Рассказывают, что, когда передовые отряды кочевников под предводительством хана Хубилая высадились на острове Кюсю, навстречу им выехали японские рыцари и, прежде чем вступить в схватку, стали торжественно и длинно представляться врагам. Дикие кочевники опешили от велеречивого многословия, но поскольку этикету обучены не были и о вежливости понятия не имели, то быстро пришли в себя и обрушились на рыцарей, так и не назвавшись и не соблюдя норм куртуазности.
"Японская вежливость имеет глубочайшие корни в истории народа. Она - неотъемлемая и прекрасная сторона японского характера",- писал признанный на рубеже прошлого и нынешнего столетий японовед американец Лафкадио Херн. Плененный японской экзотикой, этот американец, вероятно, и создал стереотип, который оказался столь же живучим, как и предание о схватке японских рыцарей с кочевниками, приплывшими с материка.
Хочешь того или нет, но, делая первые шаги по японской земле, действительно приходишь к мысли: не измена ли здравому смыслу неверие в легенду о необыкновенной японской вежливости?
Иммиграционные чиновники, выполняющие в аэропорту роль пограничной стражи, с улыбкой и почти незаметно сверяют фотографии в паспортах с физиономиями владельцев документов и с пожеланием счастливого пребывания в Японии ставят штемпели на въездных визах.
На стоянке такси начинаешь вдруг думать, что сидящие за рулем люди в белых рубашках с галстуками и в белых очень чистых перчатках прознали откуда-то о моем прилете и предвкушают наслаждение от езды со мной от аэропорта до Токио.
В городе Акита в маленькой старой гостинице меня приветствовал, наверное, весь персонал во главе с хозяином. Едва я раздвинул стеклянные двери, как пять женщин в кимоно и мужчина в брюках опустились на колени и склонились в глубоком поклоне. В столичных отелях-небоскребах служащие на колени не опускаются, но менее предупредительными и вежливыми от этого не становятся.
В метро человек подошел к кассовому автомату, опустил в щель деньги, получил билет и низко поклонился автомату:
- Домо аригато годзаимасита - "большое спасибо за билет, который вы соблаговолили мне продать..."
Оживленный перекресток в центре Токио. На пешеходной дорожке на середине проезжей части улицы встретились две очень пожилые женщины. Наверное, они давно не виделись, потому что не ограничились приветственными кивками, а словно ваньки-встаньки принялись синхронно отвешивать друг другу поклоны. Красный свет на светофоре сменился зеленым. Автомашины готовы были сорваться с места. Они засигналили старушкам, но те никак не могли завершить ритуал вежливости.
В шикарном универмаге и в лавочке величиной с прилавок в универмаге, в ресторане с облаченным во фрак метрдотелем и в кафе, в котором хозяин выступает одновременно поваром, официантом и кассиром, первое, что слышишь: "Ирассяй масэ!" - "Добро пожаловать!" - в хоровом или сольном исполнении, в зависимости от численности персонала. И это не просто обязательная фраза, наподобие пожелания "доброго утра", которое мы говорим даже тогда, когда идет дождь.
Можно понять авторов, самозабвенно описывающих японский сервис и способствующих тем самым распространению мифа о необыкновенной японской вежливости, если случай, о котором поведал один из американских журналистов, не исключение, а довольно распространенное правило. Журналист этот обедал в ресторане в курортном городке. Проходившая мимо журналиста официантка споткнулась и опрокинула тарелку с японской лапшой ему на брюки. Разумеется, брюки были немедленно приведены в порядок, насколько это возможно при помощи салфеток. Журналист, отобедав, расплатился и направился к выходу из зала. У дверей его ожидали метрдотель и несколько официанток, выстроившихся в шеренгу. Они дружно кланялись и хором просили прощения за неловкость своей подруги. Метрдотель проводил журналиста до лифта и, снова низко поклонившись, попросил у журналиста визитную карточку с домашним адресом. Вечером менеджер ресторана с двумя помощниками явился к журналисту домой и, извинившись в очередной раз, вручил коробку, красиво, словно рождественский подарок, перевязанную красной лентой.
В квартире, расположенной над помещением корпункта Советского телевидения, в течение двух дней стучали молотки, визжала электродрель. Там шел капитальный ремонт. Когда он закончился, в корпункт пришел старший над рабочими, ремонтировавшими квартиру. Самыми изысканными фразами он выразил сожаление по поводу того, что шум нарушал мой покой, и преподнес сувенир - большую деревянную куклу "кокэси".
Менеджер ресторана, истово искупавший грех своей официантки, мог, естественно, смириться с потерей одного клиента, если бы американец слишком расстроился из-за испорченных брюк. Но менеджер совсем не желал, чтобы о плохой работе служащих ресторана услышали от американца другие люди и перестали в ресторан ходить. Благодаря подарку было приобретено расположение пострадавшего клиента, который теперь станет отзываться о ресторане пусть не с похвалой, а, по крайней мере, с доброй иронией. Что касается ремонтников, подаривших мне произведение народного творчества, то конечно же не сожаление о причиненном беспокойстве толкнуло на проявление учтивости. Они хотели видеть меня в числе своих клиентов и, не без основания, полагали, что, когда возникнет потребность в ремонте, я непременно вспомню о них.
В отделе готового платья крупного универмага не оказалось плаща моего размера, и, сопровождаемый причитаниями расстроенной продавщицы, я направился к выходу. У самых дверей дорогу вдруг преградил служащий универмага и после непременных извинительных фраз попросил меня задержаться. Я остановился и увидел несущуюся по лестнице продавщицу из отдела готового платья. "На складе нашли плащ нужного вам размера, но плащ надо прогладить, так как он лежал на дне коробки. А пока не подниметесь ли обратно в отдел и не выпьете ли там кофе?" - продавщица выпалила это одним духом. Отказать ей было бы преступлением. Эскортируемый - а, может, конвоируемый? - продавщицей, я вернулся в ее отдел, выпил кофе и купил плащ, совсем не тот, что хотел, и значительно более дорогой, чем рассчитывал. Но воля моя была парализована властью вежливости, неодолимой, как земное притяжение, и бьющей без промаха, как самонаводящаяся ракета.
Так что же: вежливость - и впрямь черта японского характера? Ничего подобного. В шесть часов вечера огромный универмаг закрылся и сотни продавщиц потянулись к станции метро и к вокзалу. В "час пик" токийское метро и пригородная железная дорога превращаются в "движущиеся лагеря принудительного труда", как язвительно говорят японцы. Милолицые девушки, еще несколько минут назад обволакивавшие вежливостью покупателей, делаются разъяренными тигрицами в борьбе за место в вагоне. Горе вашим ногам, по которым пройдутся острые каблучки модных туфелек, горе бокам, в которые упрутся маленькие, но твердые кулачки. Стоит у вагона чуть зазеваться, и вас сметут, грубо и безжалостно, как перед линией ворот в американском футболе. Слово "извините" тут уж вы не услышите. Оно изымается из обращения не только в городском транспорте, но и на улице, в любом людном месте, если вы не клиент, а вступающий с вами в контакт японец - не продавец, и если вы "чужак", представитель незнакомой общины.
Токийская частная железная дорога, перевозящая ежедневно 5 миллионов жителей столицы, расклеивает каждый месяц в вагонах 1100 плакатов, с которых к пассажирам взывают известнейший актер театра "Кабуки" Тамасабуро, любимый болельщиками чемпион по национальной борьбе "сумо" Китаноуми и все еще популярная у японцев Мерилин Монро: "Уступайте места матерям с грудными детьми, пожилым и инвалидам!", "Не курите на платформах, хотя бы в "час пик"!", "Не кладите ноги на сидения!" "Звезда" эстрады Масако Мори - другая героиня нравоучительных плакатов - усаживает на свое место старушку и укоризненно глядит на едущих в вагоне мужчин, продолжающих сидеть. На вопрос, вежливее ли стали пассажиры городской железной дороги, заведующий отделом железнодорожной компании, ведающий связями с общественностью, честно ответил: "Я очень сомневаюсь".
Окна токийского корпункта Советского телевидения выходили на узкую улочку с односторонним движением. Помимо квартир в нашем многоэтажном доме располагались ресторан, парикмахерская и несколько контор. Жильцы и визитеры часто подъезжали к дому на такси, и мне всегда представлялась одна и та же картина.
Шоферы тормозили точно у подъезда. В результате автомобили загораживали всю ширину улочки и позади сразу же возникали "пробки". Бывало, до десятка машин выстраивалось за спиной такси. Сигналы на таксистов не действовали. Они останавливались именно там, где указывали пассажиры, хотя несколькими метрами дальше улочка делалась шире, и если бы такси останавливались там, то они никому не могли бы помешать. Таксисты аккуратно и не спеша рассчитывались с пассажирами, выказывая им исключительную вежливость. Однако она оборачивалась пренебрежением к тем людям, которые теряли время в ожидании конца проявления учтивости.
Редьярд Киплинг, пораженный, как и Лафкадио Херн, японской экзотикой, но не утративший ироничности во взгляде на нее, тоже усмотрел у японской вежливости исторические корни. В шутку Киплинг сказал, что "болезненная вежливость японцев ведет начало от широко распространенной и приметной привычки носить мечи". Многие самураи имели при себе по два меча. Японец - сама любезность потому, подтрунивал Киплинг, что те, с кем он общался, тоже были вооружены.
Суть схвачена Киплингом правильно - японская вежливость распространяется не по горизонтали, а по вертикали, причем лишь в одном направлении - снизу вверх. Те, у кого меньше мечей, денег, власти, житейского опыта, проявляют вежливость, я бы даже сказал - подобострастие, к тем, у кого мечей, денег, власти, опыта больше. И это - улица с односторонним движением. "Бусидо" - кодекс самурайской чести - четко предписывал форму поведения вассала по отношению к сюзерену: "Будьте учтивыми и вежливыми: от низких поклонов спина не сломается".
"Когда служащие какой-либо фирмы приходят ко мне обедать или ужинать,- поделился наблюдениями владелец ресторана, популярного среди бизнесменов,- я сразу распознаю, кто самый главный, кто занимает следующую после него ступеньку на служебной лестнице, кто стоит еще ниже и кто - на самом низу. Я узнаю субординацию,- объяснил владелец ресторана,- по манере их обращения друг к другу. Манера обращения выявляет даже такую маленькую разницу, как старшинство одного над другим всего на год".
Стюардесса авиакомпании "Джапан айр лайнс", летавшая с рейсами из Японии в США, дополнила рассказ ресторатора. "Если в моем салоне садятся несколько знакомых между собой американцев, мне требуется время, чтобы определить, кто из них босс,- сказала стюардесса.- Но если появляются японцы, то сразу ясно, кто наиболее влиятельный и важный: его сажают к окну, принадлежащий боссу портфель несет кто-нибудь другой, босс кланяется только после того, как поклонятся ему".
Догадаться о месте японцев в табели о рангах позволяет система личных местоимений, специальные формы глаголов, которые употребляются строго в зависимости от разницы в служебном или общественном положении собеседников. Например, местоимение "я" по-японски может быть выражено словами "ватакуси", "ватаси", "васи", "атай", "орэ", "боку", "тэмаэ", "сэсся", "сорэгаси", "ойдон". Не исключено, что мне известны далеко не все японские "я". Говоря о себе "сэсся", самурай выражал примерно следующее: "грубый тип нижайше просит о снисхождении". Женщина никогда не применит "орэ" - типично мужское слово. Старик обязательно скажет: "васи".
Японец вежлив до тех пор, пока не теряет на этом материально или морально. Когда возникает необходимость сделать выбор между вежливым поступком и получением выгоды, японец, не раздумывая, отдает предпочтение выгоде.
Это случилось по дороге из Ниигаты в Акиту. Сбросив ботинки и расположившись с ногами в мягких креслах, японцы дремали, читали, ели "бэнто" - рис, приправленный мясом, рыбой и маринованными овощами и уложенный в деревянные коробочки. Я - единственный в вагоне иностранец. На одной из остановок произошло невероятное: у вошедшей в вагон пассажирки - женщины с ребенком за спиной и с сумками в обеих руках - был билет на уже занятое место. Ни до, ни после этого случая я не слышал, чтобы железнодорожный компьютер продал два одинаковых билета.
Женщина растерянно подошла к креслу, в котором сидел молодой японец, по виду служащий. Не отрывая глаз от журнала, японец вытащил из нагрудного кармана билет и протянул его женщине. Потом сунул билет обратно в карман и будто забыл о женщине, о ее захныкавшем ребенке, о сумках, что женщина поставила в проходе, чтобы достать из широкого рукава кимоно билет. Я поднялся и жестом пригласил женщину на свое место.
Женщина испугалась и принялась отказываться от моей любезности. В вагоне повисла напряженная тишина. Пассажиры перестали читать, есть и уставились на меня. Молодой японец, подле которого стояла женщина, опустил журнал и тоже посмотрел в мою сторону. Сесть я уже, разумеется, не мог. Чуть ли не силой заставил женщину занять мое кресло. Тишину нарушили голоса. Японцы, наверное, не ожидали, что я могу понять их, и громко заговорили между собой: "странный он какой-то, отдал свое место", "чего с него взять, иностранцы, они ведь "чокнутые". Кто-то прыснул от смеха. Во взглядах, обращенных ко мне, я читал удивление, насмешку или жалость, какую испытывают к безнадежно больному человеку. Я поспешил уйти из вагона.
Какой же логикой руководствовались, по моему предположению, находившиеся в вагоне японцы?
"Я заплатил за билет и занимаю место, согласно билету,- рассуждал наверняка каждый из них.- Поэтому разве обязан я отказываться от того, что принадлежит мне по праву? Ошибку допустила железнодорожная компания, следовательно, она - и никто другой - должна нести материальную и моральную ответственность, терпеть из-за ошибки урон".
Вообразим, однако, что женщина, вошедшая в вагон с ошибочно проданным ей билетом, - жена президента какой-нибудь фирмы, а в вагоне ехал сотрудник той же фирмы, знавший супругу президента в лицо. Словно тугой пружиной выбросило бы этого японца из кресла. Он мобилизовал бы весь запас изысканных выражений, чтобы убедить женщину занять его место, помог бы снять со спины ребенка, уложил бы на полку сумки да еще сбегал бы в буфет за чаем или соком.
Японская вежливость - не только расчетливая угодливость ради прибытка, а и обдуманное миротворчество во имя соблюдения общинного согласия или предупреждения "потери лица". Японский язык прекрасно приспособлен к выражению подобного рода вежливости.
Японцы чураются говорить "нет". Это вежливость по-японски - пусть нерешенной останется проблема, но зато не исчезнет гармония. "Я прекрасно понимаю ваше идущее от сердца предложение, но, к несчастью, я занимаю иное положение, чем вы, и это не позволяет мне рассмотреть проблему в нужном свете, однако я обязательно подумаю над предложением и рассмотрю его со всей тщательностью, на какую способен". Слыша такую тираду, невольно проникаешься симпатией к собеседнику и с легким сердцем соглашаешься ждать итога "тщательного обдумывания" проблемы. Но ждать можно до второго пришествия, поскольку в действительности японец сказал "нет". Американцы вполне обоснованно ехидничают: "Поступать можно трояким способом - правильно, неправильно и по-японски".
В японском языке глагол стоит в конце фразы. Увидев реакцию на первые слова, говорящий располагает временем учесть ее и, скажем, смягчить фразу, если она прозвучала в начале слишком жесткой, применив соответствующий глагол. Говорящий имеет возможность даже полностью изменить первоначальный смысл фразы, поставив в конце отрицание. Видимо, за это и назвал японский язык "языком дьявола" очутившийся в Японии в XVI веке миссионер-иезуит Франсис Ксавье.
Понимаемая по-японски вежливость заставляет избегать ясных, хорошо аргументированных заявлений. Вместо них японец пускает в ход обрывки фраз, жесты, взгляды, употребляет косвенные двусмысленные высказывания, призванные не передать собеседнику свои мысли, а почувствовать его настроение, выяснить его позицию. Способность дознаться посредством такой беседы о чужих намерениях, чтобы подладиться к ним или, наоборот, им противостоять, не уронив при этом достоинства противоположной стороны, считается у японцев важным качеством. Оттого-то Япония и получила наименование "котоагэсэну куни" - "страны, где люди не спорят". Лауреат Нобелевской премии в области физики Хидэки Юкава с горечью говорил, что когда он размышлял о физических проблемах, то делал это не на японском, а на английском языке.
Мне рассказали о таком случае. Заведующего сектором большой фирмы внезапно перевели во второстепенный отдел. Заведующего оставили в прежней должности, но нельзя было не догадаться, что это - понижение. Он решил обратиться за разъяснением к директору, с которым находился в дружеских отношениях. Когда заведующий пришел к директору домой, его провели в кабинет, где уже был сервирован чай. Гость пил чай и в ожидании директора оглядывал комнату. В "токонома" - нише, предназначенной для декоративной вазы, картины или икебаны,- заведующий увидел выписанные художником-каллиграфом на бумажном листе иероглифы: "Терпение - сокровище на всю жизнь". Постепенно к нему стало возвращаться спокойствие. Ему показалось, что он очнулся от долгого сна. Вошел директор. Заведующий находился уже в умиротворенном состоянии и не стал предъявлять претензий. Они спокойно поговорили о малозначащих вещах и разошлись, оставшись друзьями. Заведующий с энергией взялся за работу на новом месте и по прошествии нескольких лет вернулся с повышением в ведущий отдел.
Японцам неведома поговорка: "Ласковый теленок двух маток сосет". Аналогичного результата они добиваются вежливостью, которая в сфере обслуживания - не что иное, как экономическая категория, содействующая повышению прибыли, а в деловых взаимоотношениях - способ сохранить гармонию, что тоже оборачивается, как уже рассказывалось, изрядной выгодой.

1 глава

- Что за люди японцы? - часто спрашивают у меня. Однажды я ответил на вопрос рассказом об инженере, который выполнял срочное производственное задание и целую неделю на 3-4 часа задерживался по вечерам в конструкторском бюро. Когда работа была завершена, инженеру разрешили уходить домой раньше обычного. На третий день инженер услышал от своей матери: "Прошу тебя, иди в кино, в бар, куда угодно, но только не возвращайся так рано. Соседи начинают плохо о тебе думать, а мне трудно объяснить им правду". Инженер не сделался завсегдатаем увеселительных заведений. Он попросту отказался от вполне заслуженных "отгульных" часов.
- Странные они какие-то,- убежденно резюмировал мой рассказ собеседник, интересовавшийся, что за люди японцы.
Чтобы получить японские водительские права, я сдавал в Токио экзамен по правилам дорожного движения. В экзаменационном билете среди других вопросов значился и такой: "По вашей вине случилось дорожно-транспортное происшествие, в результате которого повреждены автомашины. Что вам следует предпринять?" Были приведены варианты ответа: "1. Сообщаю в полицию. 2. Сообщаю в полицию и договариваюсь с пострадавшими о возмещении ущерба. 3. Договариваюсь с пострадавшими о возмещении ущерба и не сообщаю в полицию". Экзаменатор - полицейский офицер - предложил определить, какой из ответов правильный. Я указал, естественно, на первый: "Сообщаю в полицию". Экзаменатор недоуменно пожал плечами и ткнул пальцем в третий: "Договариваюсь с пострадавшими о возмещении ущерба и не сообщаю в полицию". Именно этот ответ, по японским понятиям, был верным.
Из сибирского города Шелехов корреспондент прислал в Москву в редакцию радиорепортаж о визите в городской совет делегации японского города-побратима Нэагари. Глава делегации - мэр Нэагари - начал свое приветственное слово с того, что попросил председателя исполкома выделить для него место на городском кладбище. "Я не собираюсь сию минуту умереть,- поспешил объяснить японский мэр, заметив, как вытянулись лица у присутствовавших,- но и вечно жить невозможно. Я хочу,- привел корреспондент дальнейшие слова мэра,- чтобы мой прах покоился здесь и чтобы этим самым наши побратимские связи укрепились еще больше".
- Слишком мрачный юмор для репортажа на тему о дружбе,- вынес приговор редактор и отправил информацию в мусорную корзинку.

Но о Японии рождаются легенды вредные и даже опасные, и одна из них - легенда о необыкновенном японском трудолюбии.

"Японское трудолюбие! - кричит газетчик. Японское трудолюбие! - кричит карманщик. Японское трудолюбие одним прыжком перемахнуло через море. В Англии читают лекции о японском трудолюбии! В Германии ставят пьесы о японском трудолюбии... Все о нем говорят, но никто его не видел. Все о нем слышали, но никто не встречал..."
Мне кажется, весьма правомерно таким образом перефразировать цитату из Сосэки Нацумэ.
А в самом деле, кто видел японское трудолюбие? Кто его встречал?
Некоторое время назад крупная японская газета "Асахи" задалась целью выяснить, как японцы распорядились бы своим временем, будь у них возможность выбирать занятие. Лишь два процента опрошенных заявили, что отдали бы часть своего времени труду. Остальные 98 процентов, перечислив самые разные способы времяпровождения, о труде так и не вспомнили.
Организаторы исследования поставили перед опрашиваемыми и такой вопрос: во имя чего они трудятся? Оказалось, что только 5,8 процента японцев трудятся, чтобы приносить пользу обществу. Подавляющее же большинство назвало труд "неизбежным злом". Вспоминается точное наблюдение современного японского публициста Такэси Кайко: "Правило японского чиновника: не отдыхать, не опаздывать и не работать".
Да и откуда в классовом обществе взяться любви к труду? Недаром в японской народной песенке поется:
Рис толочь в муку для теста -
Невеселая работа:
Бей пестом, а сам не пробуй! -
Сердце жжет от злобы!
Народ может не знать, но он чувствует. Вряд ли безвестный автор песенки был знаком с основами политической грамоты, однако интуитивно он выразил в незатейливых строках верную мысль: подлинное трудолюбие возможно, если работа является содержательной, творческой, если результатами труда пользуются сами же работники.
"Около шестидесяти процентов населения Токио ютится в домишках, похожих на клетки для птиц,- написал публицист Такэси Кайко.- ...Стены в таких домах тонкие, фундаменты хлипкие - такое сооружение сотрясается от каждого проезжающего мимо грузовика или самосвала. За тонкими окнами,- продолжил Кайко,- нескончаемый шум, загрязненный воздух, выхлопные газы. И трудно становится понять, для чего они служат: то ли чтобы проветривать комнату и выпускать наружу застойный воздух, то ли чтобы впускать внутрь еще более загрязненный воздух улицы. Внутри "птичьих клеток" ревут младенцы, кричат женщины, воздух пропах запахом пеленок. И господин Рип ван Винкль - такое иносказательное имя дал Кайко японцам - в субботний или воскресный день медленно встает со стула, выходит на улицу и никем не понукаемый отправляется в свой офис".
Писателю вторит экономист.
"Куда бы вы ни поехали или ни пошли, чтобы отыскать место для отдыха, везде все будет переполнено,- свидетельствует важный чиновник из японского правительственного Управления экономического планирования.- И поскольку вы так и не найдете, чем вам заняться в выходные дни, почему бы не отправиться на работу?"
Возникает закономерный вопрос: если это не трудолюбие, то что?

Огромный автобус с музейными люстрами в салоне совсем не вязавшимися с современными стремительным" линиями автобусного кузова, с телевизором под потолком и с огромным холодильником для дорожной закуски за последним рядом кресел осторожно пробирался по узкой проселочной дороге, едва не задевая каменных и глинобитных оград, за которыми виднелись крестьянские дома. Токийский клуб иностранных журналистов организовал для своих членов поездку по сельской Японии. Судя по карте, с которой сверялся шофер, нужная нам деревня находилась где-то рядом, но отыскать ее никак не удавалось Наконец сопровождавшая нас девушка-гид туристской фирмы воскликнула: "Приехали! Приехали! Вот граница деревни!"
Я посмотрел в том направлении, куда показывала девушка. От видневшегося впереди горбатого мостика уходила в обе стороны заросшая кустарником канава, в котором громоздились сваленные в кучу поломанная старая мебель останки каких-то сельскохозяйственных орудий, тряпье строительный мусор.
Канава считалась территорией за пределами деревни-общины, а все, что находится вне ее, в представлении японцев - чужое, почти враждебное, не заслуживающее ни внимания, ни заботы.
К чужим позволительно выкинуть ненужную рухлядь и чучело бога болезней, чтобы хворь убралась из деревни. К чужим можно изгнать сельскохозяйственных вредителей и прочие напасти - словом, поступить так, будто мир обрывается на границе общины. И наш автобус, перевалив через мостик, казалось, действительно переехал границу.

День сник, крестьяне спустились наконец с крыши. В самой просторной комнате был накрыт ужин. Семья, которой принадлежал дом, и соседи-помощники расположились на циновках. Перед гостями на лаковых подносиках стояли пузатые керамические графинчики с подогретым сакэ - рисовой водкой и рюмки-наперстки. Закуска, радовавшая глаз изысканной красотой, но вызывавшая большое сомнение с точки зрения сытности, была разложена по керамическим тарелочкам, тоже расставленным на подносиках. Филигранно нарезанные белые и густо-синие ломтики маринованной редьки и баклажана и изящно выгнувшиеся жареные тушки маленьких рыбок очертаниями своими повторяли форму тарелочек. В глубоких пиалах снежно белел рис.
После закуски хозяйка внесла "набэ" - большой чугунный котелок - и поставила его в центре комнаты на тлевшие угли. Когда вода в котелке стала закипать, каждый при помощи "хаси" - деревянных палочек для еды принялся подхватывать с большого круглого блюда тонко нарезанные ломтики сырого мяса, окунать их на несколько секунд в кипящую воду, затем макать в острый соевый соус в блюдечке и отправлять в рот. "Тофу" - соевый сыр и зелень бросали в "набэ" надолго. Это был гарнир к мясу.
Подобным образом - из одного на всю ужинающую компанию "набэ" - я ел и в Токио, в ресторанах японской кухни, но только здесь, в глухой деревне, мне открылся внутренний смысл коллективной трапезы. Сидевшие вокруг "набэ" люди выглядели одной большой семьей. Каждый кормил себя сам, но делал это одновременно со всеми, пользуясь общим котлом. Только что крестьян объединял труд. Сейчас связал "набэ".
Месяц-полтора спустя расцветет сакура и эти же крестьяне кружком рассядутся под вишнями и будут любоваться нежно-розовыми цветами, будто пушистым легким покрывалом укутывающими все до единой веточки вишневых деревьев. Крестьяне тоже ощутят общность, как и во время ужина вокруг "набэ", но теперь - через эстетическое сопереживание.
Чужих меж нами нет!
Мы все друг другу братья
Под вишнями в цвету,-
говорится в знаменитом японском трехстишии.

В старом японском крестьянском доме, где, казалось, сами годы отполировали до блеска деревянные полы, а некогда белые бумажные "сёдзи" сделались пепельными, словно их коснулись тени ушедших поколений, я увидел живую иллюстрацию общинных отношений. Чувство, именуемое словом "ниндзё", что означает жалость, заботу, любовь между родителями и детьми, распространилось на соседские взаимосвязи. И в результате соседи стали испытывать "гири", то есть потребность выполнить долг признательности друг перед другом.
Чувство "гири" возникает не только в деревенской соседской общине. Учащиеся школы, выпускники-одногодки университета, служащие фирмы, работники завода, цеха, бригады составляют общины, в которых тоже господствует "гири".В производственных рамках отношения "ниндзё" - "гири" превращаются в экономическую категорию.
- Скажите, пожалуйста, где у вас склад для хранения кормов? - спросил я крестьянина, о хозяйстве которого снимал телевизионный репортаж. Хозяйство представляло собой два длинных одноэтажных сарая. В них содержались 50 тысяч кур-несушек.- Не вижу я и места, где вы держите снесенные курами яйца? - допытывался я.
- Зачем мне склад, если кормов - лишь суточный запас? - ответил крестьянин вопросом на вопрос.
- Чем же вы собираетесь кормить кур завтра? - не унимался я.
- Завтра корма привезет господин Хосода. Он специализируется на них,- сказал крестьянин.
- А если не привезет? - предположил я.
- То есть как не привезет? - переспросил крестьянин с интонацией, будто я усомнился в неизбежности восхода солнца.
- Ну, вдруг умрет! - решил я смоделировать экстремальную ситуацию.
- Жена господина Хосоды привезет.- Крестьянин говорил со снисходительной уверенностью гроссмейстера, разбирающего для любителя шахматную партию.
- Жена будет хоронить мужа! - стоял на своем я.
- Сын господина Хосоды привезет.- Для крестьянина это было очевидней таблицы умножения.
- Сын уедет на похороны тоже!
- Сосед господина Хосоды привезет.
- У вас, что же, такой строгий подписан контракт с господином Хосодой? - спросил я.
- Зачем нам контракт? - удивился крестьянин.- Господин Хосода,- разъяснил он,- пообещал мне привозить корма каждый день.
- Ладно,- сдался я, но вспомнил, что в хозяйстве нет помещения для хранения и готовой продукции - яиц, и поинтересовался причиной этого.
- Оптовая фирма забирает,- ответил крестьянин и, предвидя мои следующие вопросы, добавил: - Забирает каждый день и никогда не подводит. Забирает тоже без контракта.
Отношения, определяемые чувством "гири", оказываются в Японии прочнее, чем писаные контракты. Во всяком случае, подобные отношения с успехом заменяют контракты. И в промышленности тоже.