой и странные опыты со словарём. Он не мог прийти к решению относительно роли Паоло в этом деле: был ли он невинным свидетелем, умным преступником, соучастником или орудием? И была ли Тейтова любовь к коллекции нефрита врожденной его чертой или хорошо отрепетированным действом? Был ли этот человек так предан жене, как казалось людям? Не появилась ли в его жизни другая женщина? Даже имя Тейтовой кошки таило в себе неоднозначность. Йю она звалась или Фрейя?
Квиллеровские мысли вернулись к собственному его коту. Однажды в прошлом, когда преступление было убийством, влажный холодный нос Коко выявил больше сведений, чем раскопало их Бюро убийств в ходе своего официального расследования. Коко, казалось, понимал всё без формальных размышлений. Видимо, инстинкт, минуя мозг, повелевал когтям выцарапывать, а носу вынюхивать верное время и место. Или то была случайность? Но разве по совпадению Коко закогтил страницы словаря на пицце  и пище  , когда завтрак выпал из распорядка?
В воскресенье после полудня Квиллер несколько раз предложил коту сыграть в словесную игру, но слова, выхваченные Коко, оказались «пустышками» оппозиция  и оптимизм , киприот  и киприпедиум  . Квиллер немножко набрался оптимизма, а киприпедиум  , по прочтении оказавшийся видом орхидеи, который также называют дамской туфелькой  , лишь напомнил ему пальчики ног Коки, шевелящиеся в роскошном ворсе ковра из козьего пуха.
И всё же квиллеровское мнение насчёт Коко и словаря осталось в силе. По усам Квиллера пробегала дрожь.
Одд Банзен, сидевший за рулём, спросил:
– Ты болен или ещё что? Сидит тут, дрожит и – ни гугу.
– Холодновато, – отозвался Квиллер. – Надо было надеть пальто. – Он полез в карман за трубкой.
– Я захватил дождевик, – сообщил Банзен. – Задувает с северо‑востока, а коли так, не миновать нам грозы.
Поездка к Холмам Потерянного Озера вывела их через окраины в деревенскую округу, где начинали желтеть клёны. Время от времени фотограф дружелюбно гудел и махал сигарой людям на обочине. Он отсалютовал женщине, подрезавшей траву, двум мальчишкам‑велосипедистам и старику у деревенского почтового ящика.
– У тебя обширные знакомства на этом лесном перешейке, – заметил Квиллер.
– У меня? Да я их отродясь не знаю, – сказал Банзен, – но эти фермеры хоть смогут испытать какое‑никакое волнение. Теперь они целый день потратят, соображая, кто же это из их знакомых водит иномарку и курит сигары.
Они свернули на проселок, который демонстрировал мастерство дизайнера–пейзажиста, и Квиллер стал читать по клочку бумаги указания; «Ехать по берегу озера, с первой развилки налево, свернуть к вершине холма».
– Ты когда договорился об этой халтуре? – пожелал узнать фотограф.
– В ночь на воскресенье, у Лайка на вечеринке.
– Надеюсь, в трезвом виде диктовали. Обещаниям, которые даются за коктейлем, – грош цена, а путь‑то долгий: рулишь, будто за диким гусем гонишься.
– Не беспокойся. Все о'кей. Натали хочет, чтобы Дэвид получил кое‑какой кредит под то, как он оформил этот дом, а Гарри Нойтон надеется, что наша публикация поможет ему этот дом продать. Цена собственности – четверть миллиона.
– Надеюсь, его жене из этого ни пенни не достанется, – сказал Банзен. – Женщина, которая отказалась от своих малышей, как она это сделала, – шлюха.
– У меня сегодня утром был ещё один звонок из Дании, – сказал Квиллер. – Нойтон хочет, чтобы его почта пересылалась в Орхус. Это университетский город. Интересно, что он там делает?
– Он, видать, приличный парень. Разве ты не понимаешь, что он и связывался с особами такого именно рода?
– А по‑моему, не стоит тебе осуждать Натали, пока ты с ней не познакомился, – ответил Квиллер. – Она искренняя. Не слишком яркая, но искренняя. И у меня есть подозрение, что люди извлекают выгоду из её простодушия.
Дом в конце извилистой, петляющей трассы имел замысловатую конфигурацию: стены из розового кирпича стояли со странным наклоном, а громадные балки крыши выпирали во все стороны.
– Вот выпендрёж! – изумился Банзен. – Как тут найдёшь входную дверь?
Лайк говорит, что дом «органически современен». Он представляет собою единое целое с местностью, а обстановка – единое целое с архитектурой дома.
Они позвонили и, ожидая, пока им откроют, изучали мозаичные панно, окаймлявшие вход, – закрученные солярные узоры, составленные из гальки, цветного стекла и медных гвоздей.
– Психи! – сказал Банзен.
Они довольно долго прождали, прежде чем повторить звонок.
– Слышишь? Что я тебе говорил? – сказал фотограф. – Дома ни души,
– Это большой дом, – отозвался Квиллер. – Натали, вероятно, нужны роликовые коньки, чтобы побыстрее добраться из ткацкой студии до входа.
Через миг раздался щелчок замка, и дверь осторожно приоткрылась на несколько дюймов. В этом проеме возникла женщина в одежде горничной.
– Мы из «Дневного прибоя», – представился Квиллер.
– Да? – не шелохнувшись, вопросила горничная.
– Миссис Нойтон дома?
– Она сегодня никого не может принять. – Дверь начала закрываться.
– Но она нам назначила!
– Она сегодня никого не может принять.
– Мы приехали издалека, – насупился Квиллер. – Она говорила нам, что мы сможем осмотреть дом. Она не будет против, если мы быстро оглядим его хотя бы снаружи? Мы рассчитываем сфотографировать его для газеты.
– Она вообще не хочет, чтобы кто‑нибудь фотографировал дом, – отрезала горничная. – Она передумала.
Газетчики переглянулись, а дверь меж тем захлопнулась у них перед носом.
На обратном пути в город Квиллер с горечью размышлял о грубом отказе.
– Это вроде не похоже на Натали. Что тут, по–твоему, не так? Вечером в воскресенье она была весьма дружелюбна и покладиста.
– Люди меняются, когда дерябнут.
– Натали была столь же трезва, как я. Может, она больна, и горничная выставила нас на свой страх и риск…
– Если тебе интересно моё мнение, – высказался Банзен, – так у твоей Натали, по‑моему, винтиков не хватает.
– Остановись у первой же телефонной будки, – попросил Квиллер. – Я хочу позвонить.
В будке на деревенском перекрестке репортёр набрал номер студии Лайка и Старквезера и поговорил с Дэвидом.
– Что произошло? Мы добрались до Холмов Потерянного Озера, а Натали отказалась нас видеть. Горничная не разрешила нам даже взглянуть на планировку дома.
– Натали – дама со странностями, – сказал Дэвид. – Приношу за неё извинения. Я на днях возьму вас туда с собой.
– А пока мы влипли: в пятницу крайний срок, а настоящего сюжета для обложки нет.
– Если это вас выручит, можете сфотографировать мою квартиру, – предложил Дэвид. – Не вписывайте меня в платежку. Просто опишите, как живут люди на «Вилле Веранда».
– Отлично. Как насчёт сегодня? Часа в два пополудни?
– Дайте мне только время, чтобы купить цветов и убрать некоторые художественные предметы, – попросил дизайнер. – У меня есть несколько ценных вещиц – и я не хочу, чтобы люди знали, что они у меня есть. Между нами говоря, их у меня даже и не должно быть.
Газетчики неторопливо съели ленч. Когда они в конце концов направились к «Вилле Веранда», Квиллер сказал:
– Давай остановимся у лавки для домашних животных на Стейт‑стрит. Я хочу кое‑что купить.
Они одолевали послеполуденные транспортные пробки в нижней части города. Пережидая красный свет, Банзен приветствовал особенно привлекательных пешеходок волчьим автомобилистским завыванием, легонько касаясь ногой акселератора в тот момент, когда они проходили прямо перед машиной. Для каждого постового полисмена у него имелась в запасе шутливая подначка. Все они знали фотографа из «Прибоя», а один даже остановил движение на оживленном перекрестке, пока машина с пресс‑карточкой на ветровом стекле делала запрещённый левый поворот на Стейт‑стрит.
– Что тебе нужно в лавке для домашних животных? – спросил Банзен.
– Шлейка и привязь для Коко, чтобы привязать его на балконе.
– Купи только шлейку, – предложил фотограф. – У меня есть двенадцатифутовый нейлоновый шнур, который, может, сгодится тебе на привязь.
– А тебе‑то на что двенадцатифутовый нейлоновый шнур?
– Прошлой осенью, – растолковал Банзен, – когда я снимал для обложки футбольные матчи, то спускал плёнку из пресс‑будки на веревке, а мальчик мчался с ней в лабораторию. То были старые добрые времена! Теперь нет ничего, кроме психованных дизайнеров, истеричных баб и нервозных котов. Я работаю как вол, а потом даже в платёжку не попадаю.
Газетчики провели три часа в квартире Дэвида Лайка, фотографируя серебристую гостиную, столовую с китайским ковром и хозяйскую спальню. Кровать представляла собою низкий помост в несколько дюймов высотой, полностью укрытый наброшенной на него тигровой шкурой, а смежную гардеробную Дэвида отделяла от алькова занавеска из янтарных бус.
– Такая кроватка уцелела бы у меня дома минут пять, – сказал Банзен, – при шестерых‑то ребятишках, играющих в Тарзана.
Дизайнер убрал из гостиной несколько предметов в восточном стиле и теперь заполнял пустоты чашами с цветами и большими вазами с блестящими зелёными листьями.
– Сожалею насчёт Натали. – извинился он, впихивая в фарфоровую вазу стебель хризантемы. – Теперь вы знаете, с какими ситуациями постоянно имеет дело дизайнер. Один мой клиент поставил перед своей женой выбор: медицинское обследование или полностью оформленный дом. Она, конечно, выбрала оформление и выместила свои неврозы на мне… – Он осмотрел букет, который составил, и чуточку его взъерошил. Поправил несколько абажуров. Нажал скрытую кнопку и запустил фонтан, запузырившийся и заплескавшийся в своей чаше из гальки. Потом отошёл и придирчиво оглядел композицию.
– А знаете, чего недостает этой комнате? – задал он риторический вопрос. – Ей недостает сиамского кота на диване.
– Вы серьезно? – удивился Квиллер. – Хотите, чтобы я принес Коко?
– О нет! – запротестовал Банзен. – Не надо нервозных котов! Они не годятся для интерьерных съемок.
– Коко вовсе не нервозный, – вступился Квиллер. – Он в сто раз спокойнее тебя.
– И лучше смотрится, – добавил Дэвид.
– И сообразительнее, – присовокупил Квиллер.
Банзен с мрачным видом воздел руки ввысь, и через несколько минут Коко прибыл на съемку, – на шкурке его ещё виднелись полоски, оставленные щёткой при недавнем вычесывании.
Квиллер поместил кота на сиденье дивана, повернул его к фотографу, согнул одну из бархатных передних лапок, придав Коко позу высокомерной непринужденности, и фотогенично изогнул ему шелковистый коричневый хвост. Во время всей этой процедуры Коко громко мурлыкал.
– И он вот так, не двигаясь, и будет лежать? – спросил Банзен.
– Конечно будет, если я скажу.
Квиллер в последний раз пригладил Коко шкурку и отступил, сказав:
– Место! Там – место!
Коко спокойно поднялся, спрыгнул на пол и вышел из комнаты, задрав хвост, выражая им свое безразличие.
– Он спокойный, что и говорить! – съязвил Банзен. – Спокойнейший кот из всех, каких я встречал.
Покуда фотограф заканчивал съемку, Коко играл у Дэвида в гардеробной висячими бусинами и с братским интересом обнюхивал тигровое покрывало. Меж тем Дэвид готовил ему какое‑то угощение.
– Только остатки цыплячьего кэрри, – объяснил дизайнер Квиллеру. – Юши прошлой ночью загрустил и «сверкстатно  » призвал на помощь восьмилетнего мальчика.
– Юши – это тот, кто готовит закуски для ваших вечеринок? Он великий повар.
– Он – художник, – мягко сказал Дэвид. Дэвид налил Квиллеру имбирного пива, а Банзену – шотландского виски.
– Не хочет ли кто, – предложил фотограф, – посидеть нынче вечером в пресс‑клубе? Моя жена задаёт вечеринку стайке девиц, и меня до полуночи вышибли из дому.
– Я бы и рад к вам присоединиться, но у меня назначено свидание, – ответил Дэвид. – Может быть, в другой раз. Мне хочется осмотреть этот клуб внутри. Говорят, там воочию явлены все достоинства средневековой тюремной крепости.

Два газетчика явились в бар пресс‑клуба, и Банзен выхлестал двойное мартини, пока Квиллер приканчивал томатный сок.
– Не такой уж дурной день, в конце‑то концов, – констатировал Квиллер, – хоть и начался хуже некуда.
– Он ещё не кончился, – напомнил ему фотограф.
– Этот Дэвид Лайк – вот уж тип, а?
– Не знаю, что и думать об этой его спальне, – вращая глазами, ответил Банзен.
– Понимаешь, – насупился Квиллер, – он малый покладистый, но кое‑что в нём меня коробит, он делает ужасно едкие замечания о своих друзьях. И думаешь, они его раскусили? Ничего подобного. Каждый считает его замечательным парнем.
– С хорошей внешностью и деньгами можно избежать наказания даже за убийство.
В следующем раунде питья Квиллер спросил:
– А помнишь слух о скандале в Тейтовом семействе лет пятнадцать‑двадцать назад?
– Пятнадцать лет назад я ещё в шарики играл. Квиллер фукнул себе в усы:
– Ты, верно, был единственным игроком в шарики с запашком винной стойки. – Он поманил к себе бармена: – Бруно, не припомните ли скандал, в который впуталась семья Джорджа Вернига Тейта с Тёплой Топи?
Бармен с видом знатока покачал головой:
– Нет, не помню ничего подобного. Случись что‑нибудь вроде этого, уж я бы знал. Память у меня как у жирафа.
Наконец газетчики перешли за стол и заказали по телячьей отбивной с косточкой.
– Хвостик не доедай, – предупредил Квиллер. – Дома угощу им Коко.
– Вот и отдай‑ка ему свой собственный хвостик, – возразил Банзен. – Не поделюсь я своей отбивной с перекормленным котом. Ему живется лучше моего.
– Привязь то, что надо. Перед уходом я привязал Коко на балконе. Но пришлось покрепче и поплотнее застегнуть шлейку – или он вырвется на свободу. Одно быстрое сальто и хитроумное движение когтей – и поминай как звали! Не кот, а Гудини какой‑то. – Имелись и другие сведения о способностях Коко, которые Квиллер хотел было поведать Банзену, но всё же решил воздержаться.
После отбивных появился яблочный пирог а‑ля мод, вслед за которым Квиллер приступил к кофе, а Банзен – к бренди.
– Я беспокоюсь насчёт Натали, – раскуривая трубку, начал Квиллер, – и насчёт того, с чего бы ей нас нынче не впускать. Это усложняет всё нойтоновское дело. Рассуди, что можно извлечь из такого вот набора фактов: Натали берёт развод по причинам, по меньшей мере, неубедительным хоть мы и знаем эту историю только из уст мужа. Я нахожу серёжку в квартире, которую Гарри Нойтон предназначил для деловых приёмов. Я обнаруживаю также, что он знает миссис Тейт. Затем она умирает, а он поспешно покидает страну. В то же самое время похищены Тейтовы нефриты, после чего и он собирается уехать из города. Ну как, по–твоему?
– По‑моему, янки получат призовое знамя на состязаниях!
– Ты готов! – определил Квиллер. – Пошли ко мне пить чёрный кофе. Тогда ты, может быть, и протрезвеешь достаточно, чтобы доехать домой к полуночи.
Банзен не обнаруживал намерения подняться.
– Мне надо забрать кота с балкона – вдруг пойдёт дождь, – убеждал его Квиллер. – Двигаем! Возьмём твою машину, а править буду я.
– Да могу я править! – возмутился Банзен,
Трезв как стеклышко.
– Тогда вынь эту вот солонку из нагрудного кармана, и потопали!
Квиллер правил, Банзен пел. Когда доехали до «Виллы Веранда», фотограф открыл, что резонанс в лифте улучшает его вокальное мастерство.
– Ох, не тер‑р‑р‑плю я вставать по утр‑р‑рам! 
– Заткнись! Кота напугаешь!
– Он не из пугливых. Он ххладнокррровный ккот, – ответил Банзен. – Насстоящий хладнокотный крров!
Квиллер отпер дверь в квартиру пятнадцать и тронул выключатель, залив гостиную светом.
– Где этот ххладнокот? Х‑хчу взглянуть на этого ххладнокровного к‑кта!
– Я впущу его, – ответил Квиллер. – Лучше сядь, пока не свалился! Давай‑ка в это зелёное кресло с подголовником. Удобнее не бывает!
Фотограф плюхнулся в зелёное кресло, а Квиллер открыл балконную дверь. Шагнул в ночь. И меньше чем через секунду – вернулся.
– Он пропал! Коко пропал!

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Двенадцатифутовый нейлоновый шнур был привязан к ручке балконной двери. Укрепленная на его конце голубая кожаная шлейка с ремешком и ошейником, застёгнутым на последнюю дырочку, валялась на бетонном полу, образуя цифру восемь.
– Кто‑то уккрал этого ххладнокровного к‑та. – изрёк фотограф, важно восседая в зелёном кресле с подголовником.
– Не насмехайся! – рявкнул на него Квиллер. – Меня это тревожит. Пойду позвоню управляющему.
– Подожди минутку, – сказал Банзен, вываливаясь из кресла. – Давай как следует поглядим снаружи.
Они вышли на балкон. Их встретил порыв сильного ветра, и Банзен несколько пришёл в себя.
Квиллер вгляделся в соседние балконы:
– Между перилами всего около пяти футов. Коко, мне кажется, мог и перепрыгнуть.
У Банзена были на этот счёт другие соображения. Он глядел вниз, на живописный дворик пятнадцатью этажами ниже.
Квиллер содрогнулся.
– Коты не падают с огороженных балконов, – сказал он без особой уверенности.
– Может, его ветром сдуло.
– Не болтай глупостей.
Они тупо обшаривали взором изгиб здания. Ветер, свистевший сквозь балконную ограду, звучал словно гигантский орган.
– Кто‑нибудь тут поблизости ненавидит кошек? – спросил Банзен.
– Не думаю. Не знаю. То есть у меня нет… – Квиллер внимательно поглядел через двор, сощурившись во тьму. Фасад южного крыла походил на шахматную доску света и мрака: многие квартиры темны, а из других сквозь задернутые шторы просачивался приглушенный свет. Но одна квартира была частично открыта взгляду.
Квиллер указал на неё:
– Видишь, видишь?! Погляди на то окно – вон там, там, где занавески распахнуты.
– Это квартира Дэвида Лайка.
– Без тебя знаю. И у него телевизор включен. И погляди, кто это сидит и греется на верхушке телевизора?
Дверцы китайского лакированного шкафчика были раскрыты, и виднелся телеэкран, мерцавший абстрактными фигурами. На верхушке телевизора, опрятно свернувшись, лежал Коко: его белая грудка светлела на фоне тёмного лака, а коричневые мордочка и ушки силуэтом вырисовывались на серебристой стене.
– Иду звонить Дэйву и выяснять, что всё это значит; – сказал Квиллер.
Он позвонил на коммутатор, спросил телефон квартиры Лайка и долго ждал, пока не убедился, что никого нет дома.
– Не отвечают, – бросил он Банзену.
– Как же быть?
– Не знаю. Как по‑твоему, Коко соскучился в одиночестве и пошёл наносить визиты?
– Ему захотелось ещё немножко того цыплячьего кэрри.
– Он, похоже, прыгал с балкона на балкон по всей дуге. Сумасшедший кот! Лайк, наверное, впустил его, а сам потом ушёл. Он говорил, что у него назначено свидание.
– Так что ты думаешь предпринять? – спросил Банзен.
– Оставить его там до утра, вот и всё.
– Я могу принести его обратно.
– Что? Как это ты сумеешь его принести? Ему тебя не услышать, там ведь закрыты двери, а если он даже и услышит, как он их откроет?
– Спорим, что я его принесу? – Фотограф вскочил на боковые перила балконной ограды и закачался там, вцепившись в угловой столбик.
– Нет! – заорал Квиллер. – Сойди оттуда! Он боялся сделать неверное движение и ненароком столкнуть человека, балансирующего на узких перилах. Приближался к Банзену медленно, затаив дыхание.
– Без соплей! – выкрикнул фотограф, перепрыгивая пятифутовое пространство и хватаясь за столбик следующего балкона. – Всё, что способен сделать какой‑то там кот, Одд Банзен сумеет сделать куда лучше!
– Вернись! Ты спятил!.. Нет, оставайся там!.. Не пытайся это повторить!
– Одд Банзен идёт на выручку! – заорал фотограф, перебегая балкон и готовясь перепрыгнуть на следующий. Но сперва он сорвал на соседнем окне жёлтую хризантему и зажал её в зубах.
Квиллер сел и закрыл лицо руками.
– Йя‑хо‑о! – ревел Банзен. – Йя‑хо‑о!
Его боевой клич ослабевал, заглушаемый свистом ветра, по мере того как он перебирался с перил на перила по всей внутренней дуге дома. Обитатели здесь и там открывали балконные двери и выглядывали, не видя акробатического подвига, творимого во тьме.
– Йя‑хо‑о! – раздался отдаленный вопль.
Квиллер подумал о трёх двойных мартини и двух… нет, трех… бренди, которые потребил Банзен. Он подумал о жене и шестерых детях фотографа, и кровь застыла у него в жилах.
Через двор долетел триумфальный рёв, и Банзен перемахнул на балкон Лайка. Подёргал скользящую дверь; она открылась. Он оповестил окрестности о своем успехе и шагнул в серебристо‑серую гостиную.
При его появлении Коко спрыгнул со своего насеста и поспешно исчез.
«Надеюсь, – подумалось Квиллеру, – у этого дурачка достанет сообразительности принести Коко домой по земле, а не по воздуху».
Оттуда, где стоял репортёр, больше не были видны ни Банзен, Ни кот, так что он пошёл внутрь – ждать возвращения странствующей парочки. Стояла безжизненная тишина – слышались только механический шум лифта да яростные звуки далекого телевизора. Квиллер вернулся на балкон и стал разглядывать южное крыло. В квартире Лайка не было заметно никакого движения, кроме мигающих знаков настройки на телеэкране.
Квиллер проглотил чашку кофе и зашагал по паркету. Наконец подошёл к телефону и попросил дежурного на коммутаторе снова соединить его с квартирой Лайка. Там оказалось занято.
– Что делает этот пьяный осёл?
– Простите? – переспросил дежурный.
Ещё раз вернувшись на балкон, Квиллер раздражённо глядел через двор. Когда у него зазвонил телефон, он прыжком рванулся к нему.
– Квилл, – произнёс банзеновский голос, ставший почему‑то несколькими тонами ниже, чем был весь вечер, – мы тут попали в беду.
– Коко?! Что случилось?
– Кот жив‑здоров, а вот твой друг‑дизайнер был жив‑здоров.
– Ты о чем?
– Кажется, Лайк мертв.
– Нет!.. Нет!..
– Он холодный, белый, а на ковре – жуткое пятно. Я позвонил в полицию, позвонил в газету. Не спустишься ли в машину за моей камерой?
– Я отдал ключи от машины тебе.
– А я сунул их в карман дождевика, а дождевик сбросил у тебя в передней. По‑моему, мне лучше остаться здесь, возле тела.
– Голос у тебя удивительно трезвый.
– Отрезвеешь, когда увидишь такое.
К тому времени, когда Квиллер вошёл в квартиру Лайка с банзеновской камерой, там уже был полицейский автопатруль. Квиллер пристально оглядел гостиную. Она была точь‑в‑точь такой же, какой они сфотографировали её после полудня, за исключением бессмысленной болтовни телевизора в китайском шкафчике да желтой хризантемы, уроненной Банзеном на ковер.
– Как только я вошёл в балконную дверь, – сказал Банзен, – Коко повёл меня в спальню.
Тело лежало в спальне на полу, окутанное серым шелковым халатом. На одном пальце сиял крупный звездчатый сапфир, которого Квиллер раньше у Лайка не видел. Лицо больше не было красивым. Оно утратило ум и воодушевление, делавшие его привлекательным. От него осталась лишь надменная маска.
Квиллер осмотрел комнату. Тигровая шкура была снята с кровати и, аккуратно сложенная, лежала на банкетке. Всё прочее оказалось в полном порядке. Не было ни малейшего признака, что кроватью пользовались.
Банзен сновал по комнате, отыскивая ракурсы для съемки.
– Я хочу сделать только один снимок, – говорил он полицейским. – Я ничего с места не сдвину! – Квиллеру он сказал: – Интересный снимок нелегко заполучить. В фотоотделе больше не гоняются за кровавыми кадрами. На них поступают жалобы от фототелеагентства, ну, от этой старенькой дамочки, от Американского легиона, от Дочерей американской революции, от вегетарианцев…
– Что ты сделал с Коко? – перебил его Квиллер.
– Он где‑то здесь. Вероятно, уничтожает улики. Квиллер нашёл Коко в столовой – он сидел под столом, будто ничего и не случилось. Позу он принял уклончивую, свернувшись уютным валиком на синем с золотом китайском ковре, и не казался ни любопытствующим, ни задумчивым, ни виноватым, ни горюющим.
Когда прибыли детективы из Бюро убийств, Квиллер узнал пару, которую встречал раньше. Ему нравился один из них, крупнокалиберный сообразительный детектив по имени Хеймс, не зацикленный на служебном долге; но он не терпел Войцека, чей гнусавый голосок только и годился, что для сарказмов.
Войцек, едва взглянув на Квиллера, спросил:
– С чего бы прессе так быстро здесь очутиться?
– Фотограф был здесь, когда мы прибыли, – ответил патрульный офицер. – Он впустил нас в квартиру. Он тот, кто обнаружил тело и сообщил об этом.
– Как получилось, что вы оказались здесь? – повернулся Войцек к Банзену.
– Я вошёл через окно.
– Ясное дело. Это пятнадцатый этаж. И вы вошли через окно.
– Конечно, тут же снаружи балконы.
Хеймс восторженно оглядывал великолепную гостиную.
– Ты погляди только на эти обои, – сказал он. – Вот бы моей жене когда‑нибудь такое повидать.
Войцек прошёл в спальню, а после – на балкон. Посмотрел на землю – пятнадцатью этажами ниже – и измерил расстояние между балконами. Потом прижал к ногтю Банзена:
– О'кей, так как вы сюда попали?
– Я же вам говорил…
– Полагаю, вам известно, что от вас несёт, как от винокуренного завода.
– Банзен говорит правду, – подтвердил Квиллер. – Он перепрыгивал с балкона на балкон всю дорогу от моей квартиры, что на другой стороне.
– Может быть, это и глупый вопрос, – сказал детектив, – но вы не будете против, если я поинтересуюсь зачем  .
– Ну, вот как оно было, – сказал фотограф. – Мы находились через двор отсюда…
– Он хотел вернуть мне кота, – вмешался Квиллер. – Сюда забрался мой кот.
– Это, верно, тот знаменитый сиамец, – сказал Хеймс, – который вовсю выслуживается, чтобы перебить у меня работенку? Хотел бы с ним познакомиться.
– Он в столовой, под столом.
– Жена у меня просто помешана на сиамцах. Когда‑нибудь придётся мне сдаться и купить ей такого.
Квиллер прошёл за дружелюбным детективом в столовую и тихо сказал ему:
– Я кое‑что должен сообщить вам, Хеймс. Мы были здесь нынче после полудня, чтобы сфотографировать квартиру для «Любезной обители». И Дэвид Лайк убрал некоторые ценные предметы перед тем, как мы приступили к съёмке. Не знаю, куда он их дел, но они были весьма ценные, а я нигде их не вижу.
Детектив, который пребывал на коленях под столом, никак на это не отреагировал.
– Помнится, – продолжал Квиллер, – была японская ширма о пяти створках, вся выложенная золотом. И длинный вертикальный свиток с изображениями уток и гусей. И деревянная скульптура оленя почти в натуральную величину, судя по состоянию, очень старая. И большая китайская чаша. И золотой Будда около трех футов высотой. Хеймс отозвался из‑под стола:
– А шкурка‑то у этого парня – как у норки! Эти коты очень дорогие?
Меж тем Войцек разбудил соседей.
В квартире через лестничную площадку обитала старая женщина, тугая на ухо; она сказала, что нынче рано легла, ничего не слышала, никого не видела. Соседняя квартира, восточнее, пустовала; лишь в одной из тех, что были на противоположной стороне, хоть что‑то сообщили.
– Мы не знакомы с мистером Лайком, – сказал мужской голос, – но изредка встречаем его в лифте – его и его гостей.
– И слышим его разнузданные вечеринки, – добавил пронзительный женский.
– Сегодня вечером мы ничего не слышали, – заявил мужчина, – кроме его телевизора. Это было очень и очень странно. Как правило, он включает стереопроигрыватель. Музыку, видите ли, слушает.
– Он не включает его. Он его врубает – поправил женский голос – На прошлой неделе пришлось пожаловаться управляющему.
– Когда мы услышали его телевизор, – продолжал мужчина, – то решили, что идет хорошая передача, так что врубили свой ящик. После этого я в его квартире больше ничего не слыхал.
– Никаких голосов? Ни какой бы то ни было ссоры?
– Говоря по правде, я заснул, – признался мужчина. – В конце‑концов это оказалась не очень хорошая передача.
– А вы? – спросил Войцек у женщины.
– Когда телевизор работает, а муж храпит, тут и взрыва бомбы не расслышишь.
Вернувшись, Войцек спросил у Квиллера:
– Насколько близко вы знали покойного?
– Я впервые с ним встретился пару недель назад – по заданию «Прибоя». Мало о нём знаю – кроме того, что он устраивал большие вечеринки и, казалось, всем очень нравился – и мужчинам, и женщинам.
– Он был… хммм… дизайнер? – поинтересовался детектив.
– Да, – твердо ответил Квиллер, – и чёрт знает до чего талантливый!
– Когда вы в последний раз его видели?
– Сегодня после полудня, когда мы фотографировали квартиру. Банзен и я приглашали его пообедать в пресс‑клубе, но он сказал, что у него назначено свидание.
– Есть предположения – с кем?
– Нет, он просто сказал, что у него свидание.
– Он жил один?
– Да. То есть я предполагаю, что один.
– Что вы этим хотите сказать?
– На его почтовом ящике только одно имя.
– А работает здесь какая‑нибудь прислуга?
– На вечеринках у него прислуживали двое – на кухне и при подаче. Уборщиц домоуправление предоставляет своих.
– Знаете кого‑нибудь из его родственников или близких друзей?
– Только его партнера по дизайн‑студии. Вам надо расспросить Старквезера.
К этому времени приехали врач‑криминалист и полицейский фотограф, и Войцек сказал газетчикам: – Вам двоим можно уматывать отсюда. – Я хотел бы знать медицинское заключение, – ответил Квиллер, – чтобы мог представить законченный сюжет.
Войцек взглянул на него в упор:
– Не вы ли тот человек из «Прибоя», который был замешан в ограблении Тейта?
– Я не был в нём замешан  , – подчеркнул Квиллер. – Мне просто довелось сделать сюжет о доме мистера и миссис Тейт – за несколько дней до того, как их мальчик‑слуга убежал с нефритом, если кто‑нибудь верит заключению, вынесенному департаментом полиции.
Хеймс позвал из столовой:
– Вы заметили? У этого кота глаза в темноте становятся красными!
Через некоторое время Войцек проинформировал газетчиков:
– Смерть произошла от пулевого ранения в грудь. Стреляли с близкого расстояния. Около десяти вечера. Оружие отсутствует. Мотива грабежа, видимо, нет… Вот и всё. А теперь окажите нам любезность и ступайте домой. Вероятно, вам известно больше нашего. По‑моему, все эти сенсации завариваются не без участия вашей газетки.
Чтобы достать Коко, Квиллер заполз под стол и с усилием оторвал от пола кота, который, казалось, пустил там корни.
Хеймс проводил газетчиков до дверей.
– Ваше воскресное приложение отлично смотрится, – сказал он. – Такие шикарные дома! Моя жена говорит, что мне надо брать хотя бы маленькие взятки, чтобы мы тоже могли так немножко пожить.
– По‑моему, журнал – хорошая идея, – отозвался Квиллер, – но пошёл он коряво. Сперва неудача с этим Тейтом, а потом…
– Идите же, выметайтесь! – взревел Войцек. – У нас полно работы!
– Сделайте одолжение! – не унимался Хеймс. – Моей жене и впрямь понравились эти двуспальные кровати, что вы сфотографировали на Мерчент‑стрит. Не скажете ли, где бы мне купить что‑нибудь подобное?
У Квиллера был замученный вид.
– А это – ещё одно несчастное совпадение! Хотел бы я знать, почему оперативники выбрали именно этот уикенд, чтобы устроить в том доме облаву.
– Что ж, – сказал Хеймс. – Я не знаю, как это вышло, но знаю, что Фонд полицейских вдов только что получил внушительное пожертвование от Пенниманского благотворительного фонда… Ну а что там, вы говорили, пропало? Пятистворчатая ширма, разукрашенная листовым золотом? Трёхфутовый золотой Будда? Сворачивающаяся настенная картина? Олень, вырезанный из старинного дерева? А уверены вы, что это была пятистворчатая ширма? У японских ширм обычно чётное число створок.
Газетчики медленно и задумчиво вернулись в квартиру пятнадцать: Банзен тащил свою камеру, Квиллер нёс на плече кота.
– Пенниманский благотворительный фонд! повторил он.
– Ты знаешь, кто такие эти Пенниманы, а? – Да, знаю. Они живут на Тёплой Топи. И они – владельцы «Утренней зыби».

ПЯТНАДЦАТЬ

Квиллер продиктовал по телефону переписчику «Прибоя» подробности убийства Дэвида Лайка, а Банзен позвонил жене:
– Вечеринка кончилась, солнышко? Скажи девочкам, что я прямо лечу, чтобы поцеловать их на ночь… Ничего. Ни грамма. Просто просидели кружком и весь вечер проговорили. Солнышко, ты же знаешь, – я ничего подобного не сделаю!
Фотограф покинул «Виллу Веранда», чтобы вернуться на Дивную Опушку, а Квиллера стал беспокоить длительный транс, в котором находился Коко. Выказывал ли кот присущее его сородичам хладнокровие или впал в шок? По возвращении в квартиру ему бы полагалось порыскать по дому, проверить, не окажется ли, случаем, на кухне каких‑нибудь остатков, свернуться на голубой подушечке на верхушке холодильника. Вместо всего этого он съёжился на голом паркете под письменным столом, глядя широко раскрытыми глазами в никуда. Судя по позе, ему было холодно. Квиллер укрыл его своей старой вельветовой спортивной курткой, устроив из неё над котом что‑то вроде навеса, и не получил никакой признательности – кот и ухом не повёл.
Квиллер и сам устал от пережитых волнений: исчезновение Коко, ужасающая банзеновская авантюра и обнаружение мертвого Лайка… Но, улегшись в кровать, заснуть он не смог. Ворочался да ворочался с боку на бок – вопросы, вопросы…
Вопрос: кому понадобилось уничтожить беспечного, щедрого Дэвида Лайка? Он был равно любезен с мужчинами и женщинами, с молодыми и старыми, с клиентами и конкурентами, с прислугой на кухне и гостями в гостиной. Правда, когда они отворачивались, он говорил о них совсем иначе, но всё же его все любили.
Вопрос: могла ли тут вмешаться зависть? У Лайка было всё: внешность, талант, успех, друзья. В тот вечер ему назначили свидание. Возможно, женщину преследовал ревнивый друг или муж. Или – имелась и такая возможность, – быть может, свидание было не с женщиной?
Вопрос: почему Лайк надел это броское кольцо – и никакого костюма, за исключением халата? И почему постельное покрывало было снято и аккуратно сложено заранее ещё вечером? Квиллер нахмурился и подул себе в усы.
Вопрос: почему соседи не услышали ни шума, ни выстрела? Возможно, звук в телевизоре Лайка намеренно включили на полную мощность. И соседи относили всё, что слышали, к телепрограмме. Замечательное изобретение – телевидение.
Вопрос: где был Коко во время этого происшествия? Что он видел? Как себя повел? Почему сейчас он в таком состоянии?
Квиллер в сотый раз перевернулся с левого бока на правый. Светало, когда он наконец заснул, и снились ему телефонные звонки. Читатели звонили ему, задавая неразрешимые вопросы. Трррень  ! «Какие цвета вы смешиваете, чтобы получить небесно–голубовато–розовый?» Трррень!  «Где бы мне купить датское кресло, сделанное в Японии?» И главный редактор – туда же. Трррень!  «Квилл, это Харолд! Мы намерены застелить ковром печатный цех. Как вам цвет кукурузного коричневатого виски?»
Когда зазвонивший наяву телефон наконец извлёк Квиллера из путаного сна, он бросил в трубку бессмысленное «хелло!».
Голос на другом конце провода сказал только «Старквезер», а потом смолк.
– Да? – крикнул Квиллер, подыскивая слова. – Как вы?
– Разве это не… разве это не ужасно? – выдавил партнер Лайка. – Я всю ночь не спал.
Вчерашние события вновь затопили Квиллеров разум.
– Это был удар, – согласился он. – Я этого не понимаю.
– Есть там что‑нибудь… я имею в виду – могли бы вы…
– Чем могу служить, мистер Старквезер?
– Ну, я думал… если вы смогли узнать, что… что они собираются написать в газете…
– Я сам надиктовал этот материал, – сказал Квиллер. – Минувшей ночью я передал его по телефону – только голые факты, основанные на докладе врача и заключении детективов. Сюжет пройдет сегодня утром в первом же выпуске. Если будет какое‑нибудь продолжение, редактор, вероятно, пригласит меня… А почему вас это беспокоит?
– Ну, я бы не хотел… не хотел бы… чтобы пала какая‑нибудь тень – если вы понимаете, что я имею в виду…
– Тень на студию, хотите вы сказать?
– Некоторые из наших заказчиков, знаете ли… они очень…
– Вы боитесь, Что газеты поднимут вокруг этого дела шумиху? Вас это тревожит? Я не знаю, конечно, насчет «Утренней зыби», мистер Старквезер. Но вам нечего тревожиться относительно «Прибоя». Кроме того, не понимаю, кто вообще может сказать что‑нибудь, Что может повредить студии.
– Ну, вы знаете… Дэвид и его вечеринки… его друзья… вы же знаете, каковы эти юные холостяки…
Квиллер теперь полностью проснулся.
– Есть у вас какие‑либо соображения о возможных мотивах?
– Понятия не имею…
– Ревность, к примеру?
– Не знаю я…
– Как по‑вашему, здесь есть связь с Дэвидовой коллекцией восточного искусства?
– Я просто не знаю… – всё тем же беспомощным тоном ответил Старквезер.
– Вы достаточно хорошо знаете его коллекцию, чтобы определить, не пропало ли что‑нибудь?
– Это то, о чем минувшей ночью хотела узнать полиция…
– Вы сумели ей помочь?
– Я пришёл туда как раз вовремя – в квартиру Дэвида…
– И что вы там обнаружили?
– Некоторые из лучших его вещей были заперты в чулан. Не знаю почему…
– Могу вам сказать почему, – заявил Квиллер. – Дэйв убрал их перед тем, как мы приступили к съёмке.
– Ох, – сказал Старквезер.
– А вы знали, что мы собираемся фотографировать квартиру Дэвида?
– Да, он упоминал об этом… Из головы вылетело…
– Говорил он вам, что намерен убрать кое‑что из произведений искусства?
– Вряд ли…
– Дэйв говорил мне, будто у него были некоторые вещи, – он не хотел, чтобы публика знала, что они находятся у него. Они были крайне ценные?
Старквезер замялся;
– Некоторые из вещей были… ну…
– Ане были они горяченькими, а?
– Что?
– Это были краденые ценности?
– О нет, нет! Он столько за них заплатил!
– Не сомневаюсь, что заплатил, – согласился Квиллер, – но я говорю об источнике этих вещей.
– Ну, они были – я догадываюсь, что вы скажете, – экспонатами музейного уровня…
– Многие обеспеченные коллекционеры владеют предметами музейного уровня, не так ли?
– Но некоторые из вещей Дэвида не должны были покидать ту страну… То есть Японию…
– Понимаю, – сказал Квиллер. Он чуточку подумал. – Вы имеете в виду, что они якобы охранялись государством?
– Что‑то вроде этого…
– Национальное достояние?
– Кажется, как раз так их и называют…
– Хмм… А полицейским вы это рассказали, мистер Старквезер?
– Нет…
– Почему?
– Они ни о чем таком не спрашивали…
На какой‑то миг Квиллер возликовал. Уж он–то мог себе представить грубого Войцека, допрашивающего лаконичного Старквезера. Потом он продумал ещё один вопрос:
– Можете ли вы припомнить кого–либо, кто выказывал особый интерес к этим «охраняемым» предметам?
– Нет, но я хочу знать…
– Что? Что вы хотите знать, мистер Старквезер? Партнер Лайка закашлялся.
– Несёт ли студия ответственность… я разумею, если обнаружится что‑нибудь незаконное… могли бы они…
– Сомневаюсь. Почему вы не поспите, мистер Старквезер? Почему не примете таблетку и не попробуете уснуть?
– О нет!.. Я должен идти в студию… Я же не знаю, что сегодня произойдет… Ужасная, знаете, нервотрёпка…
Когда Старквезер повесил трубку, Квиллер чувствовал себя так, будто ему выдернули все зубы. Он пошёл в кухню сделать кофе и увидел там Коко, растянувшегося на холодильниковой подушечке. Кот лежал на боку, откинув назад голову и закрыв глаза. Квиллер заговорил с ним – он и усом не шевельнул. Он погладил кота, и тот испустил во сне глубокий вздох. Задняя лапа Коко подрагивала.
– Сны смотришь? – спросил Квиллер. – Что тебе снится? Цыплячье кэрри? Люди с ружьями, издающими грохот? Я и в самом деле хочу знать, чему ты был свидетелем.
Когда телефон зазвонил ещё раз, звонок прервал Квиллерово бритье, и он ответил с тихим недовольством. Он видел в бритье возвышенный обряд: частью – поклонение предкам, частью – подтверждение мужественности, частью – проявление респектабельности, и обряд этот требовал предельного артистизма.
– Это Коки, – сказал задыхающийся голос. – Я только что услышала по радио объявление о Дэвиде Лайке. Я не могу этому поверить.
– Всё так, он убит.
– Как по‑вашему, кто это сделал?
– Откуда мне знать?
– Вы сердитесь на меня? – спросила Коки. – Сердитесь, потому что я предложила на обложку эллисоновский дом.
– Я не сержусь, – ответил Квиллер, смягчая тон. Он сообразил, что ему может понадобиться задать Коки несколько вопросов. – Я бреюсь. У меня все лицо в пене.
– Простите, что так рано звоню.
– Я вам скоро перезвоню, и мы пообедаем.
– Как там Коко?
– Прекрасно.
После прощания у Квиллера возникла идея. Он стёр с лица пену, разбудил Коко и посадил его на словарь. Коко выгнул спину в напряжённом, вибрирующем потягивании. Он встопорщил усы, потупил глаза и широко зевнул, показав тридцать зубов, ребристое нёбо, пять дюймов языка и добрую половину глотки.
– О'кей, давай сыграем, – предложил Квиллер. Коко трижды повернулся на месте, потом перекувырнулся и принял ленивую позу на раскрытых страницах словаря.
– Игра! Игра! Играть! – Квиллер впился ногтями в страницы, чтобы напомнить.
Коко скромно перевернулся на спину и удовлетворенно изогнулся.
– Бездельник! Да что с тобой случилось?
Коко не согласился сотрудничать, пока Квиллер не помахал у него под носом сардинкой. Однако игра оказалась невыразительной: Майами  и Майданек , лук  и лукавый , скандал  и Скандинавия  . Квиллер надеялся на более существенный улов. Правда, ему пришлось признать, что в паре слов был какой‑то смысл. Открытая им банка сардин гласила: Сделано в Норвегии  .
Квиллер поспешил к себе в офис и схватил следующий выпуск «Любезной обители». Но мысли его витали где‑то вдалеке от журнала. Он подождал, пока, по его расчёту, Старквезер не доберется до студии, и позвонил домой к миссис Старквезер.
Она разрыдалась.
– Не правда ли, это ужасно! – закричала она. – Мой Дэвид! Мой дорогой Дэвид! Кому вздумалось учинить такое?!
– Трудно понять, – сказал Квиллер.
– Он был так молод! Всего тридцать два, знаете. И так полон жизни, талантливых идей. Не знаю, что Старк будет без него делать!
– У Дэвида были враги, миссис Старквезер?
– Не знаю. Я вообще думать не могу. Я так расстроена.
– Может быть, кто‑нибудь завидовал успеху Дэвида? Была кому‑нибудь выгодна его смерть?
Слёзы перешли в шмыгание носом.
– Особой выгоды никто не получил бы. Дэвид жил широко, и всё проматывал. Он не сберёг ни пенни. Старк всегда его предостерегал.
– А что будет с Дэвидовой долей в студии? – спросил Квиллер со всей небрежностью, какую мог изобразить.
– О, она, конечно, отойдет Старку. Таково было соглашение, Старк вкладывал в бизнес все деньги, а Дэвид талант. У него так много его было! – всхлипнув, добавила она.
– Была у Дэйва какая‑нибудь семья?
– Никого. Ни одной живой души. Я думаю, оттого он и затевал так много вечеринок. Хотел, чтобы вокруг него были люди, и думал, что должен покупать их привязанность. – Миссис Старквезер испустила шумный вздох. – Но он ошибался. Люди и без того его обожали.
Квиллер закусил губу. Ему хотелось сказать: «Да, но разве он был не скотина? Разве не говорил гадостей о людях, которые теснились вокруг? Разве вы не знаете, что Дэвид звал вас пьянчужкой средних лет?»
Но вместо этого он сказал:
– Интересно, что будет с его коллекцией восточного искусства?
– Не знаю, право, не знаю. – Её тон стал тверже. – Однако я могу припомнить трёх или четырёх паразитов, которым хотелось бы наложить на коллекцию лапу.
– Не знаете ли, упомянуты произведения искусства в завещании Дэвида?
– Нет, не знаю. – Она чуть‑чуть подумала. – Я не удивилась бы, узнав, что он оставил коллекцию молодому японцу, который у него стряпал.
– Почему вы так думаете?
– Они были очень близки, Дэвид положил начало поварской карьере Юши. И Юши был предан Дэвиду. Мы все были преданы Дэвиду. – Слезы возобновились. – Я рада, что вы меня не видите, мистер Квиллер. Я ужасно выгляжу. Плачу, плачу и не могу остановиться. Благодаря Дэвиду я чувствовала себя молодой. И вдруг стала такая старая…
Затем Квиллер позвонил в «ОРГУР». Он узнал вкрадчивый голос, ответивший ему.
– Боб, это Квиллер из «Прибоя».
– А, в самом деле! Телефонные провода нынче так и гудят. Телефонная компания может декларировать сверхдоход.
– Что вы слышали об убийстве Дэйва?
– Увы, ничего такого, что стоило бы повторить.
– На самом‑то деле я звоню, – быстро нашёлся Квиллер, – чтобы спросить про Юши. Не знаете ли, можно будет его пригласить постряпать для банкета? Я даю вечеринку в честь одного парня, который собирается жениться.
– Уверен, – сказал Орекс, – что у Юши теперь будет масса времени – ведь Дэвид в мире ином… Он вписан в телефонную книгу под рубрикой «Международная кухня»… А увидим ли мы вас на посмертном возлиянии?
– А что это такое?
– О, разве вы не знаете? Когда Дэвид писал завещание, то выделил деньги на пьянку с коктейлями – для всех своих друзей – в «Толедо»! Без нытья – только смех, танцы и выпивка, пока не кончатся деньги. А в «Толедо» они очень быстро кончаются.
– Дэвид был воистину личностью! – сказал Квиллер. – Я хотел бы написать о нём очерк для газеты. Кто были его лучшие друзья? Кто сможет меня хорошенько о нём проинформировать?
Орекс на несколько секунд замялся:
– Старквезеры, конечно, и Нойтоны, и милый Юши, и несколько бесстыжих бездельников вроде меня.
– А враги?
– Возможно, Жак Буланже, но в наши дни трудно отличить друга от врага.
– А были в его жизни девушки?
– Ах да, девушки, – сказал Орекс. – Была у него Луиза Звери, но она вышла замуж и уехала. И было ещё создание с длинными прямыми волосами, которое работает на миссис Мидди, – забыл, как её зовут.
– По‑моему, – отозвался Квиллер, – я знаю, кого вы имеете в виду.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Квиллер взял такси, чтобы добраться до Сорбоннской студии. О визите он условился по телефону: женщина с обворожительным французским акцентом пригласила его приехать tout de suite , если он желает rendevous  с мсье Буланже.
В такси он снова задумался о Коки. Теперь он знал! Коко учуял её обман. Коко пытался выразить это сообщение, когда ущипнул Коки за голову и лизнул фотографию из её бумажника.
Квиллер уловил только общие контуры снимка, но почти догадался, чьё подобие лизнул кот: эта артистическая поза, эти светлые волосы! А теперь он знал! Коки, столь искренняя, столь безоружная, – оказалась способна на двойную игру! Позволила Квиллеру представить ей Дэвида, и дизайнер принял игру – лишь чуть заметно изменился его взгляд. Сыграл ли он джентльмена в импровизированной сценке? Или был предварительный сговор?

Если Коки обманула Квиллера один раз, то, вероятно, обманула его и второй. Не была ли заварушка с эллисоновским домом её работой? Не было ли у неё связей с «Утренней зыбью»?
– Вам этот дом нужен? – спросил шофер, освобождая Квиллера от этих отвратительных видений.
Такси остановилось прямо перед претенциозным особнячком, миниатюрным вариантом тех павильонов, что французские монархи строили для своих фавориток.
Интерьер Сорбоннской студии внушал благоговейный ужас скопищем сливочно‑белого мрамора, белых ковров, белой мебели и хрустальных канделябров. Толстый тисненый ковер, казалось, был сделан из меренг. Квиллер ступил на него с осторожностью.
В доме стояла ватная тишина, пока из‑за складной ширмы не появилась молодая темнокожая женщина редкой красоты.
– Bonjour, m'sieu . Чем могу служить?
– У меня назначена встреча с мистером Буланже, – сказал Квиллер. – Я из «Дневного прибоя».
– Ah, oui . Мсье Буланже на телефонье с клиенталь, но я доложу о вашем приходано.
Она виляющей походкой скрылась за ширмой, которая оказалась зеркальной, и Квиллер поймал собственное отражение, чопорно оценивающее её удаляющуюся фигуру.
В тот же миг красивый негр с козлиной бородкой широкими шагами вышел из внутренних помещений.
– Хелло, – сказал он с улыбкой. – Я – Джек Бейкер.
– У меня назначена встреча с мистером Буланже, – повторил Квиллер.
– Я он самый и есть, – улыбнулся дизайнер. – Жак Буланже – для клиентов, Джек Бейкер – для родичей и прессы. Пойдемте ко мне в офис, s'l vous plait .
Квиллер прошёл за ним в бледно‑голубую комнату с плюшевым ковром, бархатными стенами и изящными креслами. Задрав голову, он глянул на потолок, сплошь затянутый складками голубого шёлка, собранного в центре в розетку.
– Мужчина, я знаю, о чем вы думаете  , – рассмеялся Бейкер. – Это и в самом деле минувший день. Mais malheureusement , это то, чего ждут клиенты. Я из‑за этого ослом себя чувствую, но это – заработок. – Глаза его были полны веселья, которое своей лёгкостью начало заражать и Квиллера. – Как вам нравится приёмная? Мы только что закончили её отделку.
– Мне кажется, она что надо, если вам по вкусу сплошное белое, – ответил Квиллер.
– Не белое! – Бейкер преувеличенно содрогнулся. – Это цвет минеральной воды Виши. В нём есть оттенок зелени лука–порея.
– Такого типа дизайн вы и делаете для своих заказчиков? – спросил репортёр. – Мы хотели бы сфотографировать один из ваших интерьеров для «Любезной обители». Говорят, вы делаете множество интерьеров на Тёплой Топи.
Дизайнер заколебался:
– Не хочу, чтобы вам показалось, будто я не расположен сотрудничать, но, vous savez , мои клиенты не гонятся за рекламой такого рода. И если совсем начистоту, оформление, которое я делаю на Тёплой Топи, qu'est ‑ ce qu'on dit , не стоит освещения в прессе. Я его невысоко ставлю! Все мои клиенты – мещане. Им нравятся стёртые клише, предпочтительно французские клише, да и то худшие. Эх, если бы я мог показать вам дизайн с воображением и бесстрашием… Пусть не слишком большого вкуса, но большой самобытности…
– Плохо дело, – сказал Квиллер. – А я‑то надеялся, что мы услышим от вас великосветские имена вроде Даксбери или Пеннимана.
– Жаль, – откликнулся дизайнер. – Искренне жаль. А газетчиков я ценю. Фактически не кто иной, как американский репортёр, и представил меня в Париже первой моей клиентке – миссис Даксбери. – Он удовлетворенно засмеялся. – Не хотите ли выслушать всю эту сумасшедшую историю? C'est formidable 
– Валяйте. Вы не возражаете, если раскурю трубку?
Бейкер начал рассказ с явным удовольствием:
– Родился я именно тут, в этом городе, на самом–самом дне, если вы понимаете, что я имею в виду. Каким–то образом я получил образование в колледже и закончил его со степенью бакалавра изящных искусств, которая давала мне право – ma foi ! – работать на дизайнерскую студию, развешивая драпировки. Потому–то я сберёг свои гроши и поехал в Париж, в Сорбонну. C'est bien cа . – Лицо дизайнера смягчилось. – И там–то я и был открыт мистером и миссис Даксбери – прекрасной парочкой, котиком и кошечкой.
– А они знали, что вы из их родного города?
– Mais non!  Ради моды я говорил по‑английски с французским акцентом и отпустил эту вот живописную бородку. Даксбсри купили весь этот экзотический наборчик и – хвала им! – пригласил меня оформить их тридцатикомнатный дом на Тёплой Топи. После чего все прочие значительные семьи и возжелали заполучить негра‑дизайнера Даксбери из Парижа. Французского акцента я не оставлял, vous savez  !
– А долго ли вы хранили тайну?
– Это давно не тайна, но, по правде говоря, скольких бы мы этим смущали? Так мы все и наслаждаемся этим маленьким безобидным divertissement . Я притворяюсь французом, а они – не ведающими об этом. C'est parfait! 
В офис, неся золочёный поднос, вошла изумительной красоты девушка. На подносе высились изящные чайные чашки, золочёный чайник, лежали ломтики лимона.
– Моя племянница, Верна, – представил её дизайнер.
– Привет! – бросила она Квиллеру. – Дозрели для кайфа? Лимон или сахар? – У неё не было и следа французского акцента. Она была американизирована, очень молода, но наливала чай с аристократическим изяществом.
– А кто делал дизайн на Тёплой Топи до того, как на сцену явились вы?
– Eh bien , – криво улыбнулся дизайнер, – это были Лайк и Старквезер.
Он подождал Квиллеровой реакции, но репортёр был мастак скрывать свои чувства за густыми своими усами.
– Вы понимали, что увели у них всех клиентов? – C'est la vie . Клиенты – народ непостоянный. К тому же они – стадо баранов, особенно на Тёплой Топи.
Бейкер был откровенен, и Квиллер решил действовать открыто:
– Как же вышло, что вы не добрались до банковского счёта Джорджа Вернига Тейта?
Дизайнер взглянул на племянницу, а она – на него. Затем Джек Бейкер чарующе улыбнулся.
– В Тейтовой семье были какие‑то сильные переживания, – осторожно сказал он. – Pourtant  Дэвид Лайк сделал славную работенку. Я бы ни за что не использовал в холле эти полосатые обои, да и лампы там самые невероятные, но Дэвид постарался вовсю. – Лицо у него переменилось, выразив печаль – то ли подлинную, то ли притворную. – И вот теперь я потерял лучшего своего конкурента. А какой в игре интерес, если нет соперничества?
– Я хочу написать статью о Дэвиде Лайке, – сказал Квиллер. – Не могли бы вы высказаться о нём как конкурент?
– Чтобы процитировать? – с хитрым взглядом спросил Бейкер.
– Как давно вы знали Лайка?
– С незапамятных времен. С тех пор, когда оба мы были весьма далеки от респектабельности. До того, как имя его стало – Лайк.
– Он поменял имя?
– Оно было труднопроизносимым и не очаровательным. Дэйв решил, что Лайк будет звучать куда более лайково.
– Вы были в хороших отношениях?
– Tiens!  В высшей школе мы были дружками – парочка эстетов среди своры семифутовых футболистов и головорезов‑тинейджеров. Втайне я чувствовал превосходство над Дэвидом, потому что у меня имелись родители, а он был сирота. Затем я окончил колледж и работал на него – измерял окна и сверлил в деревянных карнизах дырочки, так что Лайк смог, продавая драпировки по пять тысяч долларов, приступить к великосветским дебютам на Тёплой Топи. Пока я иссушал себе мозги, учась в школе и моя посуду, чтобы заработать на кусок хлеба, он трудился над имиджем и обесцвечивал волосы – и кто знает, на что ещё он тратил свои денежки. Это было обидно, приятель; это было обидно!
Квиллер с сочувственным видом попыхивал трубкой.
– Dites onc , я взял реванш, – широко улыбнулся Бейкер. – Я вернулся из Парижа и увёл у него всю клиентуру на Тёплой Топи. И чтобы это подчеркнуть, въехал в тот же дом, где он жил, – только в квартиру подороже, этажом повыше.
– Вы живете на «Вилле Веранда»? Я тоже.
– Шестнадцатый этаж, юг.
– Пятнадцатый этаж, север.
– Alors , мы с вами – пара снобов, – заключил Бейкер.
У Квиллера был ещё один вопрос:
– Нет ли у вас предположений о мотивах убийства – как у конкурента, бывшего друга и соседа Дэвида?
Дизайнер вздрогнул:
– Quisoil?  Он был жесткий человек – как в личной жизни, так и в бизнесе.
– А я думала, он был клёвый‑преклёвый, – заметила Верна.
– Vraiment, chйrie , у него был прекрасный фасад, но он, скажем так, был не прочь всадить нож вам в спину.
– Я никогда прежде не встречал столь обаятельных людей, – сказал Квиллер.
– Eh bien!  – Бейкер сжал челюсти и помрачнел.
– Ну, я, вероятно, увижу вас возле надгробия, – сказал репортёр, вставая, чтобы уйти.
– Поднимайтесь как‑нибудь вечерком на шестнадцатый этаж закусить, – предложил дизайнер. – Моя жена поистине великий кулинар.
Квиллер вернулся в офис, чтобы вычитать гранки, и обнаружил записку – немедленно явиться к главному редактору.
Перси был далеко не в лучшем настроении.
– Квилл, – резко сказал он, – я знаю, что вы без особого энтузиазма приняли пост редактора «Любезной обители», и, по‑моему, я был не прав, что надавил на вас
– Что вы имеете в виду?
– Я не виню вас за целый ряд промахов per se  , но журнал вечно попадает в какие‑то истории.
– Поначалу эта идея мне действительно не понравилась, – согласился Квиллер, – но теперь я прикипел к ней всей душой. Это интересное направление.
– Этот кошмар минувшей ночью, – покачал головой Перси. – Это убийство! Почему такое случается именно с вами? Иногда ведь бывают и психологические причины для того, что мы называем «сглазом». Возможно, нам следует поменять вам задание. Первого октября уходит Андерсон…
– Андерсон! – с неприкрытым ужасом вскрикнул Квиллер. – Церковный редактор!
– Допустим, вы повели бы церковные новости, а «Любезную обитель» можно бы перекинуть на женский отдел, которому она и должна была принадлежать изначально.
Квиллеровы усы вздыбились.
– Если бы вы, Харолд, разрешили мне покопаться в преступлении с самого начала, я нашёл бы кое‑какие улики. Есть силы, действующие против нас! Мне, например, довелось узнать, что Фонд полицейских вдов получил приличное пожертвование от владельцев «Утренней зыби». Примерно тогда же, когда оперативники нагрянули в дом Эллисон.
Перси выглядел измученным.
– Они и от нас кое‑что имеют. Пожертвования каждый сентябрь делают обе газеты.
– Тогда всё в порядке. Может быть, это было и не вознаграждение, но об заклад побьюсь, совпадение по времени оказалось не случайным! К тому же я подозреваю заговор вокруг Тёплой Топи.
– На чём же основываются ваши подозрения? Квиллер пригладил усы.
– Я пока что не могу назвать свой источник, но при дальнейшем расследовании…
Главный хлопнул по столу в знак окончания разговора:
– Давайте, Квилл, сойдёмся на том, что предлагаю я. Вы кладете следующий воскресный журнал под сукно, а потом отдаете его под опеку Фрэн Ангер.
– Подождите! Дайте мне ещё неделю, прежде чем принять решение. Обещаю, нас ожидают удивительные события!
– За последние пятнадцать дней у нас нет ничего, Кроме удивительных событий.
Квиллер не ответил, но и не отошёл от стола Перси. Просто глядел на главного в упор и ждал положительного ответа – трюк, который он перенял у Коко.
– Ладно. Ещё одна неделя, – сказал главный. – И будем надеяться, что никто не подложит бомбу в пресс‑центр.
Квиллер вернулся в отдел публицистики в смятенных чувствах: надежда в его душе боролась с целым ворохом сомнений. Он позвонил по добавочному номеру «Прибоя» в полицейском управлении и поговорил с Лоджем Кендалом.
– Есть новости об убийстве?
– Ни звука, – ответил полицейский репортёр. – Они читают насквозь адресную книжку Лайка. Это внушительный список.
– Они нашли какие‑нибудь интересные отпечатки пальцев?
– Не только пальцев, но и лап.
– Дайте мне знать, если что‑нибудь прорежется, – попросил Квиллер. – Между нами говоря, от этого зависит моя работенка.
В шесть, когда Квиллер уходил обедать, он столкнулся в лифте с Оддом Банзеном.
– Эй, тебе нужны фотографии Тейтова дома? – спросил Банзен. – Они уже неделю валяются у меня в ящике стола. – Он вернулся в фотолабораторию и вынес оттуда большой конверт. – Я сделал для тебя большой формат, такой же, как для полиции. А на что они тебе?
– Думал отдать их Тейту.
– Так и знал. Я основательно повозился с отпечатками.
Квиллер отправился в пресс‑клуб, загрузил на шведском столе тарелку и унес её в дальний угол бара, где мог в одиночестве поесть и обдумать открытия этого дня: взаимоотношения Коки и Лайка, его неказистое начало, мальчишескую дружбу, которая прокисла, национальные сокровища, коим следовало бы оставаться в Японии, и странный статус Юши. Днём Квиллер пытался дозвониться до Международной кухни, но автоответчик Юши сообщил, что повара нет в городе.
Попивая кофе, он вскрыл конверт. Фотографии производили впечатление. Банзен увеличил их в одиннадцать‑четырнадцать раз, а края оставил нерезкими. Поблизости крутился бармен, оттирая со стойки несуществующее пятно и выказывая любопытство.
– Тейтов дом, – сказал Квиллер. – Собираюсь отдать их владельцу.
– Он их оценит. Людям нравится получать фотографии своих домов, малышей, домашних животных и всего такого прочего. – Бруно сопроводил это глубочайшее наблюдение важным кивком.
– Вы когда‑нибудь слышали, чтобы коты лизали глянцевые фотографии? Вот что проделывает мой кот. Он ещё и клейкую ленту ест.
– Это нехорошо, – заметил бармен. – Вам надо с этим что‑то делать.
– Вы считаете, ему это может навредить?
– Это ненормально. По‑моему, ваш кот, как говорится, сдвинутый.
– А с виду он совершенно счастлив и здоров. Бруно умудренно покачал головой:
– Этот кот нуждается в помощи. Вам бы показать его псикотиатру.
– ПсиКОТиатру? – переспросил Квиллер. – Я и не знал, что такие бывают.
– Могу подсказать вам, где найти сведущего человечка.
– Ну спасибо, – отозвался репортёр. – Если решу показать Коко кошачьему дурдоктору – созвонюсь с вами.
Он сходил за второй порцией, завернул в бумажную салфетку ломтик индейки и взял такси, чтобы ехать домой, на «Виллу Веранда».
Едва выйдя из лифта, он принялся звякать ключами. Это был сигнал для Коко. Кот всегда бежал к дверям и издавал в знак приветствия пронзительный сиамский клич. Частью ритуала была и нарочитая возня с замком, и чем дольше Квиллер копался, тем громогласнее становилось приветствие.
Но в этот вечер приветственного клича не последовало. Квиллер открыл дверь и быстро оглядел три излюбленных пристанища Коко: в северо‑восточном углу среднего дивана, на стеклянной крышке кофейного столика – охлаждающей поверхности в тёплые дни – и на третьей книжной полке между мраморным бюстом Сафо и экземпляром «Клубнички», куда Коко удалялся, если в квартире было прохладно. Ни в одном из трех убежищ не было даже намёка на кошачье присутствие.
Квиллер прошёл на кухню и взглянул на холодильник, рассчитывая увидеть светлый меховой комочек на голубой подушечке – безголовый, бесхвостый, безногий и мирно сопящий. Но Коко не было и здесь. Он позвал кота и не получил ответа. Принялся искать под кроватью, за драпри, в чуланах, в выдвижных ящиках, даже в бюро со стереопроигрывателем. Пооткрывал кухонные шкафчики. В какой‑то миг схватился даже за дверцу холодильника. Нет Коко. Заглянул в духовку…
Всё это время Коко невозмутимо наблюдал за безумными поисками своего хозяина из недр зелёного кресла с подголовником. Квиллер что‑то удивлённо проворчал, уловив наконец взгляд из глубин мехового холмика, – похоже, только кошки умеют так «сливаться с пейзажем»… Потом забеспокоился. Коко сидел сгорбившись, выставив вперед плечи и глядя несчастными глазами.
– Да ты здоров ли? – спросил хозяин.
Кот, не раскрывая пасти, издал мышеподобный писк.
– Тебя что, тошнит?
Коко болезненно изогнулся и взглянул в угол кресла. В нескольких дюймах от его носа на сиденье валялся ворсистый клубок. Зелёный клубок.
– Это что такое? Ты где это взял? – недоумевал Квиллер.
Потом глаза его скользнули к подголовнику кресла. На подголовнике не хватало поперечного куска обивки, а ватин был весь изодран.
– Коко! – заорал Квиллер. – Ты жевал кресло? Это дорогое датское кресло в стиле модерн?
Коко закашлял и изверг ещё один комок вконец изжёванной зелёной шерсти.
– Что скажет Гарри Нойтон? – задохнулся Квиллер. – Да его удар хватит! – Потом он прогремел: Так это ты  жрал мои галстуки?!
Кот взглянул на хозяина и громко замурлыкал.
– Он ещё мурлыкать смеет! Ты, верно, чокнутый, если обивку жрёшь! Рехнулся! О боже! Только этого мне и недоставало – ещё одной проблемы!..
Коко снова хрипло закашлял, и вверх взлетел ещё один кусок мокрой зелёной шерсти.
Квиллер метнулся к телефону и набрал номер.
– Соедините меня с барменом! – крикнул он, и через миг услышал гвалт пресс‑клубовского бара, подобный реву урагана.
– Бруно! – завопил он. – Это Квиллер! Как мне связаться с этим врачом, с этим псикотиатром?!

СЕМНАДЦАТЬ

Наутро после того, как Коко слопал кусок датского кресла, Квиллер позвонил к себе в офис и сказал Арчи Райкеру, что у него визит к врачу и он будет позже.
– Неприятности? – спросил Райкер.
– Ничего серьезного, – ответил Квиллер. – Какая‑то пищеварительная проблемка.
– Вот так штука! А я‑то думал, желудок у тебя луженый, что у козла!
– Так оно и было, но сегодня ночью случилось кое‑что весьма неожиданное.
– Будь осторожен, – посоветовал Райкер. – Эти штучки могут привести и к чему‑нибудь похуже.
Бруно снабдил его телефоном доктора Хайспайта, но когда Квиллер позвонил, ему ответил мощный кошачий хор. Затем он услышал женский голос, простонародным говорком сообщивший Квиллеру, что он может явиться нынче утром, к одиннадцати. К его удивлению, она сказала, что приносить пациента нет необходимости. Она дала адрес – Мерчент‑стрит, и Квиллер вздрогнул.
Он приготовил Коко соблазн отельный завтрак – мясное желе и грудку пресс‑клубовской индейки – в надежде отвлечь аппетит кота от современной датской мебели. Обеспокоено попрощался и сел в автобус до Мерчент‑стрит.
Дом доктора Хайспайта находился в двух кварталах отэллисоновского и принадлежал к тому же типу старомодных особняков. В отличие от дома Эллисон, свежеокрашенного и с ухоженным двориком, клиника была явно запущена. Лужайка сплошь заросла сорняками. На крыльце не хватало половиц.
Квиллер позвонил в дверь с некоторым опасением. Он никогда не слышал о псикотиатрах, и ему претила мысль, что его может обмануть шарлатан. Не доставило бы ему удовольствия и стать жертвой глупого розыгрыша.
Женщину, подошедшую к дверям, окружали кошки. Квиллер отметил пятерых из них: тигровую, рыжеватую, одну шоколадно–коричневую и двух лоснящихся чёрных пантер. С кошек взгляд его перекочевал на ночные, без задников, шлепанцы женщины, на её сморщенные, спущенные чулки, на обвисший подол домашнего платья и, наконец, на её пухлое морщинистое лицо со сладкой улыбочкой.
– Входите, родненький, – поторопила она, – а то как бы кисы в щель не выбежали,
– Меня зовут Квиллер, – представился он, – У меня назначена встреча с доктором Хайспайтом.
Нос его улавливал слабые ароматы рыбы и лекарств, а взгляд исследовал холл, пересчитывая кошек. Они сидели на столе в холле, несколькими ярусами громоздились на лестничных ступенях и любознательно пялились из дверей. Сиамский котёнок с миловидной, слегка измазанной мордашкой принял деловитую позу в кювете с песком, занимавшей угол холла.
– Ай‑яй‑яй! Я не доктор, родненький, – сказала женщина. – Просто кошачий знаток, всем на свете нужный чуток. Чайку хотите? Ступайте в гостиную и будьте как у себя, а я покамест чайник поставлю.
В гостиной был высокий потолок и даже кое–какие архитектурные ухищрения, но мебель знавала и лучшие дни. Квиллер выбрал обитый стул, который на вид был менее других способен ужалить его ломаной пружиной. Кошки последовали за ним и теперь испытывали его шнурки или изучали его с безопасного расстояния. Он подивился кошачьему представлению о безопасном расстоянии – футов примерно семь, длина возможного среднего броска взрослого человека.
– Ну, родненький, так что же нас тревожит? – спросила миссис Хайспайт, опускаясь на качающееся сиденье и подхватывая диковинного абрикосового кота, чтобы усадить к себе на колени. – А я‑то ждала молоденького парнишку. Вы так тряслись, когда звонили.
– Я беспокоился о своем сиамце, – начал Квиллер. – Он замечательное животное, с необычными талантами, и очень дружелюбное. Но недавно его поведение изменилось. Он помешался на конвертах с клеем, клейкой ленте, марках и тому подобном. Он их лижет!
– Ай‑яй‑яй, а я вот сама не прочь как‑нибудь конвертик лизнуть, – отозвалась миссис Хайспайт, сильно раскачивая своё кресло и поглаживая абрикосового кота. – Глаз да глаз, сколько они разных разностей могут придумать.
– Но вы ещё не слышали самого худшего! Он начал есть ткани! Не только жует – глотает! Я думал, что галстуки мне портит моль, но выяснилось, что это кот. Он обгрыз мне три хороших шерстяных галстука а минувшей ночью сожрал кусок кресла!
– Вот теперь мы подходим к делу, – заметила женщина. – И то, что он грызёт, – всегда шерсть?
– Кажется, так. Кресло обито какой‑то шерстяной тканью.
– Это ему не повредит. Ежели он её не сможет переварить, так его вырвет.
– Звучит утешительно, – сказал Квиллер, – но это становится проблемой. Кресло, которое он ел, ценное и даже мне не принадлежит.
– Он этим занимается, когда вы дома?
– Нет, всегда в моё отсутствие.
– Бедный коток одинок. Сиамским кисикам нужна компания, да ещё как нужна, или они малость дуреют. И он целый день один–одинешенек?
Квиллер кивнул.
– А долго он с вами прожил?
– Около шести месяцев. Он принадлежал моему домовладельцу, которого убили в прошлом марте. Вы, может, помните убийство на Бленхейм‑плейс?
– Ай‑яй‑яй, помню, помню. Всегда читаю про убийства, а это было ещё какое кровавое. Они ухлопали его разделочным ножом. А этот бедный коток – он очень любил убитого?
– Это были родственные души. Никогда не разлучались.
– Вот вам и ответ, родненький. Бедный коток, похоже, получил шок. А теперь одинок.
Квиллер счёл необходимым оправдаться:
– Я очень люблю этого кота, У нас прекрасные отношения. Он ласковый, и время от времени я с ним играю.
Как раз после этого в комнату вошёл большой дымчато‑голубой кот и сделал громкое заявление.
– Чайник шумит, – перевела миссис Хайспайт. – Томми всегда даёт мне знать, когда чайник закипает. Схожу принесу ложки‑плошки и мигом вернусь.
Компания кошек не спускала с Квиллера глаз, пока женщина не вернулась с чашками и большим пузатым чайником.
– А много он разговаривает, этот ваш коток?
– Он всегда воет о том о сём.
– Наверно, маманя отпихивала его от себя, когда он кисёнком был. У таких всегда унылый разговор, и им нужно побольше любви, ещё как нужно. Он кастрированный?
Квиллер кивнул.
– Как раз то, что моя бабушка в старину называла «отставной кот‑джентльмен». Тут есть только одно средство. Вы должны завести ему в компанию другую кису.
– Держать двух кошек? – запротестовал Квиллер.
– Ничего‑ничего, двоих легче, чем одного. Они потешают друг друга и помогают мыться в местах, до которых трудно дотянуться. Коли у вашего кисика есть товарищ, вам не приходится протирать ему ушки ваткой с борной кислотой.
– А я и не знал, что мне полагается это делать.
– И не морочьте себе голову расходами на еду. Два счастливых кота едят не больше, чем один, у кого кругом пустота.
Квиллер ощутил на шее чьё‑то чуть заметное дыхание и, повернувшись, обнаружил хорошенькую сиамочку, которую приметил в холле, – теперь она взобралась на спинку его стула, обнюхивая ему ухо. – Чай можно разливать, – объявила миссис Хайспайт. – Люблю чашечку покрепче. В кувшине есть малость молока, коли вы не против.
Квиллер принял тонкую китайскую чашку, наполненную варевом цвета красного дерева, и заметил кошачью шерстинку, плавающую по поверхности.
– Вы продаёте кошек? – спросил он.
– Занимаюсь разведением редких, а бездомным хозяев подыскиваю. Что нужно вашему кисику – так это миленькая дамочка‑сиамочка, холощёная, разумеется. Но тут не будет двух больших разниц. Они всё равно знают, кто есть кто, и могут быть очень счастливы на пару. Как зовут вашего котка?
– Коко.
– Ай‑яй‑яй! Ну совсем как из Гилберта и Салливана ! – Потом она пропела замечательно добрым голосом: – Ибо женится он на Юм‑Юм, коли Бог даст ум. Раздражение ваше напрасно, ибо будет всё распрекрасно. Вам придётся, по мне, уступить этим двум, коли Бог даст ум.
Томми, большой голубоватый вестник, поднял голову и завыл. Тем временем сиамочка прокапывалась в Квиллеров карман.
– Спихните её, коли мешает. Она истая девчонка. Самочки всегда ластятся к мужчинам.
Квиллер погладил блеклую, почти белую шкурку, и котёнок, нежно замурлыкав, попытался погрызть его палец четырьмя зубками.
– Если уж мне заводить вторую кошку, – сказал он, – так, может быть, эту…
– Ай‑яй‑яй, а вот как раз эту я вам отдать не смогу. Она вроде особенная. Но я зато знаю, где живет сиротка, которой нужен хороший дом. Вы слыхали про миссис Тейт, которая умерла на прошлой неделе? Там случилось ограбление, про это ещё во всех газетах было.
– Что‑то слышал, – ответил Квиллер.
– Печальная история, ещё какая. Так у миссис Тейт была самочка‑сиамочка, а я и представить себе не могу, чтоб её благоверный стал теперь держать бедную кису.
– Почему вы так думаете?
– Ай‑яй‑яй, да не любит он кисок.
– Откуда вы это знаете?
– Киса – родом из одного выводка, который у меня в доме народился, и миссис – упокой её душу! – звонила ко мне за помощью. Бедная киса была такая нервозная, не ела, не спала… А теперь бедная женщина приказала долго жить, и никакого нету слуху, что стало с кисой… Позвольте вам подлить чайку, родненький.
Она подлила ему в чашку ещё чёрно‑красного варева с крутящимся гарниром из чайных листьев.
– А этот её муженек, – продолжала она, – из тех, кого так и пучит важностью, но – поимейте в виду! – мне долгонько пришлось ждать от него платы. А я – со всеми этими голодными ртами, которые надо набить!
Квиллеровы усы подавали ему сигналы. Он сказал, что в связи с обстоятельствами должен обдумать удочерение кошечки. Потом завязал шнурки ботинок, развязанные кошками, и встал, чтобы уйти.
– Сколько я вам должен за консультацию?
– Три доллара не слишком будет для вас дорого?
– Думаю, как‑нибудь справлюсь, – сказал он.
– А коли вам захочется пожертвовать несколько пенни на чашечку чайку, так они пойдут на покупку чего‑нибудь вкусненького для кисок. Просто бросьте их в плошку из‑под джема в холле на столе.
Миссис Хайспайт в окружении колышущихся хвостов проводила Квиллера до дверей; сиамский котёнок трогательно потёрся о его лодыжки. Он бросил два четвертака в банку из‑под джема.
– Коли понадобится помощь, родненький, звоните мне в любое время.
– Я забыл упомянуть ещё об одном, – спохватился Квиллер. – На днях меня навестила вечерком подруга, и Коко пытался её укусить. Не то чтобы злобное нападение – просто намек на укус. Но не куда‑нибудь, в голову!
– Что же делала леди?
– Коки ничего не делала! Она размышляла о своем бизнесе, когда Коко совершенно неожиданно прыгнул к её голове.
– Леди зовут Коки?
– Именно так её все и называют.
– Вам придется звать её как‑нибудь по‑другому, родненький. Коко подумал, что вы пользуетесь его именем. А кисик очень ревнует к своему имени, ещё как. Очень ревнует.
Когда Квиллер покинул кошариум на Мерчент‑стрит, то сказал себе, что диагноз миссис Хайспайт звучал вполне логично; попытка атаки против Коки мотивирована ревностью. У первой же телефонной будки он остановился и позвонил в студию Мидди.
По телефону Коки оказалась странно ласковой и сговорчивой. Когда он предложил вместе пообедать, она пригласила его на обед к себе. Сказала, что будут только запеканка и салат, но пообещала ему какой‑то сюрприз.
Квиллер вернулся к себе в офис и сел за статью. Пошло недурно. Слова текли легко, а те два его пальца, которые печатали, всё время ударяли по нужным клавишам. Заодно он ответил на несколько писем читателей, требовавших дизайнерского совета.
«Могу ли я положить стеганый mate l esse  в небольшое bergи re ?»
«Правильно ли будет поставить маленький сервант под высоким окном–фонарем?»
В покладистом своём настроении Квиллер говорил им всем: «Да. Конечно. Почему бы и нет?»
Как раз перед самым его уходом из офиса в пять тридцать ему позвонил заведующий библиотекой и сообщил, что Тейтово досье с газетными вырезками возвращено, и Квиллер прихватил его по пути из офиса.
Он хотел зайти домой и побриться перед визитом к Коки, и ему нужно было покормить кота. Не успел он выйти из лифта на пятнадцатом этаже, как услышал приветственные песнопения, а когда вошёл в квартиру, Коко начал хмельные гонки по комнатам. Он вскакивал на спинки кресел и с грохотом оттуда брякался. Взлетел на шкафчик со стереопроигрывателем и прокатился по всей его длине, смерчем светлой шерсти обогнул обеденный стол, смёл всё с письменного стола, повалил корзинку для мусора – всё время чередуя завывающий фальцет и баритональное рычание.
– Вот это энергия! – одобрил Квиллер. – Вот это мне нравится! – и спросил себя, уж не почувствовал ли кот, что получит подругу для игр.
Квиллер нарезал для Коко цыплячьей печенки и потушил её в масле, посыпав натёртым боковым срезом рокфора. Торопливо почистил и надел другой костюм и уцелевший клетчатый галстук. А там пробило и шесть тридцать, время выходить. Несколько секунд он колебался над досье из библиотеки – огромным конвертом со старыми светскими заметками, забытыми деловыми новостями и некрологами. У него заострились было усы, но желудок решил, что досье может и подождать.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Коки жила на верхнем этаже дома старинной постройки, и Квиллер, вскарабкавшись по трём лестничным пролётам, тяжело дышал, когда подходил к её квартире. Она открыла дверь, и он утратил способность дышать вовсе.
С ним поздоровалась восхитительная незнакомка. Впрочем, эти скулы, виски, подбородок и уши Квиллер уже где‑то видел. А вот волосы, прежде как шлем, соединенный с кольчугой, охватывавшие голову и плечи, теперь были собраны на затылке в золотую копну. Квиллера очаровали длинная шея и изящная линия подбородка Коки.
– Вы великолепны! – сказал он.
Пока она сновала по квартире, хозяйничая и поправляя ненужные мелочи, глаза его следовали за нею. Меблировка была скудная, с налётом сдержанного щегольства; обтянутые чёрным холстом кресла, занавески цвета мешков из‑под помидоров и крашеные доски, опиравшиеся на глиняные цветочные горшки и образовывавшие книжные полки. Коки зажгла свечи и включила музыку, создавая праздничную атмосферу. Были тут даже две белые гвоздики, торчавшие из бутылки из‑под уксуса.
Квиллер благожелательно отметил бережливость Коки. Что‑то невесёлое, но достойное чудилось обитателю «Виллы Веранда» в этой комнате. Это задело его за живое, и на краткий миг у него появилось бредовое желание материально поддержать эту девушку. Он промокнул лоб носовым платком и спросил что‑то о музыке, струившейся из портативного проигрывателя.
– Шуберт, – нежно отозвалась она. – Я отказалась от Хиндемита. Он не идёт к моей новой прическе.
На обед она подала запеканку из рыбы и коричневого риса под соусом, посыпанную зеленью. Салат хрустел и требовал основательного прожёвывания, замедляя беседу. Потом подоспело мороженое из йогурта с инжиром, сдобренное подсолнуховыми семечками.
После обеда Коки налила в чашки травяного чаю (сказала, что это её собственная смесь из люцерны и толчёного калгана) и принудила гостя перейти в кресло поудобнее и подложить под ноги подушку, которую она соорудила из корзинки из‑под пива, обив её ворсистыми образцами ковров. Пока он раскуривал трубку, она свернулась на кушетке – обитом полосатой тканью матраце на ножках – и принялась вязать что‑то розовое.
– Что это? – задохнулся Квиллер, чуть не втянув в себя спичку, которой собирался чиркнуть.
– Свитер, – ответила она. – Я сама вяжу себе все свитеры. Вам нравится этот цвет? Розовое станет частью моего нового имиджа, поскольку в старом имидже мне не везло.
Квиллер разжёг трубку и подивился всемогуществу парикмахеров. «На нейрофизиологические изыскания по контролю над человеческим поведением тратятся биллионы, – размышлял он. – А ведь салоны красоты обходятся гораздо дешевле».
Некоторое время он наблюдал за угловатыми и в то же время грациозными движениями рук Коки, ловко управлявшихся с вязальными спицами, и вдруг спросил:
– Скажите‑ка мне честно, Коки. Вы знали специфику эллисоновского дома, когда предложили сфотографировать его для обложки?
– Честно – не знала.
– А вы часом не упомянули об этом тому парню из «Утренней зыби»?
– Какому парню?
– Майку Балмеру из их отдела распространения. Вы, кажется, его знаете. Ещё заговорили с ним в пресс‑клубе.
– Ах этот  ! На самом деле я его не знаю. Он прошлой весной купил у миссис Мидди несколько ламп и дал ей фальшивую купюру – вот почему я его запомнила.
Квиллер почувствовал облегчение:
– А я думал, у вас от меня секреты.
Коки прекратила вязать. Вздохнула:
– Есть один секрет, в котором мне надо бы признаться, потому что вы рано иди поздно сами узнаете… Вы такой проницательный!
– Профессиональная болезнь, отозвался Квиллер.
Он снова начал разжигать трубку, а Коки внимательно следила, как он выбивает её в пепельницу, прочищает, смотрит в неё, наполняет, утрамбовывает и подносит спичку.
– Что ж, – сказала Коки, когда всё было сделано, – это насчёт Дэвида Лайка. Когда вы привели меня на его вечеринку и представили мне его, я притворилась, будто мы с ним никогда не встречались.
– Но вы встречались, – сказал Квиллер. – На самом‑то деле вы носите в сумочке его фото.
– Откуда вы знаете?
– В воскресенье вечером вы разбросали всё, что было в сумочке, у меня на диване, а Коко выбрал фотографию Лайка и стал её лизать.
– Вы с вашим психованным котом – отменная пара! Холмс и Ватсон!
– Так значит, это правда?
Она беспомощно пожала плечами:
– Я одна из сонма женщин, павших перед этим человеком. Эти пастельные глаза! И этот голос, похожий на рокот барабанов!.. Конечно, это ни к чему не привело. Дэвид очаровывал каждую и ни одну не любил.
– Но вы всё ещё носите его карточку. Коки сжала губы, и ресницы её затрепетали.
– Я разорвала её – несколько дней назад.
Потом ей захотелось сделать всё разом: подкрашивать губы, менять пластинки, задувать свечи на обеденном столе, убирать в холодильник масло. Покончив с этой лихорадочной деятельностью, она снова уселась за вязанье.
– Поговорим‑ка о вас, – попросила она Квиллера. – Почему вы всегда носите красные клетчатые галстуки?
– Мне они по душе. – Он нежно потрогал свой галстук. – Вот этот – из шотландки клана Макинтошей. У меня был и галстук а‑ля Брюс, и Мак‑Грего‑ровский, но Коко съел их.
– Съел  их!
– Я грешил на моль, но виновником был Коко. Я рад, что он хоть до вот этого не добрался. Этот – мой любимый. Моя мать была из Макинтошей.
– Я никогда не слышала, чтобы коты ели галстуки.
– Поедание шерсти – невротический симптом, – авторитетно заявил Квиллер. – Вопрос вот в чём: почему он не тронул макинтошевский? У него было множество удобных случаев. Почему он пощадил мой любимый галстук?
– Он, верно, весьма тактичный кот. А ещё что‑нибудь он ест?
Квиллер угрюмо кивнул:
– Помните, у меня дома стоит датское кресло в стиле модерн? Так он съел и кусок этого кресла.
– Это шерсть, – заметила Коки. – Животного происхождения.
– Да квартира полна вещей животного происхождения: кресла из викуньи, замшевый диван, ковер из козьего пуха! Но Коко порвал любимое кресло Гарри Нойтона! Сколько мне придётся заплатить за новую обивку?!
– Миссис Мидди сделает это по сходной цене, – сказала Коки, – но ткань нам придётся выписать из Дании. А кто гарантирует вам, что Коко снова его не обтреплет?
Квиллер рассказал ей о миссис Хайспайт и планах удочерения Тейтовой кисы.
– Она сказала мне, что Тейт не любит кошек. А ещё сказала, что он тянет с оплатой счетов.
– Чем они богаче, тем труднее с них получить, – констатировала Коки.
– Но так ли богат Тейт, как полагают люди? Дэвид намекал, что его дизайнерские счета были не оплачены. А когда мы обсуждали, можно ли будет опубликовать Тейтов дом, Дэвид сказал, что, пожалуй, сумел бы убедить Тейта; это звучало так, словно у Дэвида было что‑то вроде рычага, который он мог пустить в ход. И Тейт в самом деле согласился с полнейшей готовностью. Почему? Потому что действительно сломался и склонен был не противоречить своему кредитору? Или по какой‑нибудь другой тайной причине? – Квиллер потрогал усы. – Иногда я думаю, что происшествие на Тёплой Топи было подтасовано. И вдобавок считаю, что полицейская версия насчёт мальчика–слуги не выдерживает никакой критики.
– Тогда что же с ним случилось?
– Либо он в Мехико, – сказал Квиллер, – либо убит. А если он в Мехико, то либо приехал сам по себе, либо был послан заговорщиками. А если был послан, нефрит либо при нём, либо он невиновен. А если нефрит у него, ставлю десять против одного, что Тейт планирует на ближайшее будущее путешествие в Мехико. Он едет отдыхать. Если он направляется на запад, то, вероятно, полетит в Мехико.
– Можно ехать на запад, направляясь на восток, – заметила Коки.
Квиллер нагнулся и потрепал её по руке:
– Умница,
– Вы думаете, он доверил бы мальчику нефрит?
– Вы угодили в точку. Может быть, Паоло не брал награбленного. Может быть, он был отослан в Мехико в качестве подсадной утки. А если это так, где же спрятан нефрит?
В ответ комнату наполнило долгое молчание. Квиллер пощёлкивал трубкой по зубам. Коки пощёлкивала вязальными спицами. Проигрыватель пощёлкивал следующей пластинкой, опускавшейся на вращающийся круг. Теперь это был Брамс.
– Вы помните, – спросил наконец Квиллер, – об игре, в которую мы с Коко играем со словарём? Недавно Коко вытащил несколько любопытных слов… Мне не следовало бы об этом рассказывать. Это слишком неправдоподобно.
– Вам известны мои чувства к котам, – возразила Коки. – Я чему угодно поверю.
– Впервые я это заметил в прошлое воскресенье утром. Забыл приготовить ему завтрак, и, когда мы играли, он вытащил слово голодание.
– Какой умник! – захлопала в ладоши Коки.
– В следующем коне он вытащил слово пища, но до меня не дошло, пока он не отыскал полевку. Видимо, пришёл в отчаяние. Не думаю, что он и впрямь мечтал о мышах.
– Ой, это прямо как на спиритическом сеансе!
– У меня от этого мурашки бегают, – признался Квиллер. – С тех пор как возникла тайна Тёплой Топи, он вылавливает слова, указывающие на Джорджа Вернига Тейта, вроде плеши  или радикулита  . Он вытащил радикулит  дважды за одну игру, а это чрезвычайное совпадение для словаря о трёх тысячах страниц.
– Мистер Тейт плешивый?
– Ни волосинки на голове. А ещё он страдает радикулитом… Вы знаете, что такое кулокемба?
Коки покачала головой:
– Обезьяна с плешивой головой и чёрными руками. Коко и её отрыл.
– Чёрные руки! Да это поэтический символ! воскликнула Коки. – Чего же вам ещё?
– Не каждое слово относится к этой ситуации. Иногда это высокопреосвященство  или калориметрия  . Но однажды он закогтил на одной странице сразу два подходящих слова: краснощёкий  и красный зверь  . Могу добавить, что Тейт румян и крепко сложен.
– Ох, Квилл, ваш кот и впрямь словно на это настроен! – взволновалась Коки. – Вы можете с этим что‑нибудь поделать?
– Увы. – Квиллер выглядел подавленным. – Не могу же я пойти в полицию и рассказать им, что мой кот подозревает отпрыска прекрасной старинной фамилии! К тому же есть и ещё одна возможность…
– Какая же?
– Может быть, – сказал Квиллер, – полиция тоже подозревает Тейта и опубликовала версию с мальчиком‑слугой для прикрытия.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Квиллер пришёл домой от Коки раньше, чем рассчитывал. Коки его выставила. Сказала, что у них обоих завтра – работа, а ей ещё надо уложить волосы и прогладить блузку.
Когда он прибыл на «Виллу Веранда», Коко приветствовал его традиционными прыжками, которые окончились на письменном столе. На телефонном аппарате мерцал красный свет. Коко, казалось, говорил: вот, телефон тут без тебя названивал, а ответить было некому.
Квиллер набрал номер коммутатора.
– Мистер Банзен звонил вам в девять вечера, сказал ему дежурный. – Просил вас позвонить ему домой, если вы вернетесь до часа ночи.
Квиллер взглянул на часы. Часа ещё не было, и он принялся набирать банзеновский номер. Но потом передумал. Решил, что Коки была права насчёт имиджа, и подумал, что не мешало бы и ему поработать на свой собственный имидж – завидный имидж холостяка, куролесящего до утра раннего.
Квиллер вытащил всё из карманов пальто, повесил его на спинку кресла и уселся за стол – листать газетные вырезки в досье Тейта. Коко наблюдал за ним, бездельничая в позе, общепринятой у львов и тигров, – обвив хвостом шведское хрустальное пресс‑папье.
Газетные вырезки были разных оттенков желтоватого и коричневатого цветов – в зависимости от давности статей. На каждой вырезке стоял штамп с датой публикации. Необходимости читать штампы не было: устаревшие оттиски, как и ветхость бумаги, свидетельствовали о датах.
Сначала Квиллер наскоро пробежался по вырезкам, надеясь ухватить скандальный заголовок. Ничего не обнаружив, он принялся читать систематически: история трех поколений Тейтов в хронологическом беспорядке.
Пять лет назад Тейт произнёс речь на собрании Ювелирного общества. Одиннадцать лет назад умер его отец. Нашлась многословная статья о производственной компании Тейтов, видимо одной из серии давно основанных фамильных фирм; организованная в 1883 году для выделки кучерских кнутов, компания производила теперь автомобильные радиоантенны. Старая великосветская хроника показывала Тейта‑старшего то в опере, то на благотворительной ниве. Три года назад Джордж Верниг Тейт объявил о своём намерении изготавливать антенны, с виду похожие на кучерские кнуты. Годом позже новости заявляли, что производство Тейтов закрыто, а судебное дело о банкротстве – открыто.
Засим последовало брачное объявление двадцатичетырехгодичной давности. Мистер Джордж Верниг Тейт, сын мистера и миссис Верниг X. Тейт с Тёплой Топи, собирался жениться. Вся семья Тейтов в полном составе отбыла в Европу на церемонию. Бракосочетание праздновалось в доме отца невесты, Виктора Торвальдсона из…
У Квиллера глаза вылезли на лоб, когда он прочел: «…Виктора Торвальдсона из Орхуса, Дания».
Он откинулся на спинку кресла и пыхнул себе в усы.
– Коко, – спросил он, – как по‑твоему, чего Гарри Нойтон добивается в Орхусе?
Кот раскрыл было пасть для ответа, но его объяснениям не хватило воздуху, чтобы прозвучать.
Квиллеровы часы показывали час ночи, и он заторопился, листая оставшиеся вырезки, пока не нашёл то, что искал. Затем взволнованно набрал номер Одда Банзена.
– Надеюсь, я тебя не вытащил из кровати, – сказал он фотографу.
– Как твоя свиданка, старый котяра?
– Неплохо. Неплохо.
– А что ты делал нынче утром на Мерчент‑стрит?
– Откуда ты знаешь, что я был на Мерчент‑стрит?
– Ага! Я видел, как ты ждал автобуса на юго‑западном углу Мерчент и Стэйт в одиннадцать пятьдесят пять.
– Ты у нас ничего не проворонишь, а? – съязвил Квиллер. – Что ж ты не остановился и не подвёз меня?
– Я ехал в другую сторону. Браток! А ты, видать, рановато встал. Было ещё даже не время ленча!..
– Я ехал на приём к доктору.
– На Мерчент‑стрит? Хо‑хо‑хо! Хо‑хо‑хо! – И это всё, насчёт чего ты мне звонил? Пронырливая старушенция!
– Чёрта с два. Я добыл для тебя кое‑какую информацию.
– И я добыл кое‑какие новости – для тебя. Как говорят в старушке Англии, нашёл скелет в Тейтовом чулане.
– Какой же это?
– Судебное следствие. Джордж Верниг Тейт привлекался по делу об установлении отцовства.
– Хо‑хо‑хо! Этот старый козел! А кто была та девчонка?
– Одна из служанок. Она к тому же добилась компенсации. Если верить этим старым вырезкам, процесс наверняка был громким.
– Этакая штука может быть жёстокой встряской.
– Представляю себе, как семья с такими деньгами и положением старается избежать суда – любой ценой, – сказал Квиллер. – Несколько лет назад, в Чикаго, я собирал материалы, касающиеся установления отцовства, и на свет божий вылезло довольно много грязи… Ну а что на уме у тебя? Что за информацию ты для меня откопал?
– Ничего особенного, – ответил Банзен, – но, если ты намерен отослать Тейту те фотографии, тебе стоит поторопиться. Он через пару дней покидает страну.
– Откуда ты знаешь?
– Я столкнулся в пресс‑клубе с Лоджем Кендалом. Тейт уезжает в воскресенье утром,
– В Мехико? – спросил Квиллер, усы которого дёрнулись от напряженного внимания.
– Как бы не так. Ничуть не бывало. А ты уж и раззадорился бы, направляйся он в Мехико, а? – поддразнил фотограф.
– Ну так куда же он?!
– В Данию!

На следующее утро Квиллер легко пробудился – после ночи дурацких сновидений, с которыми рад был покончить. В одном из эпизодов этих грёз он летел в Орхус, чтобы стать свадебным генералом на великосветском бракосочетании двух кастрированных кошек.
Перед уходом в офис он позвонил Тейту и предложил на следующий день доставить ему фотографии нефрита. Поинтересовался он и кошечкой и ужаснулся, услышав, что Тейт выгнал её из дому – на самостоятельный прокорм.
– Вы могли бы взять её назад? – спросил Квиллер, сдерживая гнев. Он питал особое отвращение к людям, которые плохо обращаются с животными.
– Она ещё на участке, в саду, – ответил Тейт. – Всю ночь выла. Я впущу её в дом, так и быть… А много ли у вас фотографий?

В этот день Квиллер усердно и быстро работал в офисе, а клерк отдела публицистики избавлял его от телефонных звонков и непрошеных посетителей на том простом основании, что ни похвалы, ни споры, ни исключения из правил не разрешаются.
– Извините, у него дедлайн.
Он прервал работу лишь один‑единственный раз, чтобы позвонить бывшей домоправительнице Тейта.
– Миссис Хоукинс, – сказал он, придавая голосу надменную растяжку, – это знакомый мистера Тейта с Тёплой Топи. Я вскоре женюсь, и нам с женой нужна домоправительница. Мистер Тейт весьма рекомендует вас…
– Ох, он рекомендует, в самом деле рекомендует?! – с настороженной интонацией спросил довольно мелодичный голос.
– Не могли бы вы сегодня вечером прийти побеседовать на «Виллу Веранда»?
– А кто будет? Только вы? Или будет и леди?
– Моя невеста сейчас, к сожалению, в Токио, и мне придётся взять на себя все приготовления.
– О'кей, босс. Я приду. В котором часу?
Квиллер назначил встречу на восемь вечера. Порадовался, что на самом деле ему не нужна домоправительница. Задался вопросом, не была ли миссис Хоукинс примером неразумной Тейтовой бережливости.
К тому времени, когда миссис Хоукинс явилась на собеседование, начался дождь, и она вошла с мокрым зонтиком, в мокром дождевике поверх безвкусного розово‑зелёного платья. Квиллер заметил, что ворот платья был из тех, которые сползают с плеча при самом незначительном движении, – в нём имелся разрез в сторону шва. Глаза у женщины оказались нагловатые, а при ходьбе она кокетливо передергивала плечами. Она напоминала нахальных, игривых самок в пору, когда они молоды и привлекательны, – но у миссис Хоукинс не было ни того ни другого.
Он с подчёркнутой чопорностью предложил ей стакан шерри – «в самый раз по погоде», – налил тёмно‑янтарного зелья из обширных запасов бара Гарри Нойтона. Наполнил необыкновенно большой стакан, и ко времени, когда деловые темы – опыт, рекомендации, жалованье – были исчерпаны, миссис Хоукинс расслабилась на подушках замшевого дивана и приготовилась к неофициальной части вечера.
– Вы – один из тех газетчиков, которые приходили в дом делать снимки, – объявила она на этой точке, прыгая по нему глазами. – Я помню ваши усы. – Она обвела рукой обстановку комнаты: – Вот уж не знала, что репортёры делают такие деньги.
– Разрешите вам подлить, – сказал Квиллер.
– А вы что ж не пьете?
– Язва, – ответил он с видом жалости к себе.
– Боже ж ты мой, я всё об этом знаю! – воскликнула миссис Хоукинс. – Я же стряпала этим двум язвенникам с Тёплой Топи. Иной раз, когда поблизости не случалось мистера Тейта, она приказывала мне приготовить ей большую тарелку жареного кольцами французского лука, а ведь нет ничего вреднее для язвы, чем жареный французский лук, но я не спорила. Никто с ней спорить не смел. Каждый на цыпочках кругом ходил, и, когда она в колокольчик забрякает, всякий бросал всё и кидался посмотреть, чего ей надо. Но я была не против, потому как если уж заколачивать Пети‑мети – так лучше стряпать на парочку больных, чем на целый дом голодных недоростков. И мне там подсобляли. Паули очень выручал. Он ласковый был мальчик, и это ужас как скверно, что он обернулся воришкой, но ведь так всегда получается с иностранцами. Не пойму я иностранцев. Она тоже была иностранка, хотя уже ох как давно сюда приехала, и только под конец принялась орать на нас всех на своем чужеземном языке. И на мужа – тоже вопила. Боже ж ты мой, ну и терпение было у этого человека – ни дать ни взять как у святого! Конечно, у него была эта мастерская, чтобы быть хоть чуточку счастливее. Он был псих насчёт этих камушков! Однажды целиком купил гору – где‑то в Южной Америке. Ей‑то уж полагалось быть битком набитой нефритом, да мне кажется, и она мало чего дала. Однажды он предлагал мне большую нефритовую брошку – но я не брала. Я из этого ничего не поимела! – Миссис Хоукинс внушительно повращала глазами. – Он до того разволновался, когда вы пришли снимать его финтифлюшки, что я прямо удивилась, – из‑за его отношения к «Дневному прибою». – Она умолкла, осушая стакан. – Вкусно‑то как! Ещё, что ли, глоточек? И покандёхаю домой.
– А как же мистер Тейт относился к «Прибою»? – словно бы вскользь спросил Квиллер, подливая миссис Хоукинс в стакан.
– Ох, он его мертвецки не терпел. Не желал и в доме иметь. И это был сущий стыд, ведь кто ж не знает, что в «Прибое» лучшие комиксы, но… такой уж он уродился. Мне сдается, у всех у нас есть свои стран… странности… У‑у‑уй! Кажется, это питье меня достаёт…
В конце концов она перешла к трактату о своем бывшем муже и недавней операции своих варикозных вен. На этом пункте Квиллер сказал, что даст ей знать о месте домоправительницы, довел её до такси и вручил пятидолларовую банкноту, чтобы покрыть издержки.
Он вернулся в квартиру, как раз когда Коко выбрался из своего секретного убежища. Кот ступал осторожно и осматривался с опасливостью в глазах и настороженностью в ушах.
– Я чувствую то же самое, – сказал Квиллер. – Давай‑ка сыграем и поглядим, не набредёшь ли ты на что‑нибудь полезное.
Они принялись за словарь, и Коко играл блестяще. Кон за коном он ставил Квиллера в тупик ехидной  и ехором , цитоспорозом  и цитрином , оолонгом  и опалинами  .
Как раз в тот момент, когда Квиллер готов был сдаться, ему повезло. Коко впился когтями в начало книги, и страница открылась на доказательстве и документе. А в следующей выигрышной попытке выскочили путы  и путь  .
Квиллер почувствовал знаменательную вибрацию в усах.

ДВАДЦАТЬ

Утром после визита миссис Хоукинс и выдающейся игры Коко со словарем Квиллер проснулся до звонка будильника и выпрыгнул из кровати. Части головоломки начинали складываться.
Тейт наверняка всегда таил злобу против «Прибоя» – со времени репортажа о суде по установлению отцовства. Семья, вероятно, пыталась скрыть этот суд, но «Прибой», естественно, настаивал, что публика имеет право знать. Не упустили ни одной из мучительных деталей. Возможно, «Зыбь» обошлась с Тейтами мягче; она ведь принадлежала Пенниманам, которые входили в клику Тёплой Топи.
Тейт восемнадцать лет прожил со злобой, позволив ей перерасти в навязчивую идею. Несмотря на свою мирную внешность, он был человек сильных страстей. Вероятно, он ненавидел «Прибой» столь же горяч, сколь любил нефрит. Его язва была свидетельством внутреннего неблагополучия. А когда «Прибой» предложил дать фотографию его дома, он усмотрел в этом возможность отмщения; он мог инсценировать кражу, спрятать нефрит и обнаружить его после того, как газета взбесится от собственного промаха.
Но зашёл ли бы Тейт так далеко ради скучного удовлетворения мщением? Ему был нужен мотив посильнее. Возможно, он был не столь богат, как ему полагалось по положению. Он потерял фабрику; потратился на нефритовую экспедицию, которая мало что принесла; на нём висел большой счёт от дизайнера. Не решил ли он получить страховку? Не поспорил ли об этом с женой? Не поссорились ли они в ночь, когда он объявил о краже? Не оказалась ли ссора настолько сильна, что вызвала роковой сердечный приступ?
Квиллер поставил завтрак Коко на пол в кухне, влез в куртку и принялся наполнять карманы. Тут и там собирал он по квартире трубку, кисет с табаком, спички, футляр с визитными карточками, расчёску, серебряную мелочь, чековую книжку и чистый носовой платок, но не мог найти зелёную нефритовую пуговицу, обычно бренчавшую среди мелочи у него в кармане – то полном, то отощавшем. Он помнил, что оставил её на письменном столе.
– Коко, это ты спёр мой талисман? – спросил Квиллер.
– ЙЯРРГЛ! – последовал ответ из кухни – вопль, исторгнутый глоткой, набитой телячьими почками, тушёнными в сливках.
Квиллер ещё раз открыл конверт с фотографиями, которые шёл вручать Тейту. Разложил их по всему письменному столу: панорамы великолепных комнат, средних размеров снимки групп дорогой мебели и крупные планы нефрита. Тут были прекрасные кадры – как редкостного белого чайника, так и птицы, усевшейся на спину льва. Оказались тут и чёрный письменный стол – чёрное дерево с чёрным мрамором, которые были густо орнаментированы золочёной бронзой; и стол, поддерживаемый сфинксом: и обтянутые белым шёлком стулья, неудобные на вид.
Коко потёрся о лодыжки Квиллера.
– Что у тебя на уме? – спросил хозяин. – Я приготовил тебе завтрак. Поди‑ка доешь его. Ты вряд ли Притронулся к этой вкуснятине!
Кот выгнул спину, вопросительным знаком изогнул хвост и прошёлся взад–вперед по репортёрским ботинкам.
– Сегодня получишь подружку для игр, – сообщил ему Квиллер. – Маленькую раскосенькую леди‑кису. Может, надо бы взять тебя с собой… Хочешь надеть шлейку и поехать на смотрины?
Коко с длинноногим изяществом погарцевал в шлейке, похожей на цифру восемь.
– Но сперва я должен проколоть ещё одну дырочку в шлейке.
На кухне не оказалось инструмента для прокалывания дырочек в кожаных ремешках: ни шила, ни ледоруба, ни шестипенсовых гвоздей, ни даже старомодной открывалки для консервов. Квиллер ухитрился проделать означенную операцию острием пилки для ногтей.
– Вот! – заявил он. поискав глазами Коко. – Не дам я тебе снова выскользнуть!.. Ну, где же тебя чёрт носит?
Раздался влажный, неразборчивый, скребущий звук, и Квиллер резко обернулся. Коко был на письменном столе. Лизал фотографию.
– Брысь! – заорал Квиллер, и Коко, спрыгнув на пол, ускакал, словно кролик.
Репортёр осмотрел снимки. Поврежден был только один.
– Мерзкий кот! – сказал он. – Ты разлохматил это прекрасное фото!
Это бидермайеровский шкаф лизнул Коко своим наждачным языком. Поверхность фотографии была ещё влажной. С одного угла повреждение казалось едва заметным. Только когда свет определённым образом падал на фотографию, становилась видна тусклая, чуть взъерошенная полоска.
Квиллер разглядел её поближе и подивился детальности банзеновского фото. Ясно выделялась текстура дерева, и, какое бы освещение ни использовал фотограф, оно придавало шкафу трёхмерность.
Резные металлические медальоны изящно обрамляли крохотные замочные скважины. Красивая тень подчёркивала край выдвижного ящика, идущего через весь низ шкафа.
В боковой стенке шкафа обнаружилась ещё одна тонкая тёмная линия, которой Квиллер раньше не замечал. Она насквозь рассекала древесную текстуру. Для дизайна или конструкции шкафа она вряд ли была нужна. Квиллер ощутил лёгкое покалывание в усах и поспешно их пригладил. Потом схватил Коко и впихнул его в шлейку.
– Пошли, – сказал он. – Ты вылизал нечто, наводящее меня на интересные мысли!
Поездка на такси до Тёплой Топи была долгой и дорогостоящей. Квиллер прислушивался к щелканью счётчика и любопытствовал, удастся ли ему списать это путешествие на казённый счёт. Кот сидел, прижавшись к хозяйскому бедру, но, как только такси свернуло в проезд к дому Тейта, Коко насторожился. Он привстал на задние лапы, положил передние на край окна и обмяукал пейзаж.
Квиллер попросил шофера:
– Я хочу, чтобы вы дождались меня и отвезли обратно в город. Я, вероятно, пробуду тут с полчаса.
– Ничего, если я съезжу на железнодорожную станцию и позавтракаю? – спросил водитель. – Счётчик я вырублю.
Квиллер зажал кота под мышкой левой руки, намотал привязь на левое запястье и позвонил в колокольчик испанского особняка. Стоя в ожидании, он уловил во владениях Тейта нотку заброшенности. Трава крайне нуждалась в стрижке. Пожухлые жёлтые листья, первые, что опали этой осенью, кружились по внутреннему дворику. Окна помутнели.
Когда дверь открылась, за ней стоял сильно изменившийся человек. Несмотря на свой яркий румянец, Тейт казался напряженным и усталым. Старая одежда и теннисные туфли, бывшие на нем, нелепо контрастировали с чёрно‑бело‑мраморной элегантностью холла. На белых мраморных квадратах засохли грязные следы.
– Входите, – сказал Тейт. – Я только что упаковал кое‑какие вещи. – Он извиняющимся жестом указал на свой наряд.
– Я привёз с собой Коко, – холодно объяснил Квиллер. – Полагаю, что он помог бы найти кошку. – И подумал: «Что‑то пошло не так, он либо напуган, либо его допрашивала полиция. Не связали ли они убийство его дизайнера с кражей нефрита?»
– Кошка здесь, – заверил Тейт. – Заперта в прачечной.
Коко извивался – и был помещён на Квиллерово плечо, откуда мог следить за происходящим. В напрягшемся теле кота Квиллер чувствовал вибрацию, похожую на низковольтный электроток.
Он вручил Тейту конверт с фотографиями и принял небрежное приглашение в гостиную. Она существенно изменилась. Кресла, обитые белым шёлком, были покрыты чехлами. Окна – задёрнуты шторами, А витрины для нефрита – темны и пусты.
В полумраке комнаты горела только одна лампа – на письменном столе, за которым Тейт, видимо, работал. На нем лежал открытый гроссбух и была разбросана коллекция инструментов из нефрита – мотыги, резцы, топорики.
Тейт, стоя позади стола и вскрывая конверт, сорвал чехол с кресла подле письменного стола и знаком пригласил Квиллера сесть. Репортёр сверху вниз заглянул в гроссбух, – это был каталог коллекции нефрита, написанный с аккуратным наклоном.
Покуда собиратель нефрита изучал фотографии, Квиллер изучал лицо этого человека. «Это не скорбь его точит, – думал он, – а крайняя усталость. Этот человек не высыпается. Его план проваливается».
Тейт перебирал фотографии, кривя уголки рта и тяжело дыша.
– Отличные фотографии, не так ли?
– Да, – пробормотал Тейт.
– Удивительно переданы все детали.
– Я не ожидал, что он сделал так много снимков.
– Мы всегда делаем больше, чем собираемся использовать.
Квиллер покосился на шкаф. На боковой стенке не было никакой красивой тёмной линии – во всяком случае, ничего такого, что можно было различить оттуда, где он сидел.
– Этот стол хорошо получился, – сказал Тейт.
– Чересчур контрастно. Скверно, что нет фотографии бидермайеровского гардероба. – Он пристально следил за Тейтом. – Не знаю, что приключилось. Я был в полной уверенности, что Банзен снял гардероб.
Тейт подёргал уголками рта:
– Это прекрасная вещь. Принадлежала моему деду.
Коко снова стал извиваться, негромко запротестовал вслух, и репортёр встал, прошёлся взад‑вперёд и потрепал кота по шелковистой спинке.
– Этот кот впервые оказался в гостях, – пояснил Квиллер. – Даже удивительно, как хорошо он себя ведёт. – Он подошел довольно близко к шкафу, но всё ещё не различал красивой тёмной линии.
– Спасибо за фотографии, – сказал Тейт. – Схожу принесу кошку.
Когда коллекционер вышел из комнаты, любопытство Квиллера достигло точки кипения. Он подошёл к шкафу и осмотрел его боковую стенку. На ней действительно оказалась щель, вертикально бегущая сверху донизу, но фактически незримая. Квиллер прошёлся пальцем вдоль линии. Её было легче ощутить, чем увидеть. Но камера с её сверхчеловеческим видением зорко выследила эту тонкую, как волос, соединительную линию.
Коко теперь сопротивлялся, и Квиллер посадил его на пол, держа привязь в руке. В порядке опыта он пробежался свободной рукой вверх и вниз по трещине. Он думал: «Там должно быть скрытое отделение! Должно! Но как оно открывается?» Никакого замка не было видно.
Он глянул в сторону холла, прислушался, не приближаются ли шаги, и занялся решением этой загадки. Может, там щеколда? Пользовались ли щеколдами в старину? Шкапу было больше сотни лет.
Он надавил на боковую стенку, и ему почудилось, что она чуть‑чуть подалась, словно была не так уж прочна. Снова нажал, и она ответила чуть слышным потрескиванием, похожим на скрип старого сухого дерева. Он сильно надавил на стенку вдоль края трещин – сперва на уровне плеча, потом выше, потом ниже. Вытянувшись, нажал у верхушки – и стенка шкафа медленно, с неестественным стоном открылась.
Она открылась лишь на дюйм‑другой. Квиллер осторожно увеличил отверстие настолько, чтобы увидеть, что находится внутри. Губы его приоткрылись в безмолвном восклицании. На миг он застыл на месте. Ощутил покалывание в крови и перестал прислушиваться к шагам. Коко в тревоге шевельнул ушами. Теннисные туфли бесшумно приближались по коридору, но Квиллер ничего не слышал. Не видел, как Тейт входит в комнату… резко останавливается… быстро двигается. Он услышал лишь тонкий пронзительный визг, а потом стало слишком поздно.
Перед глазами у него поплыл туман, заволакивая сцену. Но он разглядел пику. Расслышал рычание и леденящие кровь крики… Полыхнуло белым светом. Разбилась лампа. В темноте он различил занесённую пику… какую‑то крутящуюся по спирали белую дымку… понял, что поводок в руке резко натянулся… услышал тяжёлый, обваливающийся, глухой грохот… почувствовал острую боль… ощутил струйку крови… и услышал звук, похожий на выпускание пара. Затем всё вокруг стихло.
Квиллер прислонился к шкафу и посмотрел вниз. С кончиков пальцев у него капала кровь. В другую его руку с силой врезалась привязь, а двенадцатидюймовый нейлоновый шнур был туго обмотан вокруг ног Джорджа Вернига Тейта, который задыхаясь лежал на полу. Коко, прикованный к другому концу привязи, извивался, желая выскользнуть из шлейки. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжким дыханием пленника в путах и шипением кошечки на верхушке бидермайеровского шкафа.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Сестричка в медпункте «Прибоя» перевязала рану на Квиллеровой руке.
– Боюсь, вы будете жить, – пошутила она. – Это всего лишь царапина.
– Она здорово кровоточила, – сказал он. – Эта пика оказалась остра как бритва и длиной в целый фут! Практически это был нефритовый гарпун, которым в Арктике забивают моржей.
– Как удачно подобрано – при данных обстоятельствах, – поддразнила сестричка, ласково покосившись на Квиллеровы усы.
– Удачно, что он не попал мне в желудок!
– Рана, кажется, чистая, – заметила сестра. – Но если она вас беспокоит, покажитесь доктору.
– Показаться доктору? Обойдёмся без рекламы! – улыбнулся Квиллер. – Я эту его рекламу наизусть знаю.
Она закрепила повязку и полюбовалась делом рук своих.
Сестричка придала перевязке приличный вид. Культя не способствовала работе Квиллера на машинке, зато эффектно иллюстрировала его рассказ, когда он в тот вечер предстал перед публикой в пресс‑клубе. У необыкновенно большого числа штатных сотрудников «Прибоя» к пяти тридцати развилась сильная жажда, и в баре вокруг Квиллера образовалась толпа. Его репортёрский отчёт появился в послеполуденном выпуске, но сотрудники знали, что самые сочные подробности никогда не попадают в печать.
Квиллер сказал с едва прикрытой гордостью:
– Это Коко надоумил меня насчёт мистификации. Лизнул одну из банзеновских фотографий и привлёк внимание к секретному отделению.
– Я применил боковое освещение, – пояснил Банзен. – Установил свет слева от камеры, под прямым углом – и она выявила тонюсенькую щёлочку. Камера её усекла, а вот глаз в жизни бы не усёк, что она там есть.
– Когда я обнаружил потайное отделение, набитое нефритом, – продолжал Квиллер, – то так обалдел, что не услышал, как вошёл Тейт. Первое, что я осознал, – орёт кошка, а этот тип идёт на меня с эскимосским гарпуном, с такой вот пикой. – Он, преувеличивая, отмерил руками дюймов двенадцать. – Коко рычал. Кошка с визгом летала вокруг. И этот маньяк, надвигавшийся на меня с пикой! Всё смешалось. А потом – крррахх! Тейт рухнул ничком. – Квиллер продемонстрировал перевязанную руку. – Он, верно, отшвырнул пику, когда падал.
– Расскажи им, – вмешался Арчи Райкер, – как твой кот взял его в плен.
Квиллер помедлил, раскуривая трубку, покуда публика ждала самой важной части рассказа.
– Коко был на длинной привязи и бегал по кругу с дикой скоростью – всё, что я разглядел, было вроде как колечко табачного дыма, крутящееся в воздухе. А когда Тейт грохнулся на пол, ноги у него были аккуратно связаны двенадцатидюймовым шнуром.
– Дурдом! – бросил фотограф, – Эх, не было там меня с кинокамерой!
– Я подобрал нефритовую пику и удерживал Тейта на полу, пока вызывал полицию по тому французскому телефону на золочёной подставке.
– Уж когда ты что‑то делаешь, то делаешь первоклассно, – заключил Банзен.
Затем из полицейского управления приехал Лодж Кендал.
– Квиллер был всю дорогу прав, – говорил он всем и каждому. – Мальчик‑слуга невиновен. Тейт рассказал полиции, что оплатил Паоло проезд до Мехико в один конец, потом переложил нефрит в гардероб и забросил одну вещицу за кровать Паоло. А помните исчезновение багажных сумок? Так он сам отдал их мальчику.
– Он пытался получить по страховке? – Главным образом. Тейт не был ловким бизнесменом. Он спустил фамильное состояние и нуждался в крупной сумме наличными, чтобы вложить их в следующую авантюру. Но тут было что‑то ещё. Он ненавидит «Прибой» – с тех самых пор, как газета подняла шум вокруг его участия в деле об отцовстве.
– Узнать бы, почему он вообще не устранил этот иск до суда? – спросил Квиллер.
– Он пытался, но не захотел связываться с грязной политикой, как он заявляет. Кажется, был ещё один Тейт, кузен Джорджа Вернига, который в тот год пробивался в Конгресс, а иск об установлении отцовства совпал по времени. Кто‑то расстарался, чтобы избиратели не отличили одного Тейта от другого, и, видимо, это правда истинная. На выборах этот малый провалился.
– А рассказал Тейт что‑нибудь полиции о своей предполагаемой поездке в Данию? – поинтересовался Квиллер.
– В полицейском управлении никто об этом не упоминал.
– Что ж, – сказал Райкер, – я пущу завтра продолжение материала. А теперь я иду домой обедать.
– А я иду домой кормить Коко отбивным филе. В конце концов, он меня спас.
– Не обманывайся, – возразил Банзен. – Он попросту гонялся за той кощонкой.
– Я сдал её в ветеринарную лечебницу, – сказал Квиллер. – У неё инфицированная рана на боку. Вероятно, этот тип ударил её, когда вышвыривал на улицу.
Квиллер проплавал на высокой волне возбуждения всю вторую половину дня, но, придя домой, сдался усталости. Коко повёл себя точно так же. Кот улёгся на бок, окоченело вытянув ноги, подвернув одно ухо под голову, – все приметы дохлого кота, если бы не мыслящий взор полуоткрытых глаз. Обедом своим он пренебрёг.
Квиллер улёгся рано, и всю ночь его донимал один и тот же сон. Ему грезилось, будто Перси говорит: «Квилл, вы с Коко провели такую славную работёнку по делу Тейта, что нам хочется, чтобы вы нашли убийцу Дэвида Лайка», на что Квиллер отвечает: «Расследование может завести нас в Японию, шеф», а Перси в ответ командует: «Вперёд и только вперёд! Вам может быть предоставлен неограниченный казенный счёт!» Квиллеровы усы подергивались во сне. Подёргивались и котовые усы. Коко тоже грезил.
Ранним воскресным утром, пока Квиллер деликатно похрапывал, а подсознательные его мысли одолевали тайну Лайка, настойчиво зазвонил телефон. Когда эта побудка возымела действие и подняла его, он нетвёрдыми шагами добрался до ночного столика, нащупал трубку и услышал голос телефонистки.
– Это есть Орхус, Дания. Я имею звонок для мистера Джеймса Квиллера.
– У телефона, – буркнул Квиллер особым своим тоном раннего утра.
– Квилл, это Гарри! – долетел трансатлантический ор. – Мы только что слышали новости!
– Вы слышали? В Дании?
– По радио слышали!
– Это позор. Он был парень что надо.
– Насчёт его  я не знаю, – ответил Нойтон. – Я знал только её. А он, верно, вдрызг ухайдакан.
– Кто вдрызг ухайдакан?
– В чём дело? Вы ещё не проснулись?
– Проснулся, – заверил Квиллер, – Так вы о чем говорите?
– Это Квилл? Это  Квиллер, не так ли?
– По‑моему, так. Я чуточку не в себе. Вы говорите об убийстве?
– Убийстве?! – заревел Нойтон. – Каком ещё убийстве?
Квиллер запнулся:
– Вы говорите о Дэвиде Лайке?
– Я говорю о Джордже Верните Тейте! А что с Дэвидом?
– Он умер. Его застрелили в ночь на прошлый понедельник.
– Дэвид умер! Боже мой! Кто это сделал?
– Неизвестно. Это случилось у него на квартире. В середине вечера.
– Кто‑нибудь ворвался?
– По‑видимому, нет.
– Кому это понадобилось убивать Дэвида? Зачем? Это был фантастический малый!
– Так что же вы тогда слышали по радио? – спросил Квиллер.
– Насчёт ареста Тейта! Семья миссис Тейт не смогла этому поверить, когда услышала.
Квиллер выпрямился в кресле:
– Вы знаете её семью?
– Только что с ними познакомился. Прекрасные люди. Её брат заключает со мной одну секретную‑пресекретную сделку, о которой я вам говорил. Не забудьте: я вам обещал, что «Прибой» сорвёт куш!
– Какого рода?
Я финансирую фантастический производственный процесс, Квилл, я стану богатейшим человеком мира!
– Это новое предприятие?
– Научное открытие, – поправил Нойтон. – Пока остальной мир дурит насчёт космоса, датчане делают кое‑что для человечества здесь и сейчас.
– Звучит грандиозно!
– Пока я был там, я и не знал, что всё это значит. Просто поверил ей на слово, будто это потрясёт мир.
– Чьему слову?
– Миссис Тейт.
– Так это она навела вас на открытие своего брата?
– Да, понимаете ли, доктор Торвальдсен нуждался в финансировании, а она знала, что её мужу этого не потянуть. Она слышала обо мне и сочла, что я мог бы это провернуть. Разумеется, она хотела получить комиссионные – так сказать, под столом. – Нойтон сделал паузу. – Всё это, конечно, не для записи.
На линии начались какие‑то помехи.
– Вы ещё тут? – спросил Квиллер. Голос Нойтона отдалился.
– Послушайте, я вам завтра позвоню – вы меня слышите? – как только кое‑что законно уладится – Надеюсь, убийцу Дэвида схватят! Пока! Позвоню вам в течение суток!
Было воскресенье, но Квиллер пошёл в офис поработать над следующим выпуском «Любезной обители». Теперь он уверился, что Фрэн Ангер вряд ли отберёт у него журнал. Он надеялся повидаться с Перси и сказать ему: «Я же вам говорил!» – но главный был отозван в Нью‑Йорк на конференцию издателей. В течение дня Квиллер сделал два важных телефонных звонка: в лечебницу, чтобы справиться о кошке, и в студию Мидди – пригласить Коки пообедать.
Когда он к вечеру вернулся домой, то застал там сцену безумной деятельности. Коко очумело носился по квартире. Он играл со своей самопальной мышкой – игра, родственная хоккею, баскетболу и теннису, с элементами вольной борьбы. Кот волочил серый предмете по полированному паркету, подкидывал в воздух, швырял через комнату, настигал, делал захват на лету, зажимал в передних лапах, в экстазе катал туда‑сюда, пока мышка не выскальзывала из его объятий, – и гонка начиналась сызнова. Коко был склонен похваляться своей спортивной удалью при публике. Пока Квиллер наблюдал, кот прогнал мышку через всю гостиную, сделал точный пасс и забил её в ворота – прямо под старый испанский комод. Затем бросился за ней, заглянул под низкий комод и задрал голову в протяжном требовательном вое.
– Нет проблем, – отозвался Квиллер. – На сей раз я экипирован.
Он принёс из чулана в холле зонтик, который так удачно забыла миссис Хоукинс. Первый тычок под комод ничего, кроме пыли, не дал, и Коко увеличил объём своих требований. Квиллер пошарил острием в дальних темных углах, выудив нефритовую пуговицу, пропавшую несколько дней назад. Мяв Коко стал громок и безостановочен.
Следующий тычок зонтика вынес наружу что‑то розовое!
«Не совсем розовое, – сказал себе Квиллер, – но почти розовое…» И выглядевшее смутно знакомым. Его озарила мысль, что  это было. И он отлично знал, как вышло, что оно туда попало.
– Коко! – сурово рявкнул он. – Что тебе об этом известно?
Не дожидаясь, пока кот ответит гортанным звуком и спортивной схваткой с невидимым врагом, Квиллер бросился к телефону и поспешно набрал номер.
– Коки, – сказал он, – я не успею заехать за вами. Почему бы вам не взять такси до пресс‑клуба и не встретить меня там?.. Нет, всего лишь небольшое дело, которое я должен уладить… Отлично. До скорого! И может быть, у меня будут для вас кое‑какие новости! – Квиллер обернулся к коту: – Коко, ты когда ел эту розовую ткань? Ты где её нашел?

Когда Квиллер вошел в пресс‑клуб, Коки ждала в вестибюле, сидя на одном из потрепанных кожаных диванов.
– Беда, – сказала она. – На лице у вас написано.
– Погодите, займём столик, тогда объясню, – ответил он. – Устроимся в коктейль–холле. Я жду телефонного звонка.
Они пошли к столику под штопаной‑перештопаной красной клетчатой скатертью.
– Выясняются неожиданные обстоятельства, связанные с убийством Дэвида, – начал Квиллер, – и в них замешан Коко… Он был в квартире у Дэвида, когда грянул роковой выстрел, и, видимо, ел что‑то шерстяное. Когда я в ту ночь принёс его домой, он странно выглядел. Я было счёл, что он напуган. Но теперь я склонен думать, что у него были желудочные боли. По‑моему, у котов бывают желудочные боли.
– Он не смог переварить шерсть? – спросила Коки.
– С шерстью он бы как‑нибудь управился, но в той ткани было что‑то ещё. Когда он вернулся домой, его, должно быть, вырвало целым куском материи, и он запрятал его под испанский комод. Час назад я его нашёл.
Коки хлопнула себя по щекам:
– И вы его опознали? Не говорите мне, что вы и вправду опознали  его!
– Да, и, пожалуй, вам бы он тоже показался знакомым. Это была жёлтовато‑розовая шерсть с золотистыми, словно металлическими, линиями.
– Натали Нойтон! То платье ручной вязки, в котором она была на вечеринке! Квиллер кивнул:
– Видимо, Натали была в квартире у Дэвида в ночь на понедельник и могла быть там, когда в него стреляли. Во всяком случае, это необходимо было довести до сведения полиции, так что я отнёс эту ткань персикового цвета в полицейское управление. Вот почему я опоздал.
– Что они сказали?
– Когда я уходил, они торопились к Холмам Потерянного Озера. Наш полицейский репортёр обёщал позвонить мне, если что‑либо выяснится.
– Интересно, почему же Натали сама не пошла в полицию и не пожелала рассказать обо всем?
– Это‑то меня и беспокоит, – сказал Квиллер. – Если у неё была какая‑то информация и убийца это знал, он мог попытаться заставить её молчать.
Куполообразный потолок клуба преобразовывал голоса вечерней воскресной толпы в рев, но усиленное громкоговорителем объявление по внутреннему переговорному устройству одолело даже рёв:
– Мистера Квиллера к телефону.
– Это наш ночной дежурный в полицейском управлении. Я сразу вернусь. – Он поспешил к телефонной будке.
Когда он вернулся, глаза его были омрачены. – Что случилось, Квилл? Что‑нибудь ужасное?
– Полиция прибыла слишком поздно.
– Слишком поздно?
– Слишком поздно, чтобы застать Натали в живых.
– Убита!
– Нет. Она покончила с собой. Очевидно, сильная доза алкоголя, а потом – снотворное.
– Но почему? Почему? – печально вскрикнула Коки.
– Видимо, это объяснено в её дневнике. Она безнадёжно любила своего дизайнера, а он был не из тех, кто отговаривает от романа.
– Это я знаю!
– Натали считала, что Дэйв готов жениться на ней, как только она получит развод, и хотела его так отчаянно, что согласилась на условия своего мужа: никакой материальной поддержки и никакого участия в воспитании детей… Потом, в прошлый уикенд, её осенило, что Дэвид никогда не женится на ней – да и ни на ком другом. Когда мы с Оддом Банзеном поднялись к её дому в понедельник утром, а она отказалась нас видеть, она, верно, была не в себе от разочарования, угрызений совести и какого‑то безнадежного ужаса.
– Я бы ослепла от ярости! – сказала Коки.
– Она и ослепла – достаточно, чтобы счесть, будто все можно поправить, убив Дэвида.
– Значит, это была Натали…
– Это была Натали… После всего она приехала домой, отпустила горничную и пережила двадцать четыре часа ада кромешного, прежде чем покончить С ним. Она пролежала мертвая с вечера четверга.
Над столом воцарилось, долгое молчание. Через некоторое время Квиллер добавил:
– Полиция нашла у неё в чулане платье персикового цвета. На шали недоставало бахромы.
Когда принесли меню. Коки сказала:
– Я не голодна. Пойдёмте погуляем – и поговорим о чём‑нибудь другом.
Они гуляли и разговаривали о Коко и новой кошке по имени Йю, или Фрейя.
– Надеюсь, вместе они будут счастливы, – сказала Коки.
– По‑моему, мы все будем счастливы вместе. Я собираюсь поменять её имя на Юм‑Юм. Я должен поменять и ваше имя.
Девушка мечтательно взглянула на него.
– Понимаете, – растолковал Квиллер, – Коко не нравится, что я зову вас Коки. Это слишком напоминает его собственное имя.
– Так зовите меня просто Эл, – ответила Элкокови Райт тоскливо упавшим голосом, смиренно приподняв брови.

В понедельник новость о датском предприятии Гарри Нойтона появилась на первой странице «Дневного прибоя» за подписью Квиллера. В первом выпуске по типографской ошибке вместо слова «разнообразных» стояло «разноопасных», но ошибка эта была столь уместной в данном случае, что статья от неё только выиграла.

Гарри Нойтон, финансист и спонсор разноопасных деловых начинаний, – гласил бюллетень, – приобрёл права на уникальную разработку датского учёного, которая станет бесценным вкладом в дело процветания человечества, – на бескалорийное пиво с добавкой витамина С.

В тот же день на скромной церемонии в пресс‑клубе Квиллеру преподнесли почётную пресс‑карточку на имя его кота. Для удостоверения личности на ней было наклеено фото Коко – с расширенными глазами, настороженными ушами и ощетинившимися усами.
– Я снял его, – сказал Одд Банзен, – в ту ночь, в квартире Дэвида Лайка.
А Лодж Кендал заметил:
– Не подумайте, что мне так уж легко удалось уломать шефа полиции и заставить комиссара подписать эту карточку!

Когда Квиллер вернулся в тот вечер на «Виллу Веранда», то вошёл в квартиру скрестив пальцы, чтоб не сглазить. Он принес Юм‑Юм из лечебницы домой в полдень, и у кота с кошкой было несколько часов, чтобы обнюхаться, осторожно покружить вокруг друг дружки и достичь полного согласия.
В гостиной стояла тишина. В зелёном датском кресле сидела Юм‑Юм, выглядевшая изящной и нежной. Её мордочка смотрелась пикантным коричневым треугольником, а слегка раскосые глаза – огромными голубовато‑фиолетовыми кругами. А на белой грудке, там, где шерстка разделялась на две стороны, был влажный вихор зализанного меха, более мягкий, чем ниже на шкурке.
Коко сидел на кофейном столике, большой и властный, с меховым воротником, густой гривой топорщившимся вокруг шеи.
– Ты дьявол! – сказал Квиллер. – Ничего в тебе нет невротического, да никогда и не бывало! Ты всё время знал, что делал.
Коко с ворчанием спрыгнул со столика и неторопливо прошёлся, присоединяясь к Юм‑Юм. Они сели бок о бок в одинаковых позах, словно на рисунке, завершающем книгу: оба хвоста выгнуты вправо, уши торчат, как короны, обе пары глаз с подчёркнутым безразличием игнорируют Квиллера. Затем Коко дважды ласково лизнул Юм‑Юм в мордочку и, грациозно выгнув шею, склонил перед ней свою голову. Глаза его сузились, выражая высшую степень наслаждения, когда маленькая сиамочка поняла, что от неё требуется, и длинным розовым язычком принялась вылизывать ему уши.